Купидон твоего сердца

Утро началось с бархатного голоса Олега в телефонной трубке, пожелавшего доброго утра. Его слова звучали как из другого, отлакированного до блеска измерения. Через час курьер принес огромную, белую коробку, перевязанную шелковой лентой. Внутри, под слоем пергаментной бумаги, лежало платье — невероятно дорогое, сложного фасона, цвета шампанского, усыпанное мельчайшим жемчужным бисером. Рядом — лаконичная записка на плотном картоне: «Для моей королевы на ее первый бал. С нетерпением жду вечера. Твой Олег.» Ольга взяла платье в руки. Ткань была холодной и скользкой. Оно было идеальным, безупречным, бездушным. Как картинка из глянцевого журнала. А потом ее взгляд упал на шкаф, в глубине которого висело то самое алое платье. То, что Вадим когда-то запретил ей надевать. То, о котором он написал в своем сообщении. Она долго стояла перед зеркалом, поочередно прикладывая к себе оба платья. Золотистое делало ее роскошной драгоценностью. Алое — живой, пылающей страстью. Оно было рискованным, вызывающим, безумно сексуальным. И абсолютно ее. Она думала о смс Вадима. «Оно стоит того, чтобы надеть его один раз». В этих словах не было просьбы. Была уверенность. Вера в нее. В ту ее, которую он увидел первым. Она сделала выбор.

***

Олег, приехавший за ней ровно в семь, замер на пороге, увидев ее. Его глаза вспыхнули неподдельным восхищением, смешанным с легким шоком. — Ольга… ты ослепительна, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала искренняя оценка коллекционера, нашедшего редкий экземпляр. — Просто… wow. Но затем его взгляд скользнул в сторону, туда, где на вешалке висело присланное им платье в пыльной коробке. — Но… а мой подарок? Он тебе не пришелся по душе? — в его тоне прозвучала легкая, задетная нота. Он привык, что его подарки принимают безоговорочно. — Оно прекрасно, — честно ответила Ольга, поправляя прядь. — Но это… это больше похоже на меня сегодняшнюю. На смелую. Олег улыбнулся, но в его улыбке появилась тень собственнического любопытства. — Ну что ж, — он взял ее руку и поцеловал. — Ты права. Ты затмишь всех. Пойдем.

***

«Метрополь» сиял и переливался, как гигантская хрустальная шкатулка. Воздух гудел от звона бокалов, смеха и светской беседы. Народу было действительно много — красивые, ухоженные, успешные люди. Ольгу на мгновение ослепила эта вспышка гламура и роскоши. Олег, держа ее под локоть, провел ее через толпу, представляя то одному, то другому важному гостю. «Ольга Сергеевна Москвина, моя спутница на сегодняшний вечер». Она улыбалась, кивала, ловила на себе восхищенные и оценивающие взгляды. Она была на высоте. Она была той самой, выточенной Вадимом, идеальной версией себя. Но очень скоро она поняла одну вещь. Олег был здесь не с ней. Он был на своем поле. Он был хозяином вечера, центром вселенной, вокруг которого вращались спутники. Он подбегал к ней, чтобы на людях нежно поцеловать в щеку, обнять за талию, шепнуть на ухо какую-нибудь изящную банальность: «Ты самая красивая здесь», «Я скучаю по тебе уже», — и тут же убегал — к следующему VIP-гостю, к партнерам по бизнесу, к организаторам. Ольга оставалась у высокого столика с бокалом шампанского, красивым аксессуаром на его руке, и наблюдала. Она ловила себя на том, что ищет в толпе одного человека. И понимала, что его здесь нет. И от этого становилось невыносимо одиноко среди всего этого блеска. Началось застолье. Олег усадил ее рядом с собой во главе стола. Он был галантен, внимателен, сыпал комплиментами. Его рука то и дело ложилась на ее спину, на плечо, его пальцы поглаживали ее кожу. Но его прикосновения были… другими. Не такими, как в баре. Они были уверенными, властными, демонстративными. Он не чувствовал ее, ее настроения, ее напряжения. Он показывал ее. Как свой новый трофей. И вот заиграла музыка. Медленная, томная. Олег мгновенно повернулся к ней, его глаза блеснули ожиданием. — Наконец-то, — он улыбнулся во всю ширь, обнажив идеально белые зубы, и, не дожидаясь ее ответа, взял ее за руку и повел на площадку. — Я ждал этого весь вечер. Он притянул ее к себе одним уверенным движением, слишком сильным, слишком резким. Его рука легла на ее спину, пальцы впились в шелк платья, прижимая ее к себе так, что она почувствовала всю твердость его тела. Он был выше, и она чувствовала его дыхание у себя надо лбом, запах дорогого парфюма и дорогого вина. — Ну вот, — прошептал он, ведя ее в такт музыке. Его движения были идеальными, выверенными, но в них не было той расслабленной, детской радости, что была у Вадима. — Я так этого ждал. Держать тебя в своих объятиях. Ольга смотрела на него, на его красивое, улыбающееся лицо, и внутри у нее все сжималось. Его объятия были железными. Его поглаживания по спине были слишком настойчивыми, слишком требовательными. Он не спрашивал, удобно ли ей. Не ловил ее взгляд. Он наслаждался моментом, собой в этом моменте, и ею как его частью. Она закрыла глаза, пытаясь представить, что это не он. Что это темный, шумный бар. Что музыка грохочет, а не льется томно. Что рука на ее спине лежит легко и уважительно. Что голос у ее уха шепчет не банальные комплименты, а смешные глупости, чтобы ее расслабить. Но это не работало. Реальность была здесь — блестящая, холодная и невероятно одинокая. Она танцевала с красивым мужчиной в красивом платье на глазах у сотен восхищенных людей, и ей хотелось только одного — чтобы этот танец поскорее закончился. Музыка лилась томно и сладко, но каждое ее движение давалось Ольге с трудом. Она чувствовала себя марионеткой на невидимых нитях. Рука Олега на ее спине была не опорой, а властным указанием. Его пальцы, впившиеся в ее талию, диктовали ритм, не оставляя пространства для ее собственного, едва зародившегося чувства свободы. Он что-то шептал ей на ухо — комплименты, легкие, отточенные фразы, которые, должно быть, сводили с ума других женщин. Но они отскакивали от нее, как горох от стенки. Она ловила лишь обрывки, тонувшие в гудении крови в висках. «…ты не представляешь, как я счастлив…» «…все смотрят на нас…» «…мы созданы друг для друга…» Его слова были правильными, идеально подогнанными под момент, как детали дорогого механизма. Но в них не было души. Не было того трепета, той неуверенной нежности, что сквозила в каждом молчании Вадима. Ольга позволила голове склониться, притворяясь, что наслаждается моментом, что уткнулась лбом в его плечо от переполняющих чувств. Но на самом деле она пряталась. Прятала глаза, в которых читалась пустота и растущая, холодная паника. Она смотрела в темную ткань его смокинга и вдруг с жуткой ясностью осознала разницу. Вадим в баре, в своем простом свитере, пахнувший не парфюмом, а собой — его руки, которые держали ее бережно, как что-то хрупкое. Его голос, который не вещал, а подбадривал, был рядом, был *настоящим*. А Олег… Олег был идеальной картинкой. С ним было престижно, удобно, безопасно. Он был воплощением успеха, к которому она, казалось бы, должна была стремиться. Но в его объятиях она чувствовала себя не женщиной, а экспонатом. Дорогим, желанным, но неживым. Ее взгляд упал на их отражение в огромном зеркале на стене зала. Они были прекрасной парой. Сказочные принц и принцесса на балу. И от этого зрелища стало еще тошнее. Музыка сменилась на более быструю. Олег, не выпуская ее руки, сделал попытку закружить ее, но движение его было резким, демонстративным. Она споткнулась о собственные каблуки, и лишь его железная хватка удержала ее от падения. — Осторожнее, моя прекрасная, — улыбнулся он, но в его глазах мелькнуло не беспокойство, а легкое раздражение. Ее неуклюжесть нарушала идеальность выстроенной им картины. Этот взгляд стал последней каплей. — Прости, — выдохнула она, высвобождая свою руку. Ее голос прозвучал хрипло и неестественно громко. — Мне… нужно выйти. Воспользоваться дамской комнатой. Олег нахмурился, но галантная маска не дрогнула. — Конечно, дорогая. Я подожду тебя здесь. Ольга почти побежала, пробираясь сквозь толпу, не видя лиц, не слыша обращенных к ней вопросов. Ей нужно было просто бежать. Бежать от этого блеска, от этих взглядов, от его властных рук. Она влетела в дамскую комнату, пустую и прохладную, и прислонилась спиной к холодной двери, закрыв глаза. Ее сердце бешено колотилось, а в ушах стоял оглушительный звон. Она провела рукой по лицу, и пальцы встретили влагу — она плакала, сама не замечая того. Она подошла к раковине, оперлась о холодный мрамор и посмотрела на свое отражение в зеркале. Идеальный макияж, безупречная прическа, ослепительное алое платье. Вадим был прав. Оно было ее оружием. Но против кого? Против себя самой? Перед ней стояла красивая, успешная женщина, которой могла бы позавидовать половина зала. И эта женщина была абсолютно, до ужаса несчастна. Ее рука сама потянулась к маленькой сумочке, к телефону. Она включила его. Никаких сообщений. Ни от кого. Тишина. Она смотрела на свое отражение, на алое платье, которое должно было ознаменовать ее победу, и понимала, что это не победа. Это поражение. Самое сокрушительное в ее жизни. И единственный человек, который мог бы понять это, который видел ее не этой куклой, а настоящей — был где-то там, в своей тихой, пустой квартире, и ему, наверное, было так же одиноко, как и ей. Только он свой выбор уже сделал. Он отпустил ее. А ей теперь предстояло сделать свой. Вернуться в зал к идеальному мужчине и продолжить играть идеальную роль. Или…

***

Холодный ночной воздух обжег ее разгоряченные легкие, но был невероятно сладок после удушья бального зала. Ольга прислонилась к холодной стене здания, закрыв глаза, и старалась просто дышать. Из-за тяжелых дверей доносился приглушенный, но все еще навязчивый ритм музыки, звучавший теперь как насмешка. И вдруг на ее плечи легла тяжелая, теплая ткань. Запах — знакомый, родной, смесь хорошего мужского парфюма, древесины и чего-то неуловимого, что было просто им. — Еще нет двенадцати, а Золушка уже сбегает с бала? — прозвучал над самым ее ухом тот самый голос, который она, казалось, слышала только в своих мыслях. Ольга резко обернулась, и сердце ее провалилось куда-то в районе пяток, а затем выплеснулось обратно ликующим, бешеным, оглушительным вихрем. Перед ней стоял Вадим. Непривычно строгий в идеально сидящем темном костюме, но без галстука, с расстегнутым воротником белой рубашки. И с такой глубоко запрятанной, но читаемой болью и грустью в глазах, что ей сразу, инстинктивно, захотелось прикоснуться к его щеке, обнять его, сказать, что все будет хорошо. — Вадим? — ее голос сорвался на полушепот. — Как ты тут? — Я тоже приглашенный гость, — он пожал плечами, делая вид, что это самая обычная вещь на свете. — Просто приехал… позже. А ты что тут делаешь в одном платье? — Его брови сдвинулись в легком, неподдельном беспокойстве. Он взял ее руки в свои большие, теплые ладони и принялся медленно, бережно растирать их. — Такая холодная. — Просто… подышать захотелось, — она не могла оторвать от него взгляд, впитывая каждую черточку его лица, каждый отблеск уличного фонаря в его глазах. Он казался другим. Более собранным, более… красивым. И бесконечно уставшим. — Там душно. — Как вечер? — спросил он, все еще держа ее холодные пальцы в своих теплых ладонях. — Все хорошо? — Да, — она заставила себя кивнуть, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Все прекрасно. Великолепно. Очень красиво. Все такие... Идеальные. Он молча смотрел на нее, и она видела, что он читает ее как открытую книгу. Видит каждую трещинку на ее идеальном фасаде. Он не спорил, не подкалывал. Просто слушал. И тут ее прорвало. Ей до слез, до истерики захотелось, чтобы он это заметил. Чтобы он увидел не картинку, а ее. — А платье? — выпалила она, и в голосе ее прозвучала мольба. — Я ведь послушалась тебя. Надела его. Оно… мне идет? Он медленно, не отпуская ее рук, отвел взгляд и окинул ее с ног до головы. Взгляд его был не оценивающим, не мужским, смотрящим на женщину. Он был… внимательным, впитывающим, будто он хотел запечатлеть этот образ в памяти навсегда. Потом он снова посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде, наконец-то, растаяла последняя льдинка, заиграло то самое, сокровенное, спрятанное обычно за маской сарказма тепло, которого ей так не хватало. — Ольга, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни капли привычной иронии. — Ты в нем… невероятно, ослепительно, до боли красива. — Он сделал паузу, переводя дух. — Оно того стоило. Каждый твой шаг в нем. И тогда она, не выдержав, сорвалась. Все барьеры рухнули. — Потанцуем? — прошептала она так тихо, что слова почти потонули в уличном шуме. Он удивленно поднял брови, на лице появилась тень улыбки. — Прям тут? На асфальте? — Конечно! — в ее голосе прозвучали нотки того самого, забытого задора. Не дав ему опомниться, она обвила его шею руками, сплетя пальцы в замок на его затылке. Ее взгляд не отрывался от его глаз, полный вызова и мольбы одновременно. Он замер на секунду, а затем сдался. Легкий, почти невесомый вздох вырвался из его груди, и его руки мягко, но уверенно обхватили ее талию, пропустив себя между ее телом и его же пиджаком, все еще лежавшим на ее плечах. И они закружились. Медленно, неуклюже, под приглушенный, доносящийся из-за стены ритм чужой музыки. Асфальт под ногами был неровным, где-то далеко сигналила машина, но для них ничего этого не существовало. Он что-то говорил ей, что-то тихое, успокаивающее, может быть, даже смешное, но она не слышала слов. Она слышала только интонацию. Теплую, глухую, полную такой нежности, от которой перехватывало дыхание. Она смотрела на него, на его близкое, серьезное лицо, и внутри нее все переворачивалось. Она сравнивала. Сравнивала его твердые, но бережные руки на ее талии с властными объятиями Олега. Его спокойный, уверенный взгляд с оценивающим блеском в глазах другого мужчины. Его молчаливое присутствие — с громкими, пустыми комплиментами. И понимала. Понимала всей кожей, всеми фибрами души, что вот здесь, на холодном асфальте, в дешевом свете уличного фонаря, под чужую музыку, ей — хорошо. По-настоящему. Спокойно. Так, как не было хорошо никогда. Потому что с ним она могла быть просто собой. Не идеальной Ольгой Сергеевной Москвиной. А просто — Олей. Смешной, неуклюжей, иногда напуганной, но — настоящей. И это ощущение себя настоящей было дороже всех «Метрополей», алых платьев и идеальных мужчин на свете. Они стояли, не отпуская друг друга, в своем маленьком, хрупком мире, отгороженном от блеска и шума стеной и тенью. Его пиджак спадал с ее плеч, но ей было тепло от его близости, от тепла его рук на ее спине. — Скажи честно, — его голос прозвучал тихо, почти вкрадчиво, нарушая тишину. — Он уже успел украсть твой поцелуй сегодня? В этот такой торжественный день? Ольга покачала головой, уткнувшись лбом в его плечо, в мягкую ткань его рубашки. — Нет. Вот такая я неприступная. — Она попыталась шутить, но голос дрогнул, выдавая все напряжение вечера. — Были моменты, — призналась она тише, — когда я сама…думала об этом. Чтобы все поскорее закончилось. Или началось по— настоящему. Не знаю. Но потом отгоняла эти мысли. Он медленно, будто нехотя, убрал руки с ее талии и ей тут же стало холодно. — Ну что ж, неприступная, — в его голосе снова появилась знакомая, отстраненная нотка. — Иди в зал, к своему принцу. А то заболеешь еще. Репетировать, как правильно болеть ангиной, я с тобой не буду. Его отступление было как удар кинжалом в самое сердце. Она почувствовала, как ледяной холод проникает под кожу, и инстинктивно, почти отчаянно вцепилась в его локоть, не давая ему уйти. — Думаешь, стоит? — выдохнула она, глядя на него широко раскрытыми, полными смятения глазами. — Поцеловать его? Чтобы...чтобы все встало на свои места? Он замер, его взгляд стал тяжелым, непроницаемым, каменным. — Думаю, Олег Михайлович сам прекрасно решит, когда тебя поцеловать. И даже не спросит. У него такой стиль— не спрашивать разрешения. — Я боюсь, — прошептала она, и это была чистейшая правда. Она боялась этой неотвратимости, этого властного, не спрашивающего разрешения поцелуя. Боялась того, что будет после. Вадим наклонился чуть ближе, и в его глазах заплясали знакомые искорки насмешки, но на сей раз в них была собственная боль. — Боишься? Москвина, — он произнес ее фамилию с какой-то особой, горькой нежностью. — Ты что, плохо целуешься? Этот вызов, эта привычная для них игра, стали последней каплей. Вся ее неуверенность, все страхи взорвались одним яростным, решительным порывом. — Я отлично целуюсь! — почти выкрикнула она, и, встав на цыпочки, резко, почти яростно, не давая себе времени передумать, прижалась губами к его губам. Поцелуй был коротким, больше похожим на столкновение, на атаку. Она тут же отпрянула, испуганная собственной дерзостью, смотря на него с ужасом и ожиданием, что он сейчас рассмеется оттолкнет, назовет сумасшедшей. Но он не дал ей опомниться. Не дал сбежать. Не дал превратить этот порыв в очередную шутку. Его рука мгновенно обвила ее талию, притянула обратно к себе так сильно, что она вскрикнула от неожиданности, и его губы нашли ее вновь. Но теперь это был уже не вопрос, не вызов и не ответ. Это был поцелуй. Настоящий, страстный, безумный, долгий. В нем была вся накопившаяся за эти недели боль, досада, ревность, невысказанные слова и запретные желания. В нем была ярость от собственной глупости и слепоты и восхищение ее смелостью. Он желал ее. Не идеальную, выточенную им же версию, а вот эту — испуганную, яростную, живую, которая сейчас дрожала в его объятиях, цепляясь за него как за единственную спасительную скалу в бушующем море Дыхание их спуталось, стало общим. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до тепла его рук на ее спине, до бешеного стука двух сердец, выбивающих один на двоих ритм. Ольга полностью потеряла голову. Она вцепилась в него, в складки его рубашки, боясь, что если отпустит, то это безумие закончится. И оно закончилось. Он резко, почти грубо разорвал поцелуй, но не отпустил ее. Его глаза пылали темным огнем. Он смотрел на нее несколько секунд, тяжело дыша, а затем, не говоря ни слова, резко наклонился и подхватил ее на руки. Ольга вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвивая его шею. — Вадим! Что ты делаешь?! — Краду, — его голос прозвучал хрипло, сдавленно и невероятно твердо. Он уже нес ее к своей машине, припаркованной в темном переулке рядом с отелем. — Самую обаятельную и привлекательную женщину с ее же бала. Или ты забыла, в какой сказке мы находимся? Пора и карету подавать. — Но там же… торжество! Олег… все увидят! — ее протест звучал слабо и неискренне, ведь все ее существо кричало совсем о другом— не отпускай, забери меня, спаси меня от них, от себя и от всего этого. Он остановился у машины — темного, мощного Mercedes — и наклонился к ее лицу так близко, что их носы почти соприкоснулись. Его дыхание было горячим. — Ольга, — произнес он тихо, и в его голосе не осталось ни шутки, ни насмешки, только чистая, обнаженная серьезность. — Это последний шанс. Ты хочешь вернуться туда? Скажи «да» — и я отведу тебя обратно к порогу. Скажешь «нет» — обратной дороги не будет. Решай. Сейчас. Она смотрела на него, на его серьезное, прекрасное в своей решимости лицо, на губы, еще влажные от ее поцелуя. Она думала об Олеге, о бальном зале, о своей идеальной, одинокой роли. И молча, не в силах вымолвить ни слова, просто покачала головой. Нет. Больше ничего не нужно было говорить. Он открыл дверь машины. И прежде чем усадить ее внутрь, он на мгновение остановился, прижал ее к себе так сильно, что у нее перехватило дыхание, и спрятал лицо у нее в шее. Ольга почувствовала, как все его тело напряглось, а затем сдалось, и он сделал глубокий, сдавленный, очень долгий выдох — будто выпускал из себя всю боль, все напряжение этих долгих недель ожидания и надежды. Этот беззвучный вздох говорил громче любых слов: он ждал этого момента так же отчаянно, как и она, просто мастерски это скрывал. Затем его руки снова обрели уверенность. Он усадил ее на пассажирское сиденье, его движения были быстрыми, точными и бережными. Сказка для Золушки закончилась. Или только начиналась? Настоящая. Вадим усадил ее в салон своего Mercedes, и дверь с тихим щелчком закрылась, отрезав их от внешнего мира. В салоне пахло кожей, его парфюмом и теперь — ее духами, смешавшимися в один опьяняющий коктейль. — Карета, как видишь, не тыква, но сойдет, — он хмыкнул, обходя машину, и его голос сквозь стекло прозвучал приглушенно и тепло. Ольга невольно рассмеялась, нервно, с облегчением. Этот его дурацкий юмор был тем якорем, который возвращал ее в реальность, странную и пугающую, но невероятно желанную. Он сел за руль, повернулся к ней. Свет приборной панели мягко освещал его лицо, делая его черты резче, а глаза — еще глубже. — Оль, — он начал, и его голос был серьезным, без привычной шутливости. — Ты только скажи слово, и я верну тебя обратно. Прямо сейчас. Скажи, что это ошибка, что ты передумала… — он провел рукой по лицу, сметая невидимую усталость. — Просто это ты. Твой аромат. Твои прикосновения. Этот твой… безумный поцелуй. Они полностью свели меня с ума. Я как будто… создал тебя такой, — он горько усмехнулся, — хотя и создавать не пришлось. Ты всегда была такой. Просто сама себя не видела со стороны. Я… — он сделал глубокий вдох, глядя ей прямо в глаза, — …я люблю тебя. Но если ты… если ты с ним… Ольга не дала ему договорить. Она резко, почти отчаянно, протянула руку и прикрыла его губы своими пальцами. Она чувствовала тепло его дыхания на своей коже, и этого было достаточно. — И я тебя люблю, — выдохнула она, и эти простые слова, наконец-то сказанные вслух, прозвучали как самое естественное признание на свете. — Только тебя. В этот момент в ее сумочке зазвонил телефон, разрывая хрупкую магию момента. Назойливый, требовательный звонок. Ольга, не отрывая взгляда от Вадима, достала его. На экране горело имя «Олег». Она взяла трубку. — Алло? — Ольга, дорогая, где ты? — голос Олега звучал озабоченно, но без паники. Фоном слышались голоса, смех. — Я обыскал весь зал. Но, к сожалению, меня срочно вызывают партнеры, неотложные дела. Придется уехать. Не скучай без меня, хорошо? Ольга посмотрела на Вадима. Он сжал руль, его взгляд стал напряженным. Она положила свою свободную руку поверх его и мягко сжала пальцы. — Все в порядке, Олег, — ее голос звучал удивительно спокойно, ровно и даже как-то легко. — Не беспокойся. И не звони. Я не скучаю. Совсем. На той стороне повисла короткая пауза. — Хорошо, — наконец сказал Олег, и в его голосе прозвучала легкая, недоумевающая нотка. — Тогда до скорого. — До свидания, Олег, — автоматически ответила Ольга и положила трубку. Тишина в салоне снова стала абсолютной, но теперь она была другой — наполненной, тяжелой от невысказанного, но уже понятного обоим. Ольга медленно выдохнула и повернулась к Вадиму. Его лицо было бледным, он смотрел на нее, не мигая, словно боясь спугнуть момент. — Все, — прошептала она, и ее губы тронула улыбка — уставшая, но самая искренняя за весь вечер. — Я свободна. Я вся твоя. Он не сказал ни слова. Он просто потянулся к ней, и его рука дрожала. Он обнял ее, притянул к себе, прижал ее голову к своему плечу, и они сидели так несколько минут — просто дыша друг другом, слушая, как бьются их сердца, наконец-то попавшие в один, спокойный и уверенный ритм. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов на приборной панели и их собственным, постепенно успокаивающимся дыханием. Вадим не отпускал ее, его рука лежала на ее спине, большая, теплая, невероятно надежная. Ольга прикрыла глаза, уткнувшись лицом в его шею, вдыхая его запах — тот самый, что стал для нее синонимом дома и безопасности. — Я думал, ты никогда не посмотришь в мою сторону, — наконец прошептал он, и его голос прозвучал приглушенно, прямо у ее уха. — Я думал, обречен вечно быть твоим… тренером по соблазнению других мужчин. Это была самая дурацкая и мучительная роль в моей жизни. Ольга оторвалась и посмотрела ему в глаза. В них не было насмешки, только усталость, облегчение и та самая, не скрываемая больше нежность — А я думала, ты видишь во мне только коллегу, с которым удобно спорить, — призналась она. — Что все эти уроки… это просто твое странное развлечение. Он покачал головой, и легкая улыбка тронула его губы. — Каждое твое «правильно, Вадим Юрьевич?» было для меня маленькой пыткой. Я хотел крикнуть: «Нет, все неправильно! Брось этого идиота и посмотри на меня, я здесь, я люблю тебя!» — Почему не крикнул? — спросила она, ее пальцы теперь перебирали его волосы на затылке. — Боялся испугать. Боялся потерять и эти крохи твоего внимания, — он отвел взгляд, смотря в темное лобовое стекло. — Гораздо проще быть нужным в роли друга-наставника, чем быть отвергнутым в роли… ну, ты поняла. Ольга прижалась к нему снова. — Дурак. Большой, умный, прекрасный дурак. Он рассмеялся — по-настоящему, легко и свободно, и этот звук наполнил салон чем-то светлым и воздушным, смывая всю прошлую тяжесть. — Согласен. Безоговорочно. — Он отстранился, чтобы посмотреть на нее. — Что будем делать теперь, Москвина? Нас ждет скандал вселенского масштаба. Ты сбежала с бала с другим. Я увел невесту у главного спонсора. Ольга пожала плечами, и на ее лице появилось то самое озорное, язвительное выражение, которое он так любил и которое сейчас сияло настоящим, ничем не омраченным счастьем. — Скажем, что это часть учебного процесса. Итоговый экзамен. Я соблазнила самого сложного и неприступного мужчину в университете. На «пять с плюсом», с занесением в личное дело. Вадим засмеялся еще громче его смех грел лучше любого обогревателя. — Ну уж нет, голубушка. Это я тебя соблазнил. Своими блестящими педагогическими методиками и неотразимым обаянием. — Он завел двигатель, и мотор отозвался низким, мощным, уверенным рычанием. — Поехали домой. Выставлять тебе итоговую оценку. — Это куда? — с притворным подозрением спросила Ольга, хотя сердце ее пело. — Ко мне, — он посмотрел на нее, и в его взгляде читалась и нежность, и обещание чего-то большего. — Если, конечно, ты не против. Там тихо, никто не помешает. И есть кофе получше, чем в нашем буфете. Ольга сжала его руку в ответ, переплетая свои пальцы с его. — Поехали,— просто сказала она. Машина тронулась с места и плавно выплыла из темного переулка на освещенную огнями улицу. Ольга смотрела на мелькающие витрины, на отражение их двоих в стекле, и не могла поверить в эту новую реальность. Не было больше страха, неуверенности, мучительных сомнений. Было только это — спокойная, всепоглощающая уверенность в том, что она наконец-то там, где должна быть. Дома. Она посмотрела на Вадима. Он вел машину, одна рука на руле, а другой он все так же держал ее руку. На его лице играла легкая, счастливая, умиротворенная улыбка. Он поймал ее взгляд и поднес ее руку к своим губам, коснувшись ее кожи тихим, почти что невесомым поцелуем... Ольга потянулась к радио и нащупала переключатель. Вместо классической музыки или новостей, из динамиков полилась какая-то простая, легкая, немного наивная песня. Вадим сделал вид, что возмущается. — Эй, это же мой акустический настрой! Ты все испортила! Но он не переключил. Он лишь улыбнулся еще шире и сжал ее руку крепче. Они ехали под этот новый, общий для них саундтрек. Под звук их общего, нового начала. Больше не нужно было никаких уроков. В пари победила Любовь.