Академия Арканум: Ход Огнём

Внутри этой прекрасной девушки сейчас случается переворот. Не только физический, но и внутренний. Проще говоря, одномоментно меняется вся её жизнь. Прежде чёрные волосы сейчас приобретают оттенок, свойственный цветам сирени, нежели волосам обычной прислужницы. Она была лучшей. Поэтому имела множество завистников, стремящихся очернить её доброе имя перед хозяином. Никто ведь не хочет видеть ту, которая в разы умнее, привлекательнее, чем основная масса слуг, за самой непыльной работой и допущенной к личным покоям хозяина. Волосы такого цвета — лучший повод крикнуть и обвинить в самом постыдном грехе для человека — принадлежности к силе нечистой.       — Ведьма! Ведьма! Ведьма! — кричат ей, пока она бежит. Прочь от всех. К своему любимому озеру. Живой её точно не отпустят, поэтому всё, что сейчас она может сделать, — лишить себя жизни почти безболезненно. Решение принимается в считанные секунды. Девушка берёт камень, который в разы тяжелее обычного веса, поднимаемого ею в обычной жизни. Небольшой разбег. На поверхности остаются лишь брызги, блестящие на солнце, и круги на воде, каждый раз с новой силой ударяющиеся о берег. В следующий момент новоиспечённая «ведьма» не чувствует ни капли удушья. Она не умирает. Следом приходит облегчение, а за ним страх. В голове лишь раздаётся нечто похожее на имя…       «Сон Хвадаль, Сон Хвадаль… теперь это твоё имя. Старое больше ни к чему». Девушка всё ещё держит глаза закрытыми. Внезапно на её мокром платье, прилипшем к телу, она чувствует прикосновение чьей-то руки на спине.       — Ну что, малышка, долго ты будешь так лежать, обняв камушек? А то я, признаться, уже заждался своего вновь прибывшего в нашу прекрасную академию. — Обладатель голоса — парень. Его рука тёплая, но из-за влажности одеяния ощущается совершенно неприятно.       — Руки! — вскрикивает девушка, открывая глаза, как только рука парня начинает сползать на поясницу и опускаться ниже.       — Да ты у нас с характером! Интересно только, почему ты с рождения определена именно в эту расу… Но Хвадаль его не слушает. Она пытается встать, однако ноги ужасно затекли. Садится на мягкий песок, спиной облокачивается на камень. Смотрит на свои руки и вскрикивает.       — Боже праведный! Что с моими руками? — Они покрыты красной и гладкой, словно латекс, кожей. Ногти раза в два длиннее тех, которые позволял носить хозяин. Парень не ответил прямо.       — Закрой глаза, представь свой человеческий облик, — его голос лился мягко и размеренно до одной фразы, прозвучавшей как резкий завершающий аккорд, — Хотя мне так жаль твои рожки. Они слишком милые.       — Чёрт, а можно без этих шуточек!       — Во-первых, я не чёрт, а человек. И если уж на то пошло, твоя истинность идёт тебе на пользу. Я видел твою обычную жизнь. Святоша каких поискать! Голову девушки пронзает почти что режущая боль. Она обхватывает виски руками, стараясь унять её. Но тут опять приходит на помощь незнакомец.       — Просто представь. Закрой глаза и представь свой человеческий облик. — Хвадаль выбирает подчиниться и вспоминает старую себя но… с сиреневыми волосами. — Хорошо, а теперь открой рот и выпей это. Сделав пару глотков, Хвадаль сморщивается.       — Какая кислая гадость!       — Знал, что тебе придётся по душе. Открывай глаза, дурёха! — усмехается парень. Девушка, стоит ей открыть глаза, сразу же бросается к озеру. Отражение в воде не врёт, в отличие от зеркал. В озере отражается редкой красоты девушка с длинными сиреневыми волосами и глазами цвета неба при закатном солнце. Хвадаль совсем не замечает того, что происходит вокруг, но парень, стоящий за ней, нервно сглатывает, наблюдая за чудесным перевоплощением. Ещё бы изменить одежду… И тогда она и вовсе бы показалась несчастному принцессой.       — Только вот, чтобы учиться в нашей академии, тебе необходимо будет потреблять эту кислую, как ты выразилась, гадость раз в день, тогда эффект будет сохраняться и твоя истинность не пролезет наружу…       — Стоп, стоп, стоп. Какая академия? Какая истинность? И кто ты вообще? — отойдя от шока, задаёт вопросы девушка. — ЧТО ВООБЩЕ ПРОИСХОДИТ!?       — Так, булочка, не перегорай! Пардон, мой косяк, сейчас разложу всё по полкам, — незнакомец, казалось, совершенно не теряет самообладание. — Меня зовут Со Чанбин. Тебя?       — Сон Хвадаль, — неуверенно проговаривает своё новое имя девушка.       — Отлично, я, пожалуй, буду звать тебя Хвада, если ты не против, — по лицу Чанбина растягивается самоуверенная ухмылка. — К профессорам в академии обращаешься по фамилии, её, кстати, у нас принято произносить перед именем, — к тому же парень отвечает даже на те вопросы, которые девушка не произносит, понимая всё по взгляду. — Например, если бы я был профессором, то тебе бы пришлось называть меня профессор Со.       — Но… что это за академия, чёрт подери?       — Ох, вот тебя, конечно, из давнего времени занесло, тогда наша академия ещё скрывалась, поэтому… Название было дано соответствующее. Академия Арканум.       — Арканум от латинского — тайна. — Хвада присутствовала на одном из собраний хозяина, где это слово мелькало ну очень часто. И так как она была его любимицей, он научил её читать, часто дарил книги и рассказывал о своей работе в сфере искусства. Поэтому знания имелись. И помимо, имелась даже неосуществимая мечта.       — А ты не так глупа, — Чанбин улыбается. — Дело в том, что сейчас это одно из лучших учебных заведений, специализирующихся на искусстве. А раньше… это было единственным пристанищем для тех, кто каким-то чудом смог избежать инквизиции. Как ты, к примеру. Однако наше дорогое озеро решило закинуть тебя в академию в нашем времени… Очень любопытно.       — Что любопытного? — не понимая, спрашивает Хвада.       — Что тебе придётся притворяться человеком, хотя ты по природе своей — суккуба. Это и есть твоя истинность.       — То есть ты хочешь сказать, что я… суккуба? — Моментальный шок. В своей обычной жизни она была праведным человеком. Возможно, даже слишком праведным. Это у всех порождало только одно чувство. Зависть.       — Ты, вероятно, шутишь? — Хвадаль нервно смеётся.       — Вовсе нет. О таких вещах у нас не шутят.       — Но ведь суккубы в своём истинном обличии уродливы?.. И невидимы для людей.       — Это устаревшая информация. Они имеют возможность принимать облик, которым хотят явиться наилучшим для взаимодействия с людьми. Поэтому ты и казалась всем людям красивой. Но когда истинность пробуждается внутри… приходится отплачивать кому-то свыше определёнными условиями за сохранение «дара».       — Звучит так, будто я проиграла и выиграла одновременно. — Девушка снова нервно посмеивается.       — Это и есть так, потому что ты, вероятно, одна из первых суккуб-полукровок. Т. е. рождённая не просто от потрахушек суккубы и мужчины или инкуба и женщины, а именно от их союза. Проще говоря, твои родители знатно заморочились, а наше озеро решило отправить тебя именно в современный мир, где таким, как ты, выживать в разы легче. Всего лишь пьёшь кислятину каждый день. Хвадаль неосознанно морщится, что заставляет Чанбина улыбнуться.       — Ты говоришь так, будто озеро живое, — хмыкает девушка.       — А ты обернись, — моментально отвечает Со, и как только Хвада поворачивается, из озера будто выстреливают водным пистолетом, два раза попав в ноги, а потом, видимо, хорошенько прицелясь, в лицо. Девушка не произносит ни слова, но по её лицу было видно, что она хочет очень сильно выругаться. Чанбин лишь смеётся, жмурясь.       — Оно любит шутить над новенькими, — объясняет парень, не переставая смеяться.       — Это не смешно! Однако эта фраза заставляет смеяться Чанбина ещё больше.       — Ладно, булка, пойдём, проведу тебе мини-экскурсию по нашей академии…

***

Постепенно Хвада начинает понимать, что вообще вокруг неё происходит. Благо до этой академии не добрались новые, совершенно непонятные девушке технологии, и о них она то и дело слышит только от нормальных студентов. Хотя точнее будет сказать, что от этих удобств Арканум просто отказался. Объясняя это следующим образом:       «Там, где люди занимаются искусством, не место вашим дурацким гаджетам, портящим ваше психологическое здоровье». В этом предложении много непонятных для девушки слов. Гаджеты. Психологическое. Но она схватывает всё буквально на лету, стараясь не выделяться из своей группы, по крайней мере, глупостью. Новый мир. Способности. Облик. Это ломает голову. А ещё больше ломает то, что фактически она — демоническое отродье. Дочь демона и человека. В первую неделю в огромной библиотеке старого здания Хвадаль находит книгу. Старую, потрёпанную, видно, зачитанную до дыр. Она и называлась «Демон». Хвада знала, что обязательно прочтёт это, потому что стоит ей уронить книгу, как на глаза попадается именно такая строфа, выделенная карандашом.

Свободы резвую дитя,

Судьба печальная рабыни,

Отчизна, чуждая поныне,

И незнакомая семья.

Ничто иное, как судьба, верно?       — … Говоришь, что твой хозяин был связан с искусством? — спросил во время экскурсии Чанбин, — А что тебе больше всего откликается, булка? — и бросил на неё такой взгляд, от которого непонятно, чего хотелось больше: показать себя во всей красе или сжаться в микроскопическую молекулу и провалиться под землю.       — Скульптура. Создавать почти что живых людей из совершенно неживых материалов… Впечатляет. — Парень лишь хмыкнул.       — Надеюсь, что ты не пожалеешь о своём выборе. Ведь ближайшие несколько лет учиться…       — Ты хочешь сказать, что здесь меня этому обучат? — Сейчас, вспоминая это… тёплое ощущение в груди, Хвада в очередной раз приходит в восторг. Идти по коридорам этой старинной академии уже кажется чем-то нереальным. Так непохожим на её старую, обычную жизнь, где она была нормальным человеком. Стены, впитавшие время, шероховатые, а пол, выполненный из мрамора, на контрасте — гладкий. В воздухе всегда витают различные запахи. В северном крыле — запах глины и камня. Там обитают скульпторы. В западном — учебные классы и обитель живописцев. Запахи краски, листов пергамента и чернил надолго западают в лёгкие. Музыканты же учатся в восточном. Там же, в одной из самых высоких башен, находится кабинет профессора Пака, где раз в неделю берут уроки ученики «особой категории». Каждый простой смертный мечтал попасть на урок к нему.       — Пак Чинён — твой куратор в делах, связанных с истинностью. Он учит принимать эту часть себя и… даже даёт рекомендации по её использованию. — тогда Чанбин замялся, как бы подбирая слова, и вдруг резко начал говорить в разы быстрее, — я… конечно… ни разу не был… кхм… у него на уроках… Но особые отзываются о нём с крайним, я бы даже сказал, щенячьим восторгом. Сам Со Чанбин — старший ученик, обучающийся на музыкальном отделении. Хвада постоянно думает об этом. Является ли он особым? Но ведь про то, что особые — это различная нечисть, не должны знать простые? Голова пухнет.       — И, запомни, первое правило академии. Нечисть не должна являть свою истинность примерно… никому. О том, кем ты являешься на самом деле, стопроцентно знает лишь педагогический состав и… твой старший. Иногда, конечно, ещё такие же особые однокурсники… но можно сказать, что ты, булка, попала в профессиональную школу лицемерия. Однако есть день в году, когда действие кислятины почему-то совершенно не работает.       — Но почему? Разве это не единственная наша защита? — возмутилась Хвада. — И… когда он?       — 31 августа. Иронично, что если это число перевернуть, получится число 13, считающееся у простых нечистым.       — Не знала, что музыканты и в математику могут, — пробует пошутить Хвадаль.       — Цыц, булка. Вообще-то музыка, как и язык, — тоже математика, поэтому не надо мне тут разводить… — девушка лишь прыскает. А Чанбин протягивает руку к Хваде, намереваясь ущипнуть, но та с громким смехом бежит по коридору. Она случайно слышала, как кто-то уже подкалывал парня на сей счёт, неудивительно, что и в этот раз она попадает в яблочко. — Ты же сейчас доиграешься! Но Хвадаль его не слушает.       — Сначала догони! — девичий смех в пустом коридоре, благодаря замечательной акустике, приобретает новые, даже какие-то кристальные оттенки для парня. Он нечаянно ловит себя на мысли, какая же эта Хвада вредина. Но при этом талантливая и безумно красивая вредина, сладкая, как сахарная булка в буфете. Девушка-контраст. Каждый раз, когда девушка заявляется в восточный корпус на очередной урок к профессору Паку, Чанбин настойчиво провожает её взглядом, вызывая присвистывание его друзей. Хан Джисона и Бан Кристофера Чана.       — Раньше ты так не следил за новенькими, — подмечает Хан во время очередного акта наблюдения со стороны Со.       — Ну что ты, Джи, раньше наши новенькие не были девушками такой красоты и с такими, — Чан инстинктивно облизывает губы, — вкусными формами.       — Клацалку прикрой, Крис, — огрызается Чанбин.       — У тебя в планах соблазнить её? — интересуется Джисон.       — А смысл? — отвечает вместо друга Чан. — Если наш красноволосый явится к ней во сне, то эта малышка наверняка увидит кого-то другого.       — Повезло, что твоя девушка не видела тебя спящим у меня на коврике, домашний пёсик, когда ты вместо зелья нажрался виски в полнолуние. — Чанбин ухмыляется.       — Намёк понят. — Бин в ответ на это лишь молчит. И вот сейчас он гонится за ней вместо того, чтобы начать писать новую партитуру для оркестра «Stray Kids» вместе с Джисоном и Чаном. Наконец догоняет и вместе с её эскизами, стремящимися поваляться на полу, прижимает к стене.       — Ну, Бииин, — возмущается Хвада.       — Будешь выпендриваться, выполню твою работу за тебя. Соблазню, — по лицу парня расползлась хитрая ухмылка. — А сейчас… Беги к профессору Паку. Сон лишь показывает ему язык, дразнясь, и, взмахивая сиреневыми косичками, скрывается за углом. Внутри неё всё наполняется, казалось бы, неестественным, тёплым трепетом. А чего она на самом деле хотела добиться? Это другой вопрос. Возможно, намного большего, чем просто прижатие к стене. В голове снова всплыли строки из поэмы. Прошлый читатель также их выделил.

Его коварною мечтою

Лукавый Демон возмущал:

Он в мыслях, под ночною тьмою,

Уста невесты целовал.

Вдруг впереди мелькнули двое,

И больше — выстрел! — что такое?..

Что такое… Понять Хвада не могла. Вдруг, когда девушка поднимается по ступенькам башни, дверь наверху протяжно всхлипывает, а за ней раздаётся мужской голос.       — Дитя моё, ты мечтаешь или торопишься ко мне на урок?       — Здравствуйте, профессор Пак, — Хвада поклонилась учителю, сложив руки в уважительном жесте.       — И тебе день добрый, дитя моё. Всё же Ричард дал тебе хорошее образование и манеры. — услышав имя бывшего хозяина, девушка спотыкается о порожек. Эта рана всё ещё открыта. Сон нервно шипит от боли.       — Первое, что ты сегодня запишешь: прошлое необходимо помнить, но ни в коем случае не возвращаться в него. Неважно, мысленно или физически. — Хвада почти что падает на стул, быстро придвигается к столу и начинает кропотливо писать. Перо так и скрипит по пергаменту. А учитель тем временем совершенно не смотрит в сторону стола из тёмного дерева, за которым сидит девушка. Наблюдает в окно за погодой. Лето всё же. Июль. Тополиный пух, жара…       — Как успехи на скульптурном поприще, дитя моё?       — Прекрасно, профессор. Учителям нравится мой подход к этому делу, но… они настаивают на том, чтобы я сначала научилась лепить и вытачивать из камня растения и животных, в то время как меня тянет к… — Хвада кашлянула, — простите. К… эстетике человеческого тела. Я знаю, что всё это считается непомерно грязным и ненадлежащим…       — Знаешь, дитя, ты одновременно и невероятно умная, и совершенно глупая.       — Но нагость…       — Разве Венера Милосская, а тем более Давид, полностью одеты? — Хвада лишь мотает головой из стороны в сторону.       — Тогда запиши: нагость — не признак слабости и не грязь. Обнажённый человек уязвим, но поэтому и истинно красив, он не пытается никого обмануть.       — Но ведь суккубы и инкубы используют нагость, чтобы совратить…       — А те, кто перед ними обнажён, предельно правдиво выражают свои желания, как и демоны. Такой вот парадокс. — Со словами профессора всегда происходит какой-то сдвиг в мозгу. Вроде бы ты слушаешь и, пока находишься в кабинете, всё прекрасно слышишь, помнишь и понимаешь, а стоит перечитать конспект, начинаешь понимать, что ты самый настоящий дундук, и теперь, чтобы опираться на эти фразы, придётся прочувствовать всё на своём клеточном уровне.       — А теперь поговорим о тебе. Кого бы ты взяла для натуры, если бы учителя позволили тебе сделать свою «эстетику тела»? Отвечай быстро, не задумываясь. — голос Чинёна слегка скрипучий, а тон размеренный и почти что мягкий.       — Со Чанбина, — как только Хвада осознаёт, что сказала, сразу же прикрывает рот руками.       — Весьма неплохой выбор. Я рад, что ты его сделала. Поэтому твоё задание до следующей недели — явиться к этому счастливчику во сне. Дитя, ты же вызубрила схемы, что я давал недели две назад? Хвадаль, сглатывая, кивает.       — Отлично, не забудь, что зелья перед сном нужно будет выпить половину от обычной дозы — тогда истинность останется под контролем во внешнем мире, но во сне сможет прорваться наружу. А теперь давай поговорим на отстранённые темы. Что за книга с тобой постоянно? Хвада резко сжимает руку в кулак, случайно щёлкая большим пальцем.       — Поэма. «Демон».       — Интересный выбор, дитя моё. Прочтёшь мне отрывок?       — Конечно, профессор. — и она принялась читать. Предельно выразительно.

И вот она как будто слышит

Волшебный голос над собой:

«Не плачь, дитя! не плачь напрасно!

Твоя слеза на труп безгласный

Живой росой не упадет:

Она лишь взор туманит ясный,

Ланиты девственные жжет!

Он далеко, он не узнает,

Не оценит тоски твоей;

Небесный свет теперь ласкает

Бесплотный взор его очей;

Он слышит райские напевы...

Что жизни мелочные сны,

И стон и слезы бедной девы

Для гостя райской стороны?

Нет, жребий смертного творенья,

Поверь мне, ангел мой земной,

Не стоит одного мгновенья

Твоей печали дорогой!

На воздушном океане,

Без руля и без ветрил,

Тихо плавают в тумане

Хоры стройные светил;

Средь полей необозримых

В небе ходят без следа

Облаков неуловимых

Волокнистые стада.

Час разлуки, час свиданья —

Им ни радость, ни печаль;

Им в грядущем нет желанья

И прошедшего не жаль.

В день томительный несчастья

Ты об них лишь вспомяни;

Будь к земному без участья

И беспечна, как они!

Лишь только ночь своим покровом

Верхи Кавказа осенит,

Лишь только мир, волшебным словом

Завороженный, замолчит;

Лишь только ветер над скалою

Увядшей шевельнет травою,

И птичка, спрятанная в ней,

Порхнет во мраке веселей;

И под лозою виноградной,

Росу небес глотая жадно,

Цветок распустится ночной;

Лишь только месяц золотой

Из-за горы тихонько встанет

И на тебя украдкой взглянет, —

К тебе я стану прилетать;

Гостить я буду до денницы

И на шелковые ресницы

Сны золотые навевать…

      — На что это похоже, Хвадаль? — задаёт вопрос профессор.       — На явление инкуба во сне. Но… этот Демон… Он же влюбился в Тамару.       — А ты думаешь, что Демон не может испытывать светлых чувств, что ставишь это под сомнение? — здесь явно чувствуется подвох.       — Я… я не знаю.       — Попробуй написать эссе на сей счёт. Возьми пергамент на столе. У тебя час. Мне важны твои мысли, дитя, а не формат. Это требования других. — И профессор Пак вновь отворачивается от неё. Хвадаль неосознанно смотрит то на лист, совершенно пустой, то на открытую книгу. Просто продолжает читать про себя.

Слова умолкли в отдаленье,

Вослед за звуком умер звук.

Она, вскочив, глядит вокруг...

Невыразимое смятенье

В ее груди; печаль, испуг,

Восторга пыл — ничто в сравненье.

Все чувства в ней кипели вдруг;

Душа рвала свои оковы,

Огонь по жилам пробегал,

И этот голос чудно-новый,

Ей мнилось, все еще звучал.

И перед утром сон желанный

Глаза усталые смежил;

Но мысль ее он возмутил

Мечтой пророческой и странной.

Пришлец туманный и немой,

Красой блистая неземной,

К ее склонился изголовью;

И взор его с такой любовью,

Так грустно на нее смотрел,

Как будто он об ней жалел.

То не был ангел-небожитель,

Ее божественный хранитель:

Венец из радужных лучей

Не украшал его кудрей.

То не был ада дух ужасный,

Порочный мученик — о нет!

Он был похож на вечер ясный:

Ни день, ни ночь, — ни мрак, ни свет!..

Но в голове слова не соединяются в предложения. Вот если бы ей сказали показать это на скульптуре… Но нет. Хвада сидит и совершенно не может собраться с мыслями, оставляя на пергаменте лишь одно предложение:       «Любовь — может», — именно так. Через тире. Это и есть её мысли.

***

      — Пишешь своей Хваде? — за спиной Чанбина Чан.       — Она не моя, — буркает в ответ Со.       — То-то ты так аккуратно пишешь. Не помню, чтобы для совета старших ты пытался писать лучше, чем есть на самом деле. — Чан садится на диван в их общей гостиной. Чанбин лишь фыркает.       — Она аккуратная до жути, мне кажется, почище тебя. Чистюли хреновы. Мне в кошмарах будет мерещиться, как вы раскладываете всё под линейку. — Чан лишь смеётся.       — Не смешно, домашний волк. — Со поджимает губы, пытаясь сосредоточиться на своём послании, а друг взъерошивает красные волосы Бина, получая за это мстительный взгляд.       — А ты уверен, что она именно такая? — после слов Чана повисает тишина. Чанбин нервно теребит перо, поворачивается на друга, а тот быстро выхватывает лист пергамента из-под его рук и бросает в камин. — Может, она такая же, как этот огонь? Сожжёт и не подавится даже твоим письмом, будь оно хоть информационным, хоть, прости, любовным, — Взгляд Бина снова насквозь прожигает Криса.       — Она также, как и каждый из нас, особых, скрывается под маской. И, мой тебе совет, постарайся понравиться не этой маске, а внутреннему огню. У вас, инкубов и суккуб, какая-то особая связь с природой… странно даже.       — Странно будет, если ты пройдёшь мимо озера и на приличном расстоянии от него тебя не накроет небольшой дождь.       — Ах да, ты же сдружился с самим озером… Забываю, за что тебя приняли в старших. — язвит Чан. — Ладно, иди спать, озёрник. Завтра передашь Хваде информацию… Только лично! Горе-Ромео… Через некоторое время Чанбин и впрямь идёт спать. Медленно заходит в комнату, скидывает с себя ненужную одежду, оставаясь лишь в боксёрах, выпивает весь пузырёк зелья и буквально заныривает под холодящее кожу тяжёлое одеяло. Нужно отдохнуть от всего. В том числе и от Хвады. А лучше вообще выбросить эту наглую булку из головы, ну хотя бы на один день. Стоит ему положить голову на подушку и уснуть, как он сразу же видит её — ту, которую пообещал выкинуть из головы каких-то несколько минут назад. Хвада неподвижно стоит перед ним. А точнее перед его кроватью. Понятно, что это пространство сновидения, так как на саму кровать падает совершенно неживой свет огромной луны. Но это не так сильно заботит Чанбина, как стоящая прямо перед ним девушка в совершенно прекрасном и одновременно непристойном платье: декольте, вырез на обоих бёдрах настолько высок, что юбка платья напоминает больше набедренную повязку. Но это неважно — парень лишь сглатывает. Этот наряд подчеркивает всё самое лучшее в ней: пышные бёдра и грудь, пропорциональную им… а её волосы собраны в высокий конский хвост. Всё, как он представлял. После ступора, девушка наконец касается его тела. Осторожно и неуверенно проводя рукой по накачанной груди. Но он хватает её за запястье, заставляя спуститься ниже и провести рукой по вставшему через трусы пенису, в ответ лишь приглушённый стон. А на руке девушки остаётся и через несколько секунд исчезает неестественно красный след. Такой не появляется от простого сжатия, только в случае… Парень предпочитает просто не обратить на это внимание. Она, не торопясь, наклоняется к его губам, оставляя на них невесомый, словно пёрышко, поцелуй. Но Чанбину этого мало, своими сильными руками он притягивает её к себе, мастерски впиваясь девушке в губы, когда они ненадолго отстраняются, её губы растягиваются в самой соблазнительной ухмылке. Но на руках, на её теле, как цветы, расцветают и увядают красные пятна.       — Хвада, девочка моя… — хрипло проговаривает Чанбин, но в глазах Хвадаль читается ужас. И тогда у него в голове внезапно происходит щелчок понимания. Он всё это представлял. А пятна оставались от прикосновения инкуба в человеческом обличии к суккубе на задании. Хвадаль вторглась к нему в сон. По логике вещей, он должен был увидеть свой идеальный образ. Свой типаж. Ведь она суккуб, следовательно, принимает желанный для соблазняемого человека образ. Но он увидел её… Идеальную в его глазах. Он. Увидел. Её. Чанбин проснулся весь в поту от возбуждения, прилившего к нему. Хвадаль тоже этого не ожидает. Её резко выбросило из сна, несмотря на почти что чопорное соблюдение схемы. Чанбин… явно не обычный человек. Хвада вспоминает один из своих первых вопросов профессору Паку.       — А что будет, если суккуба придёт во сне к инкубу или наоборот? Хотя бы в рамках нашей академии, где мы принимаем зелье в определённых дозах, для определённых целей…       — Тот, кто принял меньше зелья, становится физически уязвим, дитя моё. Истинность чувствует контакт с другой истинностью, и тогда на теле того, кто ворвался в сон, при прикосновениях то возникают, то пропадают пятна истинного цвета кожи. Чанбин — инкуб. Но это не меняет того, что происходит сейчас. Она сидит на своей кровати, пытаясь справиться с учащённым дыханием и внезапно накатившим… животным желанием. Это не свойственно ей. «Святоша». Или чудовище, «ведьма»? Она снова маниакально возвращается к поэме. Будто только она снова сможет дать ответы…

Тоской и трепетом полна,

Тамара часто у окна

Сидит в раздумье одиноком

И смотрит вдаль прилежным оком,

И целый день, вздыхая, ждет...

Ей кто-то шепчет: он придет!

Недаром сны ее ласкали,

Недаром он являлся ей,

С глазами, полными печали,

И чудной нежностью речей.

Уж много дней она томится,

Сама не зная почему;

Святым захочет ли молиться —

А сердце молится ему;

Утомлена борьбой всегдашней,

Склонится ли на ложе сна:

Подушка жжет, ей душно, страшно,

И вся, вскочив, дрожит она;

Пылают грудь ее и плечи,

Нет сил дышать, туман в очах,

Объятья жадно ищут встречи,

Лобзанья тают на устах...

***

После той ночи… Они виделись один раз. В столовой, утром, буквально на следующий день. Хвада, как всегда, медленно и аккуратно несла поднос до своего любимого столика у окна. Заметить её фиолетовые волосы в толпе голодных учеников было не так уж и сложно. Однако Чанбин пробирается через людей так, будто ещё минуты две — и он опоздает к профессору Паку — совершенно игнорируя всех вокруг. Раз уж он инкуб, то непременно должен к нему ходить. Из всего же педагогического состава кто-кто, а Пак Чинён точно не терпит ни малейших опозданий. И вот Хвадаль почти уже доходит до своего стола и сталкивается подносом с Чанбином. Но ни посуда с едой, ни сам поднос не падают на пол. Со сделал всё, чтобы этого не произошло. Однако, когда Хвадаль поднимает на него свой взгляд, он теряется, как малолетний мальчишка. А всё из-за того, какой это был взгляд. Полный смятения, ужаса и какой-то непонятной боли. Хотя не произошло ничего более, относительно невинных прикосновений и… поцелуя. Но какого… И почему этот старый как мир хрен дал Сон Хвадаль именно такое задание. Нет, почему дал, понятно, а вот почему позволил вторгнуться в сон к другому инкубу… Вот это непонятно. Однако у всех «мудрецов», живущих в высоких башнях, есть свои умыслы и мотивация. Они смотрят друг на друга с минуту. Глаза в глаза. Душа в душу, если она, конечно, есть у таких тварей, как они. Но судя по тому, какие чувства они испытывают, вероятно, есть. Прячась за масками людей, невольно перенимаешь у них чувства. Невольно сам становишься заложником своих чувств, а вместе с этим и заложником истинности. Не самая радужная участь. Но с этим необходимо жить. И смириться. Чанбин знал, что они оба — полукровки. Не чистокровные демоны. Но она, вероятно, ни слышать ни хотела. Лишь смотрела в глаза, сглатывая, пока их не растолкали. В то утро она так и не съела свой завтрак, просто не смогла. Но знала — они поговорят. Только не сейчас. И не в ближайшее время. Но время не стоит на месте. Оно идёт, нет, бежит с удивительной скоростью — для каждого по-разному. Также как и образ, который видит человек при встрече с суккубой или инкубом. Хвадаль забывает про время. Старается не думать о той злосчастной ночи. О том поцелуе, который смертельно хочется повторить. Уходит с головой в учёбу и… работу, которой чертовски хочет доказать учителям, что она может делать тела. Что, проводя рукой по скульптуре, вылепленной из каолина, можно будет ощутить гладкость кожи человека, забывая, что перед тобой простая статуя. Регулярно пьёт зелье. Ходит на уроки к профессору, который будто специально не затрагивал тему той ночи. А «Демона» зачитывает до дыр. В каждом слове не переставая видеть себя и его. В разных ситуациях, в разных положениях… а мысли допускают вариации определённых поз, которые Хвадаль старательно выгоняет из мыслей. Но стоит увидеть это «чудо» с волосами цвета красного дерева — все мысленные фильтры идут коту под хвост. Встретиться с ним взглядом — значит окончательно потерять остатки самообладания, вспоминая всё до мельчайших деталей, до гладкости кожи и приятного запаха возбуждённого тела. Но это лишь потому, что она лепит скульптуру, лишь потому, что перерабатывает чувства в искусства, но это заставляет ощутить всё в разы сильнее. Он кажется и без неё спокоен. Как всегда шутит с друзьями и как всегда провожает её взглядом, только вот подойти, поговорить не может. Хвада вдруг понимает, как вокруг неё стало пусто. Ведь раньше был Чанбин. Да, со своими шуточками, язвлением и ледяным спокойствием. С ним рядом она не чувствовала необходимости озираться и абсолютно спокойно шла по коридорам, кишащим разными: нормальными и особыми. А с ним она была под чуткой защитой старшего. Только сейчас Хвадаль начала замечать вокруг похотливые взгляды на её формы, вроде бы достаточно сокрытые от внешнего мира. И ненависть закипала в ней всё сильнее. Ведь сама точно так же смотрела на Чанбина в ту ночь. Единственная утеха — работа. Скульптура, которая, к сожалению, никогда не сможет ожить. Скульптура из чистой похоти и желания. Где уж там любовь?.. Но чем больше они были на расстоянии, чем больше Хвада слушала умные речи Пака, чем дольше лепила скульптуру, тем больше понимала, что эта похоть и желание — закономерность глубокого чувства любви, но никак не наоборот. Именно Чанбин стал её проводником. Её мостом между её нормальной и демонической сущностью. Он не видел в ней чудовище. Ведь даже рожки казались ему симпатичными. Ночь. А Хвадаль и не собирается выходить из мастерской, она не будет спать, но сделает всё то, что наметила на сегодня. Всю мелкую и безусловно самую трудную работу. Внезапно дверь распахивается настежь. В комнату входит Чанбин и хватает Хвадаль за руку, увлекая за собой.       — Булка, ты чем вообще думала? Что забыла, какой сегодня день? Но Хвадаль лишь рассматривает Чанбина на бегу… Настолько он был прекрасен…       — Тридцать… — начинает было она.       — Первое августа, — строго продолжает Со. Не могу представить, что было бы, если бы… если бы я не пришёл. — он дёргается.       — Чёрт, — коротко выругивается Хвадаль, когда они подбегают к озеру и ступают по воде, словно по мраморному полу, который вдобавок приятно щекочет пятки. Вокруг них, по берегам, вспыхивает огонь, защищая их от посторонних глаз, но, кажется, пару это даже не колышет. Так они увлечены друг другом.       — Да нет, булка, чертила, а если быть точнее, одна очень привлекательная суккуба, ворвавшаяся ко мне в сон, — саркастично отвечает Чанбин. Девушка лишь прикусывает губу.       — Прости, Бин…       — Извиняешься за лучший поцелуй в моей жизни? — хмыкает Со.       — Что? — внезапно переклинивает у Хвады. — Подожди, а разве сейчас мы не в истинном облике?..       — Во-первых, я уже сто раз пожалел о том, что прервал тот сон, а во-вторых, мы видим перед собой наши идеалы… так как это наша истинность — являться в идеальных образах друг для друга. И… — до него доходит осознание. — Ты что, видишь меня?       — Да… А ты?       — Исключительно тебя, булка, — улыбается парень, а в его зрачках весело пляшет пламя и вода.       — Знаешь… если честно, мне в голову сейчас приходит только отрывок из поэмы… — Хвада прочистила горло и принялась читать:

Кто б ни был ты, мой друг случайный, —

Покой навеки погубя,

Невольно я с отрадой тайной,

Страдалец, слушаю тебя.

Но если речь твоя лукава,

Но если ты, обман тая...

О! пощади! Какая слава?

На что душа тебе моя?

Ужели небу я дороже

Всех, не замеченных тобой?

Они, увы! прекрасны тоже;

Как здесь, их девственное ложе

Не смято смертною рукой...

Нет! дай мне клятву роковую...

Скажи, — ты видишь: я тоскую;

Ты видишь женские мечты!

Невольно страх в душе ласкаешь...

Но ты все понял, ты все знаешь —

И сжалишься, конечно, ты!

Клянися мне... от злых стяжаний

Отречься ныне дай обет.

Ужель ни клятв, ни обещаний

Ненарушимых больше нет?..

Чанбин лишь тихо отвечает, смущённый таким внезапным декламированием:

Клянусь я первым днем творенья,

Клянусь его последним днем,

Клянусь позором преступленья

И вечной правды торжеством.

Клянусь паденья горькой мукой,

Победы краткою мечтой;

Клянусь свиданием с тобой

И вновь грозящею разлукой.

Клянуся сонмищем духов,

Судьбою братии мне подвластных,

Мечами ангелов бесстрастных,

Моих недремлющих врагов;

Клянуся небом я и адом,

Земной святыней и тобой,

Клянусь твоим последним взглядом,

Твоею первою слезой,

Незлобных уст твоих дыханьем,

Волною шелковых кудрей,

Клянусь блаженством и страданьем,

Клянусь любовию моей:

Я отрекся от старой мести,

Я отрекся от гордых дум;

Отныне яд коварной лести

Ничей уж не встревожит ум;

Хочу я с небом примириться,

Хочу любить, хочу молиться,

Хочу я веровать добру.

Слезой раскаянья сотру

Я на челе, тебя достойном,

Следы небесного огня —

И мир в неведенье спокойном

Пусть доцветает без меня!

О! верь мне: я один поныне

Тебя постиг и оценил:

Избрав тебя моей святыней,

Я власть у ног твоих сложил.

Твоей любви я жду, как дара,

И вечность дам тебе за миг;

В любви, как в злобе, верь, Тамара,

Я неизменен и велик.

Тебя я, вольный сын эфира,

Возьму в надзвездные края;

И будешь ты царицей мира,

Подруга первая моя;

Без сожаленья, без участья

Смотреть на землю станешь ты,

Где нет ни истинного счастья,

Ни долговечной красоты,

Где преступленья лишь да казни,

Где страсти мелкой только жить;

Где не умеют без боязни

Ни ненавидеть, ни любить.

Дочитать он не успел. Хвада заткнула его рот поцелуем. Парню не оставалось ничего, как ответить и обнять её, с силой сжав платье любимой на спине.       — Я тоже читал эту книгу… и отметки, каюсь, мои…       — Я так и поняла, Бинни. Их захлестнула новая волна любви. Всё же её молчание — ход огнём, который она предприняла с самого начала.