Kiss with a fist

Take from me whatever you want, whatever you need

But lover, please stay with me

Lover, Please Stay, Nothing but Thieves

      Не сказать, чтобы в жизни Ремуса что-то по-настоящему поменялось. Решив остаться в Великобритании, он снова устраивается на маггловскую работу, лишь изредка делясь своими знаниями с теми немногими (в основном, молодыми учёными), которые наслышаны о загадочном профессоре Люпине и отправляются на его поиски. Квартирка в пригородах Лондона не больше той, которую он снимал начинающим лекарем, но это Ремуса не тревожит. Сказать по правде, его вообще ничто больше не в силах задеть.       Наверное, вот оно — самое внушительное изменение.       Это произошло совсем незаметно, поначалу он даже внимания не обратил, просто продолжал по инерции двигаться дальше, как привык, пока в один из особенно погожих сентябрьских дней вдруг не понял, насколько же легче ему стало дышать. Просто от осознания того, что Сириус невиновен, что он свободен, что он... где-то. Писать ему Ремус не осмеливается, оправдывая себя тем, что сову могут перехватить, что является разумным поводом для опасения, но всё равно, даже если бы было можно, он бы не знал, как начать письмо.       «Привет, Бродяга, прими мои поздравления и прости, что считал тебя предателем и оставил гнить в Азкабане»?       «Каждый вечер я поглаживаю свежие шрамы от ран, которые ты мне оставил в ту ночь, и думаю о тебе»?       «Спасибо, что ты вернулся»?       Ремус и правда думает о нём так часто, что как будто вообще не перестаёт. После работы, вернувшись домой, он полюбил заваривать себе чай и усаживаться у окна (телевизора в квартирке всё равно нет), высматривая в сковавшем улицы сумраке большого чёрного пса. Просто глупая мечта — конечно, Сириус не знает, где он живёт, даже Дамблдор не знает, хотя они поддерживают довольно активную переписку, пусть, конечно, и не такую бурную, как с Северусом. Это вышло уж как-то совсем случайно — но, когда одна из школьных сов постучала к нему в окно, Ремус, конечно, не мог её не впустить, а она отказалась улетать без ответного письма, так что пришлось нехотя нацарапать пару строк, не слишком-то ожидая, что завяжется переписка... но невольно радуясь, когда это произошло.       Всё-таки за прошедший год Ремус успел изрядно отвыкнуть от одиночества.       Однако осознание невиновности Сириуса так плотно наполняет его надеждой (словно воздушный шарик — гелием), что переписки и коротких разговоров с незнакомцами на работе вполне хватает. Тем более, Ремус старается занять себя делом, сделать кое-какие накопления в предчувствии, что скоро ему будет не до того. Временами он подрабатывает на складе — это очень кстати, ведь там есть подвальное помещение, куда никогда никто не заходит. Ремус запирает себя там по полнолуниям — ну, первые пару месяцев. Пока Снегг не начинает без разрешения, даже не предложив, как само собой разумеющееся, присылать ему порции волчьего зелья перед полнолунием. Единожды остыв, оно утрачивает толику своих сил, так что, даже разогревая его снова для употребления, Ремус на одну ночь становится не самым спокойным волком. Он мечется из спальни в кухню, поскуливает, скребётся в дверь. Соседи, наверное, думают, что он держит плохо воспитанного пса, но даже это лучше обычного обращения и безрассудной ярости, от которой просыпаешься в подвале с синяками по всему телу и едва можешь заставить себя одеться, доползти до дома.       Поэтому Ремус принимает этот нежданный дар — но нехотя, с чувством вины. Как бы он ни старался вести себя по-взрослому, в груди у него жарко жжётся жажда найти виноватого в том, что всё вышло так, как вышло — кого угодно, кроме самого себя. Снегг — отличный кандидат на эту роль, и пусть всё, о чём они говорили, когда Ремус уезжал из Хогвартса, справедливо, силы всё равно подтачивает маленькое ехидное «ах, если бы». Сириус потерял столько лет впустую...       Они оба потеряли.       Старые кошмары становятся ярче, но у них больше нет прежней силой. Даже просыпаясь беспомощным и взмокшим, запутавшимся в простынях, Ремус может прошептать себе под нос: «Сириус невиновен». После стольких лет это звучит почти как шутка. Что, значит Питер? Вправду Питер? Но Ремус видел его своими глазами и говорил с ним, на этот раз сомнений быть не может, и кулаки у него в который раз сжимаются от бессильной злобы — ах, если бы он мог найти паршивца и раздавить его собственными руками! Но очередное «ах, если бы» разбивается о жестокую реальность — согласно источникам Альбуса, Хвост давно уже не в Британии. Его след потерян, но он, несомненно, отправился к единственному, кто может уберечь его от гнева друзей. А уж о том, на что способен Волан-де-Морт, обретя такого верного слугу, Ремусу рассказывать не надо.       Он видит это каждую ночь, во сне.       Вскакивает, брызнув кровью из прикушенной губы, спотыкается и валится на пол с грохотом, остаётся лежать, вжавшись щекой в ковёр, и повторяет себе, как молитву, как заклинание, вызывающее патронуса: «Сириус невиновен, Сириус невиновен, Сириус...» — пока не заснёт прямо там, слаще и крепче, чем в постели. Пусть всё уже не будет как раньше, но, может быть, хотя бы что-то…       Ремус не удивлён, когда однажды вечером перед ним появляется, плеснув серебряным крылом, патронус Дамблдора. Всего год прошёл, но, когда речь идёт о Тёмном Лорде, невольно ждёшь от него невиданной скорости и мрачнейших из дел. Смерть студента... и в центре всего снова оказался Гарри... Ремус болезненно поджимает губы, привалившись к столу (патронус застиг его за готовкой), и внимательно прослушивает сообщение до конца, который застаёт его врасплох. Альбус просит его переместиться в дом отца и сообщает, что отправит туда Сириуса — не самое надёжное убежище, но сгодится, чтобы переждать там несколько дней, которые понадобятся, чтобы собрать Орден.       Значит, несколько часов — и они встретятся снова... Ремус так усердно борется с этим странным чувством в груди, составленным из сладкого томления, предвкушения и слепого ужаса, что пропускает момент, когда патронус тает в воздухе. Ни в коем случае нельзя медлить — не теряя времени, едва вспомнив выключить плиту, Ремус скидывает в сумку немного вещей и трансгрессирует прямо на порог отцовского дома, который за этот год переступал всего единожды.       Лайелл, конечно, ни о чём ещё не знает и вовсе не ждал прихода сына. У Ремуса сердце сжимается от того, как он постарел и осунулся — и каким чудом в нём ещё теплится жизнь, хотя матери давно уже нет? Что ж, видимо, это безнадёжное ожидание у них семейное. К счастью, Лайелла давно звали погостить старые друзья с континента. Ремус кое-как убеждает отца (безнадёжного домоседа) принять приглашение немедленно, помогает ему собрать чемодан, объясняет, к чему такая спешка, не вдаваясь в подробности. Достаточно того, что скоро в Великобритании будет опасно, поэтому лучше ему переждать тяжёлые времена на южных берегах. Добраться до порта можно на «Ночном рыцаре», а уж как сесть на корабль без билета отца (как и любого волшебника) учить не надо.       Единожды приняв решение, Лайелл бывает неколебим как скала: он тяжело кряхтит, но собирается без промедлений и не колеблется, задумавшись, не остаться ли. Только замирает перед дверью, когда всё уже сказано и вещи уже болтаются рядом с ним на невидимой привязи, словно не решается шагнуть за порог.       — Сынок... разве ты не хочешь поехать со мной?       — Я не могу, — лаконично отвечает Ремус. — Понимаешь, я и без того слишком долго бежал — думаю, самое время остановиться и встретиться с угрозой лицом к лицу.       Сказать по правде, отец ему гораздо менее близок, чем старые ирландские профессора, с которыми он провёл за ежедневными беседами и увлекательными дискуссиями почти десять лет. Отец не знает многого о его друзьях, потому что никогда ими не интересовался (за это отвечала мать), и ему куда занятнее возиться с боггартами, чем пытаться поддержать разговор с сыном, сколько бы им обоим ни стукнуло лет. Даже в Хогвартсе они учились на разных факультетах, если, конечно, это имеет значение. Когтевран не бросается навстречу опасности с распростёртыми объятиями. У отца есть все причины не понимать, однако его морщинистое, усталое лицо вдруг расплывается в искренней, даже несколько озорной улыбке:       — Я всегда знал, что гриффиндорец — горе в семье. Но чему я удивляюсь? Ты — настоящий сын своей матери, Ремус. Ты, наверное, не помнишь её такой, но она тоже была способна на многое, чтобы защитить свою семью.       Они прощаются при тусклом свете свечи — с неловкой отстранённостью пожимают друг другу руки, а потом, вдруг позабыв неуверенность и несмелость, обнимаются крепко, и Ремуса сбивает с толку, сбивает с ног та яростная любовь вкупе с желанием защитить, которые он вдруг испытывает к отцу. Может быть, если они оба ещё будут живы, когда война закончится... Пообещать что-нибудь? Достать изо рта, как фокусник из шляпы, вереницу пёстрых, ничего не значащих слов? Но момент уже упущен, и Ремусу остаётся смотреть в окно за тем, как отец ковыляет в сторону дороги и поднимает руку, вызывая волшебный автобус. Лишь когда «Ночной рыцарь» исчезает из виду, возвращается жажда лихорадочной деятельности.       Не зная, как скоротать оставшиеся часы, но уж точно не желая ложиться спать, Ремус носится по дому как ужаленный. Бегом отправляется в последний ещё не закрывшийся магазин в округе — наверняка Сириус будет страшно голоден, когда здесь появится; заправляет кровать в гостевой комнате и достаёт по памяти самые мягкие подушки, самые тёплые одеяла с полок, куда они были помещены, наверное, ещё чуткими руками матери. Кто знает, как давно Бродяга не спал на нормальной человеческой кровати? Пушистые полотенца, пару пузырьков с шампунями и душистое мыло в ванную... Ремус пытается придумать что-нибудь ещё, чтобы ему угодить, и болезненно кривится от каждой приходящей в голову идеи — все они напоминают об ужасах, которые Сириусу пришлось пережить.       Давно уже перевалило за полночь, а Ремус всё продолжает суетиться, правда, делать ему больше нечего, поэтому он просто шныряет лестницами и коридорами дома, в котором уже много лет не ночевал. Успел отвыкнуть от того, как ветер свистит в трубе и как жалобно скрипят под ногами половицы. В самый тёмный час кажется, что здесь правят бал призраки: людей, давно прожитых дней, неисполнившихся желаний. От этих мыслей у Ремуса дыбом встают волоски на задней стороне шеи, и он спешит назад, на кухню, к мерцающему, нетвёрдому свету свечей; раньше в доме было электричество, но отец вовсе перестал им пользоваться после смерти матери, разбил все лампочки и повыдирал из стен провода. Устроившись за столом, Ремус накладывает на колеблющееся на сквозняке пламя сдерживающее заклятие — и это вместо того, чтобы захлопнуть приоткрытую дверь, закрыть распахнутые окна.       За окном собирается буря — тучи давно уже закрыли лунный огрызок, а ветер всё усиливается. Что-то страшное грядёт — и Ремус знает, что он должен бояться, но у него никак не выходит. Здесь, на пороге войны и смерти, ему так спокойно, как не было уже много лет. Глаза слипаются — он невольно роняет голову на сложенные на столе руки и, видимо, забывается некрепким сном, потому что его приводит в себя только тихий звук шагов. Или, может быть, это ему тоже снится? Ремусу не хочется открывать глаза и проверять, он предпочёл бы тешить себя иллюзией как можно дольше, но тяжёлая, мохнатая голова ложится ему на колени, и сон проходит мгновенно.       Забыв обо всём, Ремус падает перед псом на колени и обхватывает его покрытую колтунами шею. Неважно, хватило бы на это смелости, если бы на месте зверя был человек. Они оба, кажется, довольны сложившимся положением дел — Бродяга облизывает ему лицо и волосы, полузабытое чувство щекотки заставляет Ремуса хихикать в голос, и он снова и снова прижимается щекой к морде пса, еле слышно шепча ему на ухо глупые сентиментальности, которые ни за что не стал бы произносить в полный голос.       Вскоре пёс пыхтит ему в лицо, напоминая, что устал, и Ремус, спохватываясь, подскакивает на ноги.       — Да, конечно! Я тебе всё подготовил, — пёс недоумевающе склоняет голову к плечу. — Ну, полотенце в ванной, если захочешь помыться, постель, чистую одежду — правда, это моего отца, она тебе может быть широковата, — даже на невыразительной морде пса читается такое искреннее удивление, что Ремус смущается, опускает глаза. — Я не знаю, нужно ли тебе всё это. Но если нужно — всё готово. Пойдём, я тебя провожу.       В узких коридорах большому псу откровенно тесно, но перевоплощаться он не спешит — может быть, тоже стесняется, если, конечно, не затаил обиду. Ремус бы ни капли этому не удивился и не стал бы судить. Опасаясь, что его присутствие может быть неприятно, он спешит показать, где на втором этаже ванная, а где гостевая спальня, и не сводя со пса, пожалуй, слишком напряжённого взгляда, предлагает ему располагаться с комфортом.       — Внизу есть всё для сэндвичей, а если я тебе понадоблюсь, я буду в соседней комнате, хорошо? — почему-то ему становится мучительно стыдно, но большой чёрный пёс, скользнув вдоль его ноги, тычется влажной мордой в раскрытую ладонь, и Ремус больше не может, не хочет сдерживать расцветающую на его лице широкую улыбку. — Добро пожаловать домой, Бродяга. Добро пожаловать домой.       Конечно, невозможно сразу заснуть после такого бурного вечера. И пусть небо на востоке уже сереет, Ремус лежит под ворохом одеял с широко открытыми глазами, прислушиваясь к малейшему шороху за стеной и гадая, что делает Сириус. Получилось ли у него уже задремать? А если постучаться? Попроситься если не лечь с ним рядом, то хотя бы просто посидеть в кресле, наблюдая, как он спит, пытаясь поверить, что это и в самом деле не сон. Когда шорохи затихают, а Ремус окончательно понимает, что заснуть ему не суждено, он и вправду поднимается с кровати и проскальзывает в коридор.       Дверь в соседнюю комнату оказывается приоткрыта. Если жадно приникнуть к щёлочке глазом, в полумраке, вызванном уже не отсутствием солнца на небосклоне, но тяжестью закрывающих окно тёмных штор, можно различить силуэт человека, разметавшегося по кровати. Он очень худ — Ремус и правда почувствовал под шкурой у пса выпирающие рёбра, когда гладил его всего несколько часов назад. Чёрные волосы спутались колтунами точно так же, как чёрная шерсть. Под глазами залегли не то тени, не то синяки, а ещё ниже расположилась ещё не борода, нет, но уже густая и всё ещё колючая щетина. Как же он постарел... и каким уставшим, каким больным кажется в темноте…       Ещё немного — и Ремус бы не сдержался: проскользнул бы в комнату, сел бы у изголовья, прислушиваясь к натужному дыханию, карауля беспокойный сон. Но слишком уж жжёт стыд, поэтому, плотно прикрыв дверь, чтобы не поддаться искушению и не разбудить нечаянно, Ремус спускается на кухню. Там он проводит несколько часов, суетливо готовя все блюда, которые, как он может вспомнить, Сириусу некогда нравились. Всё, что вчера было куплено в магазине, осталось нетронутым — значит, проснувшись, Сириус будет голоден как... как большой чёрный пёс! Ремус помешивает, нарезает и запекает, вовсе не чувствуя усталости, пока не заканчивает и не бросает взгляд на часы. Надо же, и полдень уже минул, а Сириус ещё не проснулся — или, по крайней мере, не спустился.       Зато Ремус уже валится с ног. Нацарапав записку с пожеланием приятного аппетита, он тяжело поднимается по лестнице и, постояв пару минут у закрытой двери, надеясь уловить за ней шевеление, в конце концов сдаётся; едва очутившись в своей комнате, валится на кровать, забываясь неподъёмным и серым сном без сновидений, который лишь однажды нарушает едва уловимый фруктовый аромат.       Когда он просыпается, часы показывают восемь вечера, но Ремус чувствует себя таким разбитым, будто только на минутку прикрыл глаза. Сонно щурясь, он ощупью продвигается к ванной и с радостью замечает там следы чужого присутствия — пропавшую одежду, влажное полотенце, пару застрявших между лезвиями бритвы волосков. Он и сам ополаскивается и моет голову, чистит зубы и надевает чистые, маггловские вещи (из волшебных у него осталась всего пара потёртых до неприличного мантий), прежде чем спуститься. Еды на тарелках заметно уменьшилось, и Ремус, довольно кивнув сам себе, принимается раскладывать оставшееся по контейнерам, которые до этих пор пылились на дальней полке в шкафу. Звук чужого голоса застаёт его врасплох, заставляет резко обернуться:       — Ты проснулся, — констатирует Сириус. Выглядит от получше, а сбритая борода будто заставила его помолодеть лет на десять... точнее, на четырнадцать. Точно на четырнадцать. Не замечая морщин, Ремус с удивлением и едва ли не отголоском страха вглядывается в до боли знакомое лицо и мучительно не знает, что сказать. Минуты тянутся, и Бродягу явно забавляет его смятение, но в конце концов Ремус находит в себе силы отвернуться и выдавить:       — Тебе понравилась еда?       — Да, всё было очень вкусно, — спешит заверить его Сириус. Правда, потом он с насмешкой уточняет: — И где же милая жёнушка, которая всё это приготовила? Или... милый муженёк?       — Курит трубку на крыльце, — отбривает Ремус и невольно усмехается, когда слышит, что Бродяга и правда обернулся. — Там никого нет, можешь не проверять. Я сам всё это приготовил перед сном.       — Я смотрю, в тебе кроется масса талантов, Лунатик, — фыркает Сириус. — Но при этом ты так и не обзавёлся семьёй? О, Лили была бы разочарована, — от того, как походя и легко он говорит об этом, по спине у Ремуса, столько лет отчаянно пытавшегося вытеснить из своей жизни всё, что могло напомнить о прошлом, пробегают мурашки, каждая — размером с галлеон. — Что, я тебя задел? — продолжает допытываться заметивший это Бродяга. — Прошу, утешься тем, что тебе не пришлось провести в Азкабане двенадцать лет за её убийство.       Да, на нежное воссоединение можно было и не рассчитывать. Ремус говорит себе, что на месте Сириуса он тоже был бы ужасно зол, и это на время помогает приглушить разгорающийся в груди огонь. Обернувшись, заставив себя без страха и стыда вглядеться в пышущие жаром глаза напротив, Ремус как можно спокойнее отвечает:       — Нам и правда нужно это обсудить. Я хотел бы принести свои извинения…       — Извинения? — взревев, Сириус со всей дури опускает на стол сжатый кулак. От тонкой насмешливости в нём мигом не остаётся ни следа — его ярость опаляет как пламя, если наклониться к нему слишком близко. — Чёрта с два! И это всё, что ты хочешь мне сказать?       — А что ещё ты хочешь услышать? — Ремус, которому стоит большого труда сохранять спокойствие, подходит ближе вопреки всему, что ему внушает инстинкт самосохранения. Зря, конечно — в следующий момент Сириус делает ещё один шаг навстречу, и воздух между ними начинает гудеть от жара, как в горне или в хорошо прогретом очаге.       — Я хочу знать... как ты мог поверить, что я на такое способен? Как ты мог не усомниться в том, что они говорили? Я — предать Джеймса и Лили..? Я — попытаться убить Гарри..?       — Пойми и меня тоже, — ещё шаг — и они оказываются напротив, лицом к лицу, так близко, что ничего не стоило бы дотянуться, провести по щеке рукой. — Твоё поведение выглядело крайне подозрительно. Я думал, что, вешая на меня всех собак, ты хочешь отвести от себя подозрения. Хотя, сказать по правде, Джеймс никогда и ни в чём тебя бы не заподозрил…       — А тебя? — так мог бы реветь настоящий лев, запертый в тесной клетке. Ремус прижмуривается и думает: вот оно. Сейчас он меня ударит. Должен ли я ударить его в ответ? Что я должен делать? Что я могу? Что я... хочу?       Он уже довольно давно не задавал себе этот вопрос.       — Разве ты не помнишь, что наговорил мне на пляже? Ты убедил Джеймса, что предатель — это я. Ты и Лили бы убедил, — рвано выдыхает Ремус. — Но, наверное, она одна видела во мне человека…       В следующий момент Сириус всё-таки не выдерживает и хватает его за воротник рубашки, хорошенько встряхивает, и каждый кусочек кожи, которого неосторожно касаются его костлявые пальцы, словно бы покрывается ожогами, но даже опустить взгляд не выходит — только пялиться на Бродягу во все глаза.       — Как же ты не понимаешь! Всё это — дело рук Питера. Это он повторял мне, что ты представляешь угрозу. Он боялся тебя... Говорил, что вы с Нюниусом всегда были близки, — да, несомненно, это для него было отличной возможностью припомнить то полузабытое лето, когда Ремус получал письма от загадочного отправителя, откопать полуистлевший секрет и выволочь его на свет, не стесняясь зловония... И это Питера считали несообразительным, туповатым. Сам Ремус тоже порой считал, забывшись, не говоря уже об остальных. Неразлучная парочка, Поттер и Блэк, ни во что его не ставила. И вот... Горькая, кривая усмешка изламывает лицо, а Сириус смотрит на неё с искренним удивлением, так что приходится объяснить:       — Пока ты гонялся за мной, а я гонялся за тобой, он мог действовать без опаски. Никто из нас никогда бы на него не подумал — он прекрасно знал, как все мы к нему относимся. Каким же я был дураком… — Ремус недоверчиво покачивает головой, словно бы поражаясь собственной недогадливости. И мягко, как можно мягче (в этой шелковистости прячется, однако, несломимый, не стальной так алмазный стержень укора) заканчивает: — Но я никогда бы не стал подозревать тебя, если бы ты не открыл на меня охоту. Выходит, ты всё равно ещё больший дурак.       Сириус целит ему в лицо кулаком, но промахивается; Ремус легко, почти без усилий отклоняется в сторону, а после — бросается вперёд. Они валятся на пол вместе, и Бродяга скулит — то ли от боли, приложившись спиной о скрипучие доски, то ли от бессилия: сковавшие его объятья так крепки, что руки оказались прижаты по швам. Он совершенно беспомощен, и пусть поначалу пытается вырваться, Ремус больше не намерен его отпускать. Поняв это, мало-помалу Сириус затихает. Он утыкается другу в выемку между щекой и плечом, вжимается крепко, словно пугливый щенок при первых раскатах грома, и проходит всего ничего, прежде чем Ремус чувствует на своей шее влажные капли. Он и тогда не разжимает объятий, только высвобождает одну руку, чтобы осторожно поглаживать по спине.       Сириус плачет абсолютно беззвучно, неслышно. Закатное солнце заставляет его чёрные волосы, пахнущие дешёвым маггловским фруктовым шампунем, покрыться алыми искорками. Теперь они похожи на тлеющие в камине угольки. Расчёсанные, но непривычно короткие, словно остриженные нарочно, чтобы забыть о годах заточения... Их длины всё равно хватает, чтобы запустить пальцы, точно погладить по жёсткой шерсти, которой ужасно давно никто не касался, и Ремус прижимается к нему, кажется, всем существом, стремясь напомнить, что теперь он уже не один, что всё это почти закончилось. Со словами у него всё равно никогда не ладилось.       Когда Бродяга заговаривает, голос у него хриплый от слёз, надрывается на скрип, будто несмазанные дверные петли. Он бормочет с надрывом, неразборчиво, так, что получается различить лишь обрывки:       — Столько лет... невообразимо... так долго и так одиноко... Пожалуйста…       Но ему не надо говорить вслух, чтобы быть понятым. Ремус шепчет ему на ухо:       — Я с тобой. Прости меня, прошу, прости, это больше не повторится. Теперь я уже никогда тебя не оставлю.       Солнце садится стремительно, но даже оно не успевает: оно ещё размазано по стенам и плиткам пола бескомпромиссным красным, предвещающим войну, долгий бой и смерть, а двое, измученные и счастливые, уже засыпают прямо там, на кухне, на полу, крепко вцепившись друг в друга, затихнув, словно неживые.       Плевать, что будет дальше — худшая буря в их жизни уже давно прошла; и наступает такая невероятная тишина, что в ней почти слышно, как затягиваются раны.