Kiss with a fist

I've got one friend

Laying across from me

I did not choose him

He did not choose me

We have no chance

Of recovering

Hospital Beds, Florence + The Machine

      Открывая глаза снова, Ремус оказывается в больничном крыле Хогвартса: растерянно трёт набрякшие усталостью веки, пытается проморгаться, стряхнуть с себя сладкое оцепенение. Неужели он задремал под надзором неизбежной мадам Помфри после очередного полнолуния? Сколько сейчас времени? Сколько времени… прошло?       В беспомощности он не находит ничего лучше, чем закрыть глаза, и только тогда понимает, что ничего не помнит, кроме своего последнего сна: ему снилось, что он пробирается среди школьников длинными коридорами Хогвартс-экспресса, безуспешно пытаясь отыскать Сириуса. Поезд был набит до отказа бывшими однокурсниками, всеми теми, кого Ремус когда-то знал и любил. Ханс кивнул ему, проходя мимо. Регулус отказался с ним разговаривать и бросился в другую сторону, хотя Ремус мог бы поклясться, что уж ему-то точно известно, куда подевался его брат. Вагон за вагоном, купе за купе — одно и то же: приоткрываешь дверь, заглядываешь внутрь. В этом нет ничего странного, в конце концов, Ремус же староста, а старостам положено проверять, всё ли в порядке. В поезде было даже слишком спокойно: никто не кричал, не пихался, в коридоре не возникло ни одной спонтанной волшебной дуэли.       Думая об этом сне, как о единственном, что у него есть, пережёвывая его, точно корова — жвачку, Ремус вообще не может вспомнить голосов, будто кто-то выкрутил звук на минимум на радиоприёмнике. Тишина, только эхо его собственных шагов сопровождало в пути всё дальше и дальше мимо приоткрытых дверей и затуманенных окон.       В самом конце поезда из сна Ремус нашёл купе, где сидели Джеймс, и Лили, и даже Питер; все они обернулись к нему, когда он вошёл. Конечно, Ремус спросил у них, куда запропастился Бродяга. Джеймс был единственным, кто открыл рот. Он сказал: «Я точно не знаю, но его здесь нет. Мне кажется, он так и не сел на поезд». Ремус отчётливо помнит, какое чувство растерянности овладело им во сне (может быть, оно до сих пор никуда не делось). Словно перестал чувствовать руки и ноги; он вздрогнул всем телом и подумал: «Что же тогда здесь делаю я?».       Сон на этом и кончился.       Ремус открыл глаза.       Он делает это снова, и лишь тогда смутно знакомый голос (голос Джеймса?) звенит несказанным облегчением откуда-то сверху:       — Он очнулся!       — Ты уверен, Гарри? — спрашивает мадам Помфри (уж её Ремус ни с кем не перепутает).       — Я видел, — настаивает Гарри (кто это?). — Он смотрел на меня.       Может быть, смотрел, но не видел? Последний, кого Ремус видел, это Джеймс. Там, во сне. Сон ведь на нём и кончился, верно? Но почему тогда так отчётливо помнится прожигающий спину взгляд, грохот захлопнутой двери? Всё не могло закончиться так легко, Ремус должен был как-то сойти, спрыгнуть — это вполне совпадает с его реальным ощущениями: колени и ладони у него саднят так, будто он только что сиганул с поезда, идущего полным ходом. Вообще, всё болит. Может, что-то сломано?       Ремус стонет — как ему кажется, еле слышно.       У него не хватает сил держать глаза открытыми. Но когда он смотрит перед собой, то снова видит Джеймса — только глаза у него зелёные, как у Лили. Что-то не так, что-то очень сильно не так. Пересохшие, потрескавшиеся губы отказываются шевелиться, но Ремус отчаянно старается протолкнуть через них слова: он так и не получил ответа на свой самый главный вопрос.       Где Сириус?       …Восстановление занимает гораздо больше времени, чем у большинства пациентов. Кого-то из них переводят в Святой Мунго, но не тех, кому переместиться с места на место даже посредством трансгрессии опасно для жизни, — к таким целители являются сами. Каждый день утром и вечером они осматривают Ремуса и терпеливо отвечают на его вопросы. Ну, так они говорят. Самому Ремусу кажется, что он в первый раз открыл глаза сегодня утром. И он всё ещё не может поверить.       — Война закончилась?       — Да, — пухленькая ведьмочка в нежно-жёлтой мантии смотрит на пациента со смесью сочувствия и усталости, наклоняется, чтобы положить ему на лоб восхитительно прохладную ладонь. — Вторая Волшебная.       — Не может быть, — шепчет Ремус лихорадочно; его встряхивает с такой силой, что даже обычно спокойная ведьмочка с опаской отдёргивает руку. — Вы что-то путаете. Война была только одна, вот она и закончилась. Вы не знаете… — начинает он робко и тут же замолкает, но целительница с готовностью подхватывает:       — …где ваши друзья?       — Как вы угадали? — недоумевает Ремус. С кроткой улыбкой она отвечает ему:       — Мы с вами уже говорили об этом. Они… — видимо, ей становится не по себе от того, с какой надеждой он на неё уставился, и она не заканчивает фразу. Приходится кому-то другому взяться за дело — и вот с соседней койки раздаётся хриплое и отчётливо укоризненное:       — Ну что же вы. Вы же знаете, что он не даст вам продолжить осмотр, пока вы не скажете. Скажите, в этом не будет вреда. Он уже не один десяток раз это слышал, — и всё равно целительница медлит, так что Северус заканчивает сам — не торжественно и не печально, просто буднично, словно говорит, что у него закончился корень мандрагоры, только быстро, пока боль не сдавила ему горло. — Они мертвы, — и, коротко взглянув на ошарашенно приоткрывшего рот Ремуса, продолжает. — Поттер и Лили умерли давно, семнадцать лет назад. Два года как прикончили Блэка. А если тебя интересует Хвостик, о нём ничего не слышно уже несколько месяцев — по крайней мере, в битве он не участвовал, возможно, додумался унести ноги раньше, чем дело запахло жареным. Кстати, твоя жена, — впервые в его надсадном храпе сквозит что-то похожее на насмешку, — тоже мертва.       — Я не женат, — удивляется Ремус. — Разве ты не знаешь? Я же… — но он ни за что не произнесёт это вслух перед посторонними.       Память возвращается к нему медленно, по крупицам; охотясь за ней он, как золотоискатель, промывает песок. Правда, чем больше вспоминается, тем сильнее замедляется прогресс: Ремусу не хочется возвращаться в мир, который он постепенно узнаёт заново. В этом мире у него ничего не осталось: ни друзей, ни семьи, ни любви, ни надежды. Только Северус Снегг, который бесконечно подначивает его с соседней койки, пока целителям не приходится наложить Силенцио, чтобы он не повредил свои и без того с трудом восстанавливающиеся связки.       Когда Северуса заставляют заткнуться, он тоже выглядит потерянно. Сидит, нахохлившись, в коконе простыней, с тяжестью глядя вдаль. О себе он не говорит и, беспощадно напоминая Ремусу обо всём, ни словом ещё не обмолвился о последней битве. Приходится выуживать информацию из не слишком-то разговорчивых медсестёр. Единственный надёжный источник сведений о самых последних событиях — мадам Помфри, которая видела всё и оказывала первую помощь раненым — ну или закрывала глаза погибшим. Она раз за разом, с ангельским терпением пересказывает ему эпизоды сражения в хронологической последовательности, когда Снегг засыпает (или хотя бы притворяется спящим).       Он тоже чуть не умер, умер бы, если бы не Гарри, и, видно, это здорово не даёт Северусу покоя. Разве это не унизительно по меркам гордеца — быть должником и отца, и сына, которых одинаково ненавидишь? Или, может быть, дело в том, что ему не дали умереть героем, и теперь он вынужден барахтаться дальше, продолжать бороться, встретиться лицом к лицу с последствиями каждого своего вдоха и выдоха?       Если так, Ремус хорошо его понимает.       Он тоже предпочёл бы покой.       Вслух о таком не скажешь — не в окружении людей, которые потеряли своих близких: друзей, возлюбленных, родных. Не раз и не два эти люди говорят Ремусу, что он счастливчик. Молли Уизли. Андромеда Тонкс. Наверное, они находят в этом какое-то утешение — в том, что заставляют себя радоваться его существованию, когда их юные нежные детки гниют в земле. Андромеда приносит с собой Тедди — можно не опасаться лазарета, ведь в нём находятся не заразно больные, а несмертельно раненые. Они никому не способны причинить вреда, у них даже нет силы подняться с постели. Многим из них глубоко безразличен даже ребёнок — символ будущего и надежды. Ничто не может вызволить их из ада, где они без предупреждения оказались одним майским днём и где до сих пор находятся.       Ремус смотрит на мальчика и поверить не может, что стал отцом. Всё, что касается Тонкс и этих последних двух лет после смерти Сириуса возвращается к нему позже, даётся мучительнее всего. Как он умудрился оказаться родителем и мужем? Какого Мерлина? Джеймс бы хохотал до упаду. Лили бы ни за что не поверила и закатила глаза, а уж Бродяга… При мысли о нём с губ спадает даже жалкая, кое-как прицепленная улыбка выжившего.       Северус тоже смеётся над неуклюжими попытками Ремуса взять малыша на руки. Раны уже не причиняют столько боли, так что сидя он вполне может удержать сына, но мальчишка почти сразу начинает плакать, так что приходится вернуть его бабушке — под таким жалким предлогом как нежелание тревожить покой больных, многие из которых так и продолжают невидящим взглядом пялиться в потолок, словно оглохли. Можно поспорить, Андромеда этому только рада, даже если не может удержаться от презрительного хмыканья. В её объятьях Тедди мгновенно успокаивается и превращается в величайшее сокровище с бриллиантовой улыбкой, с бирюзой взгляда. Ремус не видит в нём ни одной своей черты, ничего от не слишком-то славного рода Люпиных, только точную копию Тонкс, но даже этого пока не достаточно, чтобы пробудить в нём нежность. Вместе они смотрят на неудачливого папашу сверху вниз: мальчик — с любопытством (ещё бы, теперь он в безопасности), тёща — уничижительно. Ремусу не требуется много времени, чтобы вспомнить, что она никогда не одобряла их с Тонкс брак.       Он вообще не может вспомнить кого-то, кто был бы за.       Память об их отношениях — извилистая горная тропка, и Ремус пользуется любой возможностью, мало-мальски ровной площадкой, чтобы остановиться на привал и выбить себе ещё несколько мгновений отдыха перед тем как продолжить не слишком-то приятное восхождение. Он не торопится: это история об ошибках, которая началась почти сразу после смерти Сириуса — с разделённой на двоих горечи. В конце концов, Тонкс была едва ли не единственной, кто знал, сколько её кузен на самом деле значил для Ремуса. Ему же потребовалось некоторое время, чтобы понять: она так обрадовалась, застукав их вместе, потому что это значило, что ей наконец-то будет с кем поговорить о её собственных предпочтениях, по мнению Андромеды, неприемлемых.       Когда девушка разбила Тонкс сердце, её мать сказала: «Я же говорила». Она как раз раскрыла рот, чтобы спросить: «Теперь-то ты возьмёшься за ум?» — но Тонкс хлопнула дверью раньше. В год после смерти Сириуса она перекантовывалась в одной из спален дома на площади Гриммо, когда не охраняла Хогвартс и не отправлялась на миссии Ордена. Ремус часто заставал её отчаянно пытающейся согреться у камина в гостиной, когда возвращался с очередной вылазки.       Он вспоминает мучительно: садится на кровати где-то в полночь, если не позже, и зажав голову в ладонях, еле заметно покачивается туда-сюда. Мрачный и торжествующий, ещё больше чем обычно напоминающий ворона Северус наблюдает за ним внимательно, но молча — Силенцио ещё не выветрилось. Охотится за крупицами слабости, и на этот раз Ремус его не разочаровывает. Теперь он знает: с Дорой всё началось с разговоров, продолжилось во время совместных попоек и закончилось одной очень тёмной и мучительно пьяной ночью, после которой ни один из них не нашёл в себе сил взглянуть в глаза другому… не раньше, чем Тонкс поняла, что что-то не так, а это произошло слишком поздно, чтобы у них был выбор. Так не вовремя и некстати: Ремус так и не оправился от смерти Сириуса, а Тонкс только-только набралась смелости позвать на свидание коллегу, по которой давно сохла, — и всё прошло более чем успешно.       Нельзя не признать, они оба запаниковали.       Они не нашли лучшего выхода.       Выбрали меньшее зло — как им казалось на тот момент.       В чём-то волшебное общество опережает маггловское лет на пятьдесят, но в чём-то — отстаёт на столько же. Какой позор — ребёнок, рождённый вне брака… Тонкс постоянно плакала, а Ремус знал лишь один способ её утешить. Он должен был взять ответственность на себя, и это свершилось — к истовому негодованию Андромеды, которая хотела для дочери мужа, но не такого, и при робкой поддержке семьи Уизли (Молли думала, что они правда счастливы, и ни у одного из них не хватило духу сказать ей правду).       Брак или нет, тогда они решили жить и воспитывать сына вместе. Кольцо на пальце давало отличное прикрытие, позволяющее Тонкс продолжать бегать на свидания, а Ремусу — погружаться всё глубже в свою тоску, не привлекая подозрений (иногда и он пытался заглушить боль походами по барам, но едва ли это кончалось чем-то хорошим). Они с Дорой были просто хорошими друзьями. Вот только теперь об этом не знает никто из ныне живущих, кроме Ремуса, да и он вспоминает не сразу (и это становится для него облегчением — он сразу уверен, что никогда не любил Тонкс, иначе не сумел бы забыть об этом так легко… Сириуса-то он продолжал помнить всё это время). Разве что Снегг о чём-то подозревает — всё-таки они знают друг друга слишком хорошо, хоть последний год и не могли поддерживать связь по понятным причинам. Все они были ошарашены смертью Дамблдора — Ремус в том числе, но, зная Северуса лучше остальных, он был бы глупцом, если бы не искал подвоха.       Может, Снегг и теперь не почивает на лаврах (целители к нему относятся не без предубеждения), но, по крайней мере, его на время оставили в покое — по просьбе Гарри Поттера. Гарри… Ремусу не верится, что мальчик с колдографий, на которые он когда-то смотрел с такой жадностью, повзрослел так быстро, умер и вернулся назад. Его история и его борьба с каждым мигом всё больше обрастают мифами, но для тех, кто знает его хорошо, ничего в сущности не изменилось. Те, кто имеют счастье быть друзьями Избранного, едва ли когда-то в нём сомневались.       Когда однажды утром на стуле у больничной койки оказывается юный Джеймс, Ремусу кажется, что после стольких дней прогресса он сдал назад и его снова с размаху откинуло в прошлое, только теперь ещё и с галлюцинациями. Впрочем, различия находятся довольно быстро — мальчик рано начал седеть и Ремус не помнит, чтобы Сохатый когда-нибудь смотрел так устало, даже в самые сложные дни. Война кончилась, но мышиная возня только началась — а Гарри слишком благороден, чтобы отказаться участвовать в восстановлении всего, что разрушено, сломано или вообще никогда не работало. Вот, например… Когда Ремус с благодарностью произносит:       — Спасибо, что нашёл время меня навестить, — Гарри, покосившись в сторону соседней койки, отвечает:       — Вообще-то, я пришёл не только к тебе. Я хотел увидеться с вами обоими.       Очевидно, о ком идёт речь. В этой части Больничного крыла не осталось никого, кроме них со Снеггом. Ремус всё ещё страдает от остаточных эффектов потери памяти, да и некоторые раны закрылись лишь недавно, а Северусу предстоит долгое восстановление после яда змеи; мало того, она впилась ему в горло и потому едва не лишила голоса. Снегг полюбил притворяться глухонемым — вот и сейчас делает вид, что ничего не услышал. Это ему идёт. Ремус вздыхает:       — Не обращай на него внимания. Это пройдёт, — если честно, сам он в этом вовсе не уверен. Гарри на всякий случай повышает голос:       — Пройдёт, конечно. Через пару дней — когда сюда придёт Нарцисса Малфой.       Северус против воли вздрагивает, подавляя желание повернуться на звук до боли знакомого имени. Можно поспорить, он весь обращается в слух. Даже здесь, вдали от гущи событий, почти без новостей, чтобы не замедлить восстановление напрасными волнениями, они слышали, что Драко простили по особому ходатайству Гарри и благодаря свидетелям, утверждавшим, что он сменил сторону в ходе сражения — ещё до того, как стало ясно, в какую сторону качнётся чаша весов. Однако вина Люциуса куда более велика. После первой войны он легко отделался, но теперь его судят по всей строгости, правда, неясно, каким может быть самый суровый приговор, учитывая, что Министерство больше не использует дементоров и Азкабан пока что некому сторожить.       Северус ни за что не спросит сам — Ремус делает это за него не иначе как из дружеских чувств:       — Нарцисса? Но почему? Разве ей разрешено покидать Малфой-менор?       — Для неё сделают исключение, — еле слышно вздыхает Гарри. Несомненно, именно он позаботился о том, чтобы ей выдали разрешение. — К тому же, её будет сопровождать пара авроров — так, на всякий случай. Не только чтобы она не сбежала, — он понижает голос до шёпота, — но и чтобы обеспечить её безопасность. Её и… — короткий кивок в сторону постели, на которой Снегг невольно подался вперёд, словно змея, завороженная заклинателем. Пока ещё не понятно: то ли она подбирается для прыжка, то ли готовится танцевать под звуки дудки.       — Так значит, Нарцисса заберёт Северуса? — Ремус говорит в полный голос: знает, как важно ему самому было бы услышать такие слова, и не может не завидовать. Сам он не знает, куда пойдёт, когда его попросят не занимать больше койку в Больничном Крыле. У него ничего не осталось, а может, ничего никогда и не было, но это не мешает ему искренне порадоваться за Снегга в момент, когда Гарри кивает:       — Врачи говорят, его уже можно переместить. Малфои взялись оплатить услуги сиделки, если это потребуется. Кроме того… — и он замолкает, на этот раз решительно. Взгляд его зелёных, как шумящая за окном летняя листва глаз направлен прямо на Северуса. Но зря Гарри надеется, что его можно переупрямить. Не родился ещё такой волшебник, который заставил бы Снегга говорить, когда он твёрдо вознамерился этого не делать. Ремус уверен: никакими пытками… Поэтому он кротко просит:       — Скажи. Не мучай его. Ты же знаешь, дальше нас это не уйдёт, — разводит руками со слабой ухмылкой. — Мы здесь почти всегда одни. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов риск того, что я обо всём забуду, едва ты выйдешь за дверь, а Северусу откажет голос, так что проболтаться он не сможет.       Гарри нехотя переводит взгляд на Ремуса, колеблется, взвешивая все «за» и «против». Он явно готов сказать, только предпочёл бы, чтобы Снегг попросил об этом сам. Что ж, не первое и не последнее разочарование в его жизни.       — Скорее всего, Люциуса Малфоя поместят под домашний арест. Он пообещал отдать большую часть своего состояния на выплаты жертвам Волан-де-Морта. Палочку у него должны отобрать, а в поместье будет периодически наведываться инспектор из Министерства, но членам его семьи позволят пользоваться магией… И Снеггу, конечно, — Гарри позволяет себе ухмыльнуться. — Теперь ведь мне уже не надо называть его «профессор Снегг»?       Ремус оглядывается на Северуса: черты лица заметно обмякли, даже такой искусный легилимент не способен скрыть облегчение такого масштаба — тем более, в кругу если не друзей, то союзников. Глядя на него, Ремус и сам не может справиться с улыбкой. Ему впервые приходит на ум, что, может быть, не всё ещё потеряно. По крайней мере, не для всех.       — Да, я думаю, что он обойдётся.       Они болтают ни о чём ещё несколько минут, не спеша расставаться, хотя Гарри и поглядывает с сожалением на часы, давая понять, что ему давно пора. Когда он наконец поднимается, Ремус, внезапно вспомнив, бросает ему едва ли не в спину:       — Как Джинни? — но Гарри отмахивается, даже не обернувшись. Всё в порядке или, может, не очень, однако для него это мало что значит. Вся эта кипа дел, ждущая в Министерстве… И поблажки, которые под влиянием Гарри оказываются семье Малфоев… Что ж, Ремус помнит, как мальчик был одержим Драко на шестом курсе и враждовал с ним на третьем — кажется, все эти сложные чувства сменились чем-то иного толка. Интересно, понимает ли он сам? А если так, наберётся ли смелости признаться? Захочет ли? И всё-таки он не из тех, кто предпочитает безопасность и покой любому риску.       Джеймс гордился бы им.       И Лили, конечно, тоже.       И Сириус…       — Я горжусь тобой, — говорит Ремус ему вслед. Может быть, уже слишком поздно, чтобы Гарри услышал. Как же одиноко звучит тихий голос в опустевшей комнате… О присутствии Северуса легко забыть — он всё ещё напряжённо молчит, и Ремус ловит его взгляд, когда поворачивается. Лишь когда Снегг абсолютно уверен в том, что Гарри ушёл и не вернётся с полдороги, чтобы сказать очередную сентиментальность, его угловатая, болезненно отощавшая фигура отмирает, и он говорит своё первое за день слово:       — Спасибо.       — Да брось, — устало отбивает Ремус. И отворачивается. — Или мы не друзья? — мысль о том, что он со дня на день останется здесь один, внезапно выбивает почву у него из-под ног. До сих пор в его жизни оставался по крайней мере кто-то близкий. Кто-то, кому можно было желать доброго утра. Ремус привык думать едва ли не с нежностью даже о его бесконечных нападках, а теперь… — Удачи, — говорит он, будто они уже прощаются. — Разве это не то, ради чего ты сражался? У тебя будет свой дом. Настоящая семья. Я знаю, что они оба любят тебя, да и для Драко ты не просто крёстный, а скорее второй отец. И пускай с тобой рядом не будет Лили… — Ремус мотает головой, прогоняя внезапно навернувшиеся на глаза слёзы. — Мне кажется, пора оставить её в покое. Она никогда не смогла бы дать тебе и малую толику того, что уже дал Люциус Малфой.       Он не ждёт ответа: разве Северус не славится тем, что бежит без оглядки от разговоров по душам? Но ему хотелось произнести это вслух. И потому, что это было так бескорыстно и честно, что Ремус выдавил из себя всё самое лучшее, он злится, услышав хриплое:       — Если, конечно, меня не отправят в Азкабан.       — Никого больше не отправят в Азкабан, — они оба это знают. Наступает другое время. Остаётся только надеяться, что оно будет лучше, чем всё, что они пережили до этого. — Моргана меня подери, — тихо и очень нелепо ругается Ремус. А когда от этого ему не становится легче, продолжает: — Позволь уже себе наконец быть счастливым. Я знаю, ты мне не веришь, но ты действительно это заслужил. С Лили или без Лили.       Он угадывает, не оборачиваясь, что Северус каждый раз морщится от звуков этого имени. Но никакие тайные знания не могут подготовить его к сочащемуся издёвкой вопросу:       — А ты? — фыркает Снегг. — Ты сможешь быть счастливым без Сириуса?       И тогда Ремус притворяется оглохшим, лишившимся голоса, спящим, бесчувственным.       Нарцисса Малфой появляется на пороге быстрее, чем он надеялся. После ночи, полной кошмаров о Тедди и всех других маленьких детях, отцом для которых он почему-то является в этих снах, Ремус меньше всего настроен на долгие прощания. Он хотел бы сделать вид, что дремлет, но не успевает — невольно взглянув на Северуса, натыкается на его строгий и холодный, как старые камни, взгляд.       Нарцисса толкает перед собой обычное маггловское кресло на колёсах — может быть, это даже идея Гермионы. Брезгливо касается изобретения простецов, но изо всех сил старается не выдать своей растерянности. Миссис Малфой тоже исхудала сильнее, чем можно было вообразить. Тревоги подточили её, даже на её мраморном личике стали заметны стремительно углубляющиеся морщины. Ремус не знает, рада ли на самом деле Нарцисса видеть Северуса, но, если это и притворство, играет она отлично: расцеловывает его в обе щёки и помогает ему подняться. Аромат её духов настолько силён, что он долетает даже до койки Ремуса, омывает её лилейной щекотной волной.       Это напоминает ему, что полнолуние близко.       Но он не готов, никогда не будет готов.       К прощанию в том числе — поэтому и отворачивается.       — Можем идти? — хрипит Снегг из кресла.       — Почти, — отвечает Нарцисса, и голос её вдруг звучит как-то странно. — Осталось попросить Поппи подписать пару бумаг о выписке. Ты подождёшь меня здесь?       Видимо, Северус кивает, потому что следом за этим звучит цокот маленьких каблучков по старому камню, так похожий на звон редких и тяжёлых дождевых капель. Скрипит, приоткрываясь, тяжёлая дверь из дорогого, но источенного червями дерева, и вот уже в палате их остаётся двое — не считая солнца, зайчики которого бликуют по смятым простыням и каменным плитам.       — Собирайся, — говорит ему Снегг самым будничным тоном. — Ты поедешь с нами. Я поговорю с Нарциссой.       — Что? — это так неожиданно, что Ремус почти уверен: ему послышалось.       — Что непонятного? — огрызается Снегг устало. — В Малфой-меноре достаточно гостевых спален. Побудешь там, пока не поправишься, — предупреждая любые возражения, он отрезает: — Люциусу не впервой принимать у себя оборотней.       — Нет, — отвечает Ремус, всё ещё не оборачиваясь. — Твоё место там, а моё — нет. Но… — он тихо усмехается, — спасибо за предложение. Это, знаешь ли, очень благородно с твоей стороны. Не такого ожидаешь от слизеринца.       — Понять не могу, — зло бросает Северус, — ты строишь из себя гордеца или страдальца. К чему это глупое упрямство? Ты уже думал о том, куда ты пойдёшь, когда тебя выпишут?       — Пока ещё нет, — вынужден признать Ремус. — Может быть, вернусь домой, к отцу, — хотя одна мысль об этом режет его до кости. Ему уже сорок лет, однако он так ничего и не добился. Найдётся ли для него место в новом мире? Ремус не жалел себя, прилагал все усилия, чтобы настало прекрасное будущее, но, возможно, это не такой быстрый процесс и победой над Волан-де-Мортом всё не закончится — только начнётся.       — Пойдём, — настаивает Северус за спиной. — Почему ты не можешь просто принять помощь? Мы оба знаем, что тебе она необходима, — он вдруг звучит растерянно, едва ли не по-детски, и это настолько ему несвойственно, что Ремусу приходится обернуться, чтобы убедиться, что в палате их по-прежнему двое — никаких призраков прошлого. — Разве я могу оставить тебя здесь одного?       Осторожно поднявшись с кровати, Ремус медленно подходит к креслу и кладёт Снеггу руку на плечо, никак не решаясь на большее: склониться и в самом деле обнять.       — Ты должен, — эта улыбка даётся ему почти без труда. — Честное слово, Северус, я никогда не подозревал в тебе такой сентиментальности. Мы не прощаемся навсегда, мы ещё встретимся. Я не знаю, сколько тебе потребуется на выздоровление… сколько мне… но, в любом случае, я буду на заседании суда.       — Вот как? — Снегг поднимает на него странно блестящий взгляд, и Ремус говорит:       — Конечно. Я обещаю, что не забуду.       Дверь открывается предусмотрительно медленно, давая им время отпрянуть друг от друга, а Ремусу — вернутся в кровать. Он обменивается вежливыми улыбками с Нарциссой, кивает двум аврорам за её спиной. Слова прощания — банальней некуда, Снегг в своей лаконичности ограничивается двумя, но оглядывается от двери — для Ремуса это значит больше всего, что он мог бы услышать.       Очередное расставание внезапно дарит ему смутную надежду.       День выписки наступает и для него скорее, чем он готов, но окрашивается в чуть более светлые цвета двумя событиями. Первое из них: утром Ремуса в последний раз навещает профессор — нет, теперь уже директор — МакГонагалл. Она дарит ему уверенное и тёплое рукопожатие, а осведомившись о самочувствии и угостив Ремуса имбирными тритончиками, бросает словно бы невзначай:       — Я дам вам несколько месяцев на то чтобы окончательно оправиться, но после этого жду вас у себя в кабинете — вы обязательно должны быть в числе соискателей должности преподавателя защиты от тёмных искусств. И слышать не хочу ваши оправдания! — перебивает она открывшего было рот Ремуса. — Однажды вы уже провели в Хогвартсе целый учебный год в этой роли; о вашей работе положительно отзываются и коллеги, и студенты. Профессор Снегг, который, как я надеюсь, тоже вернётся к преподаванию, без сомнения согласится варить для вас Волчье зелье, так что никаких препятствий для вашей работы я не вижу. Ну что, я ответила на все ваши вопросы?       Ремус открывает рот — и закрывает: возразить ему нечего. Разве это не тот шанс, на который он даже не смел надеяться?       — Спасибо, Минерва, — говорит он в конце концов, и тогда она улыбается ему — так же живо и яростно, как до этого с ним спорила.       Второе радостное событие наступает почти тут же: выходя из дверей замка, опираясь на трость и ещё заметно прихрамывая, Ремус сталкивается нос к носу с явно запыхавшимся Гарри.       — Успел! — торжествующе произносит тот и сгибается едва ли не пополам в попытке отдышаться. — Прости меня, я чуть не пропустил твою выписку, — он выталкивает слова из горла с каждым вздохом, спеша извиниться, и даже в этом неумолимо напоминает Джеймса.       — Ну что ты, — мягко отзывается Ремус, с тревогой поглядывая на его ходящую ходуном грудную клетку, когда Гарри выпрямляется. — Я и не ожидал, что ты придёшь.       — Я и правда ненадолго, — досадливо признаётся Гарри, по въевшейся привычке ероша свои ещё потемневшие от влаги патлы и оттягивая туговато затянутый на запястье левой руки ремешок часов. В окрестностях Хогварста явно недавно прошёл дождь, но, хоть дело идёт к осени, листья ещё не начали желтеть, и Ремус искренне наслаждается свежим воздухом, вдыхая его полной грудью впервые за несколько месяцев. Словно бы всё тёмное, что приключилось весной, вся муторная тяжесть лета остаются позади, когда он затворяет за собой тяжёлые дубовые двери. Неясно, что ждёт его впереди, но, по крайней мере, там что-то есть, и эта мысль так увлекает, что Ремус пропускает мимо ушей всё, что Гарри говорит ему с таким пылом. Приходится беспомощно переспросить:       — Прости… что ты сейчас сказал? — но Гарри принимает его невнимательность за недоумение и с улыбкой произносит:       — Да. Площадь Гриммо, двенадцать, — покопавшись в карманах плаща, он извлекает из них связку ключей, которую Ремус никогда раньше не видел, но происхождение которой несомненно, и протягивает её на вытянутой ладони. — Вот, возьми.       Ремус вовсе не торопится: он глядит на ключи со смесью недоверия и неприязни.       — Ты… ты отдаёшь дом мне?       — Конечно, — спешно отвечает Гарри. — Я думаю, это то, чего хотел бы Сириус, — но он понятия не имеет, чего Бродяга хотел бы на самом деле. Возможно, спалить этот гадюшник до основания? Ремус вполне разделяет эту точку зрения: воспоминания, которые связаны у него с этим домом, просто невыносимы. Потери и ошибки отчётливо напомнят о себе, как только он переступит порог… Впрочем, не этому ли были посвящены последние месяцы? Тому, чтобы вспомнить всё.       Это горькое средство, можно поспорить, станет достаточно эффективным.       — Ты уверен? — вот и всё, что Ремус может из себя выдавить.       — Конечно, — всё так же поспешно откликается Гарри, словно секунды промедления достаточно, чтобы Ремус отдёрнул ладонь и выронил ключи в траву, точно гроздь ядовитых змей. — Как я уже сказал, мы можем официально это оформить в ближайшие несколько дней. У меня достаточно средств, чтобы снимать квартиру с друзьями, и я всё равно никогда не хочу туда возвращаться.       Ремус употребляет всю свою выдержку, чтобы не сказать: «Я тоже».       И всё же забота Гарри дорогого стоит. А проведя несколько дней в огромном скрипучем доме в обществе неблагодушно настроенных портретов и Кикимера, который не слишком-то спешит откликаться на призывы нового хозяина, привыкшего, впрочем, обходиться без слуг, Ремус смиряется со своим положением и даже способен по достоинству оценить внезапный подарок. В этом месте есть всё, что может понадобиться больному оборотню в ближайшие месяцы, включая глубокие подвалы и комнаты с крепкими замками.       Жить одному в этом огромном доме, некогда полном радостных голосов, до боли непривычно. Конечно, на недостаток чужеродных звуков жаловаться не приходится: портреты стенают, их рамы поскрипывают, когда изображённые на них фигуры переходят с места на место, в подземельях позвякивает кандалами одно из фамильных привидений, а на чердаке нашёл себе приют упырь, которого, Ремус, впрочем, выселять не торопится: угрозы он не представляет, а если и шумит, между ними достаточно этажей, чтобы этого не было слышно. Дом, стоявший пустым какой-то год, снова успел зарасти пылью, плесенью и мелкой нечистью: отличный полигон для тренировки заклинаний после затяжного бездействия.       Особенное удовольствие Ремусу доставляет боггарт: он в кои-то веки не принимает форму чьего-то трупа (Сириуса, Тонкс, Гарри, даже Северуса), а тихо-мирно превращается в хрустальный лунный шар. Всё остальное, чего он мог бояться, уже сбылось, остались полнолуния — едва ли не единственная константа в беспокойной жизни, но всё же что-то, с чем никогда не выйдет смириться до конца. Когда боггарт лопается с треском, Ремус, крайне собой довольный, разваливается в кресле у камина, время от времени отпивая огневиски из коренастого стакана. Ему некуда торопиться, нечего делать и даже не стоит заботиться о деньгах: Министерство назначило ему как сильно пострадавшему ветерану последней войны содержание — относительно скромное, а впрочем, Ремус вполне умеет обходиться малым.       Когда он наводит в доме относительный порядок, его навещают Тедди и Андромеда, которая, несмотря ни на что, хочет, чтобы у мальчика был отец. Конечно, отдать внука Ремусу насовсем она не готова и явно довольна, что он об этом не просит. Он, впрочем, предлагает съехаться, но на эту идею вдова Тонкс реагирует прохладно: она предпочитает, чтобы Тедди рос в небольшом, однако уютном доме, а не в этой промозглой дыре, каждая комната которой таит в себе смертельную опасность.       Ремусу удаётся уговорить их задержаться на ночь; часа в три утра он просыпается от звуков детского плача чуть дальше по коридору и, не задумываясь, на чистых инстинктах подскакивает с кровати. Тонкс возобновила работу почти сразу после родов, поэтому по ночам с малышом чаще возился Ремус. Шлёпая тапочками по холодному паркету коридора, он без промедлений находит нужную комнату, но беспомощно замирает в дверном проёме: Андромеда всё же была быстрее. Она сюсюкает, нагнувшись над колыбелью и тихонько её раскачивая, поэтому зятя замечает не сразу, однако, когда его присутствие становится ей очевидно, она удостаивает его удивлённого и — едва ли не впервые — одобряющего взгляда.       Со дня потери памяти и до этого самого момента отцовский инстинкт Ремуса вовсе не поднимал головы, но сейчас, этой промозглой осенней ночью, когда распахнутые духами настежь двери поскрипывают на сквозняке, ему вдруг кажется, что он умрёт, если не возьмёт малыша на руки, и Андромеда, понимая, кажется, с полужеста, с неожиданной покорностью отступает в сторону. Ремус прижимает к себе нежную, тёплую неуклюжую тяжесть разом затихшего Тедди и вдыхает еле слышный ореховый запах его сейчас кудрявой головки, прежде чем с благодарностью оглянуться. Без слов, в заспанной ночной тишине у него выходит объясниться с Андромедой куда лучше, чем днём и при помощи голоса.       Увы, утром она настроена всё так же решительно, если в речи её и проскальзывают теперь еле заметные извиняющиеся нотки. В самом деле, она полна сочувствия и будет очень рада визитам Ремуса, однако площадь Гриммо никогда не станет домом для неё — и для Тедди. Андромеда даже снисходит до того, чтобы предложить зятю пожить у неё несколько недель, но это решение он решительно отклоняет. Этот дом — его. Такой же неуютный, пугающий и пустынный, как его жизнь.       Ремус категорически настроен здесь остаться.       Ему просто нужно что-то, что заполнило бы пустоту.       Он всё ещё ломает над этим голову поздней осенью, когда сдаёт свою палочку на проверку охраннику Министерства, а затем пользуется лифтом, чтобы спуститься в старый амфитеатр. Суд над Пожирателями решили провести в том же месте, где и в прошлый раз, хотя эта идея много у кого не вызвала восторга. Может, такое решение было принято потому, что процессы в сущности заканчиваются тем же самым. Малфой, по крайней мере, успешно выкрутился снова. Из оставшихся в живых после битвы за Хогвартс Пожирателей часть успела скрыться за границей (некоторых до сих пор не нашли, с выдачей других медлят соседние государства), а часть — те, кто победнее и поупрямее — угодили прямиком в реформированную тюремную систему волшебной Британии (без дементоров, но с еженедельными визитами от родственников тех, кого они убили, использовали или подвергли пыткам).       От Хвоста по-прежнему ни слуха ни духа — возможно, он мёртв, но такого мнения они, помнится, придерживались и раньше, так что Ремус не спешит делать выводы. Если хотите, ему просто-напросто претит мысль о том, что он — последний, кто выжил из четвёрки Мародёров, если не из их года выпуска. Он вспоминает своё лихорадочное, бредовое видение: Хогвартс-экспресс, полный всех, кого он знал и любил.       Несколько дней назад, тяжело проснувшись под пропотевшим насквозь одеялом, Ремус долго лежал без движения, осознав: все эти люди мертвы.       Тем обиднее, что Сириуса среди них не было.       Судьи и присяжные обмениваются шуточками, никто из них уже не сомневается, чем решится дело. Конечно, убийство Дамблдора — тяжкое преступление, однако доказательства его болезни непоколебимы, а свидетельства, указывающие на то, что Снегг всё это время был двойным агентом, ошеломляют. Люди, презиравшие его или не считавшие его достойным внимания, теперь подходят к нему с поздравлениями. Его называют сильнейшим окклюментом столетия, и его талант зельевара наконец-то был оценен по достоинству.       Вот только самого Северуса всё это, кажется, вовсе не радует. В зал суда он вошёл уже на своих двоих, но явно предпочёл бы сидение с кандалами уютному креслу — может, хоть это бы отпугнуло любопытствующих. Ремус не без удовлетворения замечает, что старый друг немного набрал вес, а глаза у него блестят уже далеко не так яростно, как обычно. Круглосуточное общество Малфоев явно идёт ему на пользу: впервые за время их знакомства Северус выглядит.. удовлетворённым. Да, пожалуй так. Ремус ловит его взгляд и поднимает большие пальцы вверх, а Снегг в ответ закатывает глаза.       Приходится признать, что даже любовь и забота не слишком-то его изменили.       В числе свидетелей выступают знаменитый и подающий большие надежды стажёр аврората Гарри Поттер, всеми уважаемая директриса Минерва МакГонагалл и даже богом забытый оборотень Ремус Люпин. Все они отзываются об обвиняемом если не с теплотой, то с уважением. Сам Северус старается ничем не выдать, как эти расточаемые в его адрес похвалы ему приятны, но Ремус знает его. Знает, может быть, лучше всех, не считая Люциуса. Кажется, справедливость в конечном итоге всё же восторжествовала: всё вернулось на круги своя, и маленький мальчик, которого дразнили с первого дня в Хогвартс-Экспрессе, наконец-то был отмщён.       Может быть, если его неуёмная ненависть всё это время терзала в загробной жизни Джеймса, а потом и Сириуса, они теперь могут вздохнуть спокойно, даже если будут разочарованы успехами старого врага. Может быть, и Лили там, за чертой, пойдёт на пользу, что Северус перестанет вспоминать о ней так часто. Ремус на это надеется, даже если не очень уверен. Сам он не может прожить без мертвецов ни дня. Они приходят к нему во сне и наяву, в самые неожиданные моменты, всё ещё — после стольких лет — оставляя его разбитым.       Последние месяцы были одним из лучших — из самых спокойных; но Ремус ощущает внутри себя пустоту, которую, наверное, уже ничем не заполнить. Однако это не значит, что он не чувствует ни радости, ни любви, ни благодарности, когда судья произносит долгожданный оправдательный приговор. Многие присутствующие в зале вскакивают со своих мест и устремляются вниз по узкому проходу между сиденьями, стремясь пожать Северусу руку и поздравить его. Ремус не решается лезть в гущу толпы — он ждёт старого друга на выходе из зала, а дальше идёт по тёмному подземному коридору, освещённому лишь редкими факелами, с ним бок о бок, подстраиваясь по его всё ещё медленный после ранения шаг.       Суд утомил Снегга так, что ему не до разговоров, — дышит он тяжело, да и лицо его бледнее обычного, но будь он проклят, если скажет об этом вслух. Наверняка надеется избежать церемоний и вопросов от журналистов — выскользнет из Министерства чёрным ходом и сразу же трансгрессирует в Малфой-менор. У них не так уж много времени, чтобы переброситься репликами, к тому же, их уже догоняет бурлящая весельем шумная толпа, так что Ремус дёргает Северуса за руку, привлекая внимание, и утягивает его за собой в едва заметный в полумраке проход.       О, Ремусу это место знакомо лучше, чем оно может быть любому профессору Хогвартса: как оборотень он довольно часто проходил здесь проверки, выслушивал новые предписания и робко пытался оспорить невыносимые решения, пока кумушки из Министерства хищно скалились в ответ из-за предусмотрительно опущенных позолоченных решёток. Кто из них тогда был зверем в клетке: он или они? Ремус знает ответ и горько кривится.       Извилистый коридор выводит их к одному-единственному лифту. Рука Северуса дрожит, когда он пытается достать до кнопки, оплетённой со всех сторон застывшими в металле завитками, но Ремус уверенно опережает его, а затем оборачивается и, помолчав мгновение, чтобы собраться с мыслями, говорит:       — Всё кончено. Ты наконец свободен.       Как и ожидалось, Снегг закатывает глаза.       — Они всё равно никогда не забудут. А некоторые никогда не простят. Уж я-то знаю.       — Вот не думал, что тебе нужно их прощение, — хмыкает Ремус. — Разве оправдательного приговора не достаточно? Теперь ты можешь быть кем хочешь и делать что хочешь. Тебе больше не обязательно так строго за собой следить.       — О да, — цедит Северус. — Я так счастлив, что готов расцеловать тебя — или как ты там говоришь?       Ремус усмехается:       — Сомневаюсь, что Люциус это одобрит. Кстати, как жизнь в Малфой-меноре?       — Ты и сам знаешь, — бросает Снегг. Он явно не готов распространяться о своём счастье, но выражение непривычной мягкости на его лице в самом деле сообщает Ремусу всё, что он хотел бы знать. — А ты? Так и киснешь на Гриммо, двенадцать?       — Вот как, ты уже знаешь? — удивляется Ремус.       Северус ухмыляется:       — Нет хуже сплетников, чем род Малфоев. Особенно если попытаться перекрыть им доступ к последним новостям, — отвечая на незаданный вопрос, он бросает через плечо, уже забираясь в приехавший лифт, открывший свои створки с мягким треньканьем. — К счастью, у нас есть свои источники. Видишь ли, к нам зачастил некий Гарри Поттер. Даже не знаю, знакомо ли тебе это имя… — иронизирует Северус.       — Я так и думал, — радостно усмехается Ремус, заходя следом. — Надеюсь, Драко этому рад? — он не знает, как спросить деликатнее, взаимны ли чувства Гарри, но тут же получает толчок в плечо от Снегга, видимо, с щепетильностью относящегося к репутации своего крестника.       — Значит, и ты любишь посплетничать? — но он тут же сменяет гнев на милость. — Люпин, мы говорим о том Драко, который, не умолкая, болтал о Поттере с самого первого курса. Сам-то ты как думаешь? — тихонько вздыхает. — Люциус, конечно, не в восторге. С одной стороны, по нынешним временам выгоднее партии не придумаешь, но с другой… всё и правда встало вверх дном для чистокровных семей, раз благородные отпрыски категорически отказываются подыскивать себе покорную жену и обеспечивать род наследниками, а уж потом заводить себе любовников-мужчин.       — Ничего, — пожимает плечами Ремус. — И потом, никто не знает, надолго ли это. Они ещё молоды… В конце концов всё как-нибудь устроится.       Северус окидывает его недоверчивым взглядом:       — И с каких это пор ты стал таким оптимистом?       Ремус не успевает ответить — всё та же мелодичная трель возвещает, что они прибыли в атриум, а значит, настало время для очередного рывка в попытках перегнать явно растерявшуюся от пропажи главной звезды сегодняшнего дня толпу. Если она уже рассеялась, распалась на отдельные волокна, значит, полные любопытства вопросы могут раздаться из любого встречного рта. Выйдя первым, Ремус протягивает Снеггу руку, чтобы помочь ему выкарабкаться наружу, но оказывается демонстративно проигнорирован. Северус выходит мучительно медленно; это так контрастирует с его привычной нервной юркостью, что никак не удержаться от робкого:       — Тебе помочь?       Наверняка ему дорогого стоит ответить:       — Уж пожалуйста, — но его нездоровая бледность уже заметна всем вокруг и люди начинают оглядываться. К счастью, Ремус и тут знает укромное местечко, где можно перевести дух — альков с золочёной (как всё в Министерстве) лавочкой отсюда буквально в двух шагах. Обычно люди не задерживаются в атриуме, спеша по своим делам, так что о её наличии мало кто подозревает. В конце концов, не всем нужно время, чтобы собраться с духом прежде чем переступить порог ведомства, где с тобой снова будут обращаться как с животным.       Снегг тяжело плюхается на лавочку и тут же прикрывает глаза, откинувшись на не слишком-то удобную спинку. Ремус беспомощно замирает над ним, не зная, стоит ли предпринять что-то ещё.       — Позвать дежурного лекаря?       На это Северус отвечает, еле заметно мотнув головой, так что Ремусу не остаётся ничего, кроме как примоститься рядом и подождать. Время тянется мучительно медленно, но приносит свои плоды: постепенно на лицо Снегга возвращаются присущие ему скудные краски и он начинает дышать гораздо менее тяжело и натужно. Когда он открывает глаза, Ремус поспешно отворачивается, смущённый, что его застали за таким пристальным разглядыванием. Он хочет спросить, стало ли Северусу лучше, но его опережают:       — Почему ты не писал все эти месяцы?       — Писал? — переспрашивает Ремус, не уверенный, что верно услышал. Этот вопрос в данном контексте кажется ему сущей бессмыслицей.       — Писал, — отрезает Снегг. — Письма. Или после того, как у тебя отшибло память, ты забыл, как это делается? Прошло уже три полнолуния… почему ты не попросил у меня Волчье зелье?       — Разве ты не был слишком слаб, чтобы его готовить? — возражает Ремус. — Ты и сейчас… — но взгляд собеседника кипит таким истовым возмущением, что он решает не заканчивать фразу. — Всё равно сейчас я живу один, а на Гриммо достаточно укромных уголков, чтобы переждать ночь.       — Я думал, перевоплощения причиняют тебе боль, — шипит Северус.       — Я привык к боли, — Ремус пожимает плечами. — Как и ты.       Возразить на это особо нечего. Снегг резко мотает головой, раздосадованный, но тут же вцепляется в скользкий подлокотник скамейки — видно, головокружение и слабость так и не прошли до конца. Когда он наконец открывает рот, каждая фраза звучит как самый строгий приговор:       — Я буду присылать тебе зелье начиная с этого месяца. У меня уже достаточно сил, к тому же, мне может помочь Драко — зельевар он сносный, хоть и не выдающийся. Ремус, — зовёт Северус, и их взгляды встречаются. — Не оставайся один. Найди себе кого-нибудь: парня, девушку, кошечку, собачку… Иначе я и кната не поставлю на то, что ты не загнёшься в ближайшие пару месяцев.       Ремус мог бы воспротивиться. Мог бы начать возражать. Но к чему всё это? Они оба знают, что это правда. Так что, поёрзав на месте, Ремус говорит:       — Мог бы и добавить, что ты обо мне беспокоишься.       Северус улыбается:       — Не дождёшься. Но если ты не будешь мне писать… — его глаза опасно сверкают, и Ремус всё понимает, хоть фраза и остаётся незаконченной.       Мысль о домашнем животном не так уж плоха — об остальном пока что думать рано, а может, наоборот, слишком поздно. В доме Люпинов когда-то были кошки (мама любила их всей душой), но это было так давно, что Ремус едва ли помнит, каково это — когда животное составляет тебе компанию. Ну, то есть… Сердце его стискивает давно знакомая мука, когда он вспоминает славные времена: несущихся по ломкой и прихваченной первыми заморозками осенней траве оленя, пса и оборотня. Крыса обычно путешествовала у оленя между рогами — иначе она бы никак не поспевала за остальными.       Можно было бы уже и перестать скорбеть, говорит себе Ремус.       Честное слово, давно пора.       Только вот какая штука: он не может. Он никогда не был так счастлив, как в те времена. Как ни больно это признавать, то, что было у них с Тонкс, не подошло и близко, и хоть Тедди — чудесный дар, который Ремус определённо не заслуживает. Просиживая дни у себя дома, он пьянеет не только от огневиски и вина, которых в погребах с избытком, но и от воспоминаний, которые так долго себе не позволял. Когда он бежал и когда притворялся, что у него не было прошлого, это всё равно ни к чему хорошему не привело. Может быть, единственное, что ему осталось в этом случае — потратить жизнь, снова и снова прокручивая в голове сцены из такого далёкого минувшего?       Не то чтобы это было совсем безболезненно.       Последствия приходят, как водится, поздним утром, и мучительно вглядываясь сквозь зеркало в свои покрасневшие от бессонной ночи и выпитого глаза, Ремус думает: чёрт возьми, каким же я был дураком. Если бы мне выпал второй шанс, я бы всё сделал по-другому.       И больше всего это касается Сириуса Блэка.       Всё ещё не до конца убеждённый, что поступает правильно, Ремус начинает останавливаться у дверей зоомагазинов, внимательно просматривая приклеенные поверх грязного стекла объявления. Кто-то постоянно отдаёт самых ухоженных, ласковых, игривых и чистоплотных котят в добрые руки. Требования к будущим хозяевам канареек, кроликов, мышей и даже декоративных рыбок выдвигаются примерно те же. Ремус смотрит на свои руки — они все покрыты шрамами, хоть недавние мозоли уже сошли, а под ногтями впервые за долгое время чисто. Достаточно ли они добрые?       Он навещает и Косой переулок, изучая предложения, касающиеся волшебных питомцев, и даже покупает сову — она ему жизненно необходима, чтобы обмениваться письмами с Гарри, Андромедой, Северусом. Его выбор падает на самое несчастное потрёпанное жизнью создание, которое он когда-либо видел; продавец уверяет, что Аргента ещё полна сил, хоть и не молода. Ремус покупает её в первую очередь потому, что представляет, сколько лет она уже мается здесь, ожидая своего хозяина. Впрочем, заметная скидка тоже играет свою роль.       Гарри заверяет, что пособие будет выплачиваться ему столько, сколько потребуется, но Ремус всё равно задумывается о работе. Он знает одно: пока ещё рано возвращаться в Хогвартс. Или опять уже поздно? Снова проходить теми же коридорами, которыми он блуждает во сне в компании верных друзей и, может быть, преподавать в том самом классе, где Сириус прижал его к стене и пообещал, что попробует?.. Немыслимо. Ремус не хочет даже думать.       Всё ещё поглядывая на объявления о котятах, словно ожидая, когда в его душе что-нибудь отзовётся на одну из сухих, но информативных фраз, он устраивается в местную маггловскую библиотеку, зная, что это уж точно сможет выдержать. Пара взмахов палочкой над резюме, присланное по факсу рекомендательное письмо с прошлого места работы — и вот уже новоиспечённый библиотекарь, как раньше, блуждает среди массивных стеллажей и с удовольствием помогает школьникам, которые, впрочем, заходят сюда всё реже, найти, где стоят новые фантастические романы. Он улыбается легко, но как бы без содержания; пристальный, спокойный и усталый взгляд его глаз никогда не меняется. Он не слишком разговорчив с коллегами, так что через пару недель они оставляют его в покое.       Мир оставляет его в покое.       Ремусу кажется, что это его вполне устраивает.       В один из самых дождливых февральских дней, возвращаясь домой, он замечает в темноте под крыльцом шевеление и чуть было не вытаскивает палочку, вдруг испугавшись непонятно чего. Конечно, на площади в такую погоду нет магглов, и всё же лучше проявлять осторожность — дом уже не скрыт от посторонних глаз, так что не хватало ещё, чтобы в дверь пришли стучаться любопытные соседи. Первая волна ужаса проходит, сменяясь удивительной уверенностью, что нечто не желает Ремусу зла — и он с истинно гриффиндорским любопытством перед лицом опасности склоняется над тёмной зловонной щелью, пытаясь разглядеть, что же там скрывается.       Как квалифицированный преподаватель ЗОТИ, закалённый бесконечной войной со своим новым домом, он ни на минуту не сомневается, что справится с любым созданием. Однако это не пикси, не боггарт, не красный колпак (да и что бы он тут забыл?). Не неведомо как очутившийся на улице Кикимер, который, впрочем, стал к Ремусу заметно добрее с тех пор, как получил в своё распоряжение целую комнату и добился разрешения устроить в ней маленький музей семьи Блэков (с очень, очень богатой коллекцией). Ремус с Гарри даже посетили его на днях, и Кикимер, безмерно гордый собой, рассказал им об истории благороднейшего и древнейшего семейства всё, что помнил и что мог уместить в тот час, что они ему уделили.       Но нет — осторожно ткнувшись Ремусу в руку мокрым носом, словно взяв с него обещание не навредить, из-под крыльца выбирается очень большой — нет, прямо-таки огромный — и очень, очень грязный чёрный пёс с умоляющим выражением во влажных глазах и занесённым для виляния хвостом.       И Ремус знает в тот же миг — твёрдо, беспрекословно: это его собака.       Кажется, он наконец-то нашёл то, что искал.