Золотые звёзды для русалочки

      Солнце, лениво переваливаясь через необъятный океан, окрасило небо в нежные пастельные тона. Утро субботы могло бы стать самым прекрасным в году, ведь именно сегодня у Ханны был день рождения. Но не тогда, когда её существование омрачал один заносчивый сынок мэра, возомнивший, что может дёргать её за ниточки из-за секрета.       Телефон завибрировал на прикроватной тумбочке. Ханна резко распахнула глаза. На экране мигало входящее сообщение от Эрика Лемарка: «Проснись и пой, маленькая русалочка!» Внутри у неё всё сжалось от раздражения. Она напечатала ответ: «Это становится ужасной традицией, тебе не кажется?»       Едва она успела отбросить телефон, как он снова завибрировал — на этот раз настойчивым звонком. Ханна с раздражением приняла вызов, и в трубке прозвучал его низкий, пропитанный утренней хрипотцой голос:       — Ты хоть поняла, что я тебе написал? — в его тоне сквозила привычная насмешка, но была и капля чего-то тёплого, почти заботливого. — Это не предложение, а прямое указание. Солнце уже встало, а моя русалочка всё ещё спит. Непорядок.       — Твоя? — фыркнула она, но предательское тепло разлилось по груди.       — Ну конечно, моя, — он протянул слова, играючи. — Кто же ещё будет терпеть моё ворчливое пробуждение и отвечать на сообщения в семь утра в субботу? Так что бери свой хвост и готовься к вечеру. Я обещаю, будет... интересно.       Он произнёс последнее слово с такой многозначительной паузой, что по спине Ханны пробежали мурашки. Это звучало одновременно как угроза и обещание. Как вызов, на который ей — чёрт возьми — уже хотелось ответить.       — И надень что-нибудь... ослепительное, — добавил Эрик уже серьёзнее. — Чтобы у всех перехватило дыхание. Особенно у меня.       Щёлкнувшие в трубке гудки оставили её в тишине, но его слова витали в воздухе, смешивая раздражение с пьянящим предвкушением. Он снова втянул её в свою игру. И самое ужасное было то, что ей начало это нравиться.       Чёрт бы побрал этого Лемарка! И его наглые ухмылки. И его пронзительный взгляд, от которого по коже бегут мурашки. И тот самый поцелуй на террасе, воспоминание о котором заставляет сердце бешено колотиться — не от злости, а от чего-то совсем другого, пугающего и сладкого одновременно.       Ханна снова почувствовала на своих губах призрак его прикосновения — настойчивый, властный, но в самый неожиданный момент ставший удивительно нежным. Зачем Эрик это сделал? Чтобы унизить? Пошутить? Или... в его насмешках и колкостях скрывалось что-то ещё — то, что он тщательно прятал ото всех, и в первую очередь от себя самого?       Ханна с силой провела рукой по лицу, пытаясь стереть навязчивые мысли. Но они не уходили, оставляя на душе странное, тревожное и щемящее чувство. Он был её мучителем, надменным тираном и тем, чья собственная боль была ей так понятна. И в этом противоречии таилась опасная, манящая бездна.       В доме было тихо, и эта тишина звенела в ушах навязчивым эхом. Тётушки уехали по своим делам, Калеб тоже исчез в предрассветной дымке. Все поздравления, смех и сладкий торт были бережно отложены на вечер — ровно на то время, когда она, Ханна, должна будет играть роль украшения на празднике у Эрика. Горькая, колкая ирония судьбы щекотала нервы.       Телефон зажужжал снова. «Машина заедет за тобой в 16:00».

***

      Ровно в четыре часа вечера к дому подъехал чёрный блестящий автомобиль. За рулём сидел водитель.       — Мисс, мистер Лемарк ждёт вас, — сказал он, открывая дверь.       Когда они подъехали к особняку, Ханна невольно ахнула. Не то чтобы она видела его в первый раз, но тогда девушка побывала лишь у бассейна и даже не думала о том, чтобы детально всё рассмотреть. Огромный каменный особняк возвышался над идеальными зелёными газонами, словно дворец из старой сказки, а дорожка к нему была украшена мерцающими гирляндами, будто усыпана звездами. Внутри особняк был ещё более впечатляющим: хрустальные люстры отбрасывали радужные блики на стены, картины в массивных золочёных рамах смотрели на гостей свысока, а воздух был наполнен ароматом дорогих духов и лёгким шепотом светских сплетен. Толпа людей, одетых в роскошные наряды, казалась ожившей иллюстрацией из глянцевого журнала.       Эрик ждал её у входа, прислонившись к косяку двери с видом полного владения ситуацией. Идеально сидящий костюм подчеркивал его стройную фигуру, а в глазах читалась привычная надменность, смешанная с лёгким любопытством.       — Наконец-то, маленькая русалочка, — он сделал шаг вперед, и его губы тронула улыбка, холодная, но завораживающая. — Я уже начал думать, что ты решила сбежать в океан от меня.       — Я была бы рада остаться дома, но ты же не оставил мне выбора, — парировала она, чувствуя, как внутри всё сжимается в комок.       Вдруг его рука скользнула вокруг её талии, легкая, но уверенная. Ханна вздрогнула, пытаясь отстраниться, но его пальцы мягко, но неумолимо притянули её ближе.       — Эрик, что ты делаешь?! — прошептала она, ощущая, как тепло его ладони проникает сквозь тонкую ткань платья. — Ты же сказал просто приехать сюда!       — Я же говорил, что обожаю импровизацию, — он наклонился так близко, что его губы почти коснулись её уха, и тёплое дыхание заставило её вздрогнуть. — Или ты думала, я пригласил тебя, чтобы ты скучала в уголке, пока другие танцуют? — его голос звучал как сладкий яд, смесь сарказма и чего-то такого, что заставляло сердце биться чаще. — Ты здесь, чтобы играть. Так что улыбайся, моя ненаглядная. Пусть все видят, как ты счастлива быть рядом со мной. Особенно Вероника. — Он произнёс это имя с лёгким намёком, и его взгляд скользнул в сторону высокой брюнетки, которая наблюдала за ними с холодным интересом. — Думаю, она уже оценила твой наряд. Давай покажем ей, насколько ты... довольна.       Его пальцы сильнее сжали её талию, и Ханна поняла — отступать некуда.       Некоторые гости удивлённо переглянулись. Друг Эрика, упитанный высокий брюнет, стоявший рядом, сально усмехнулся.       — Да ладно, чувак, все мы знаем, что ты всегда с лёгкостью найдёшь себе новую игрушку, — произнёс он, и смех в его голосе резанул по сердцу Ханны. — А эта, похоже, даже не осознаёт, в какую игру ввязалась.       Слова Лео ударили Ханну с такой силой, что воздух перехватило.       Новая игрушка       Они повисли в пространстве, острые и ядовитые, впиваясь в самое сердце. Всё её тело на мгновение окаменело, будто её окунули в ледяную воду. Внутри всё сжалось от унижения и боли, такой острой, что земля ушла из-под ног, и девушке искренне захотелось провалиться сквозь роскошный паркет, лишь бы не видеть этих насмешливых взглядов. Но прежде чем Ханна успела сделать хоть движение, Эрик отреагировал. Он повернулся к Лео не просто резко, а с какой-то молниеносной, хищной грацией. Его лицо, секунду назад светившееся лёгкой насмешкой, стало холодным и жёстким, как выточенный из стали клинок.       — Заткнись, Лео. — Его голос прозвучал негромко, но с такой опасной, сдерживаемой яростью, что у того моментально пропала ухмылка. — Это не твоё дело. Повторишь ещё раз — пожалеешь.       В его глазах, тёмных и бездонных, мелькнуло что-то стремительное и неуловимое — вспышка гнева, да, но также что-то ещё… Что-то похожее на стыд. На защиту. Но Ханна была слишком ранена, чтобы разбираться в этих оттенках.       Её взгляд самопроизвольно скользнул к Веронике. Та стояла, изящно прислонившись к косяку двери, с идеально поднятым бокалом. Но её поза была обманчива. Ханна увидела, как тонкие ноздри Вероники дрогнули, а её идеальный макияж не смог скрыть резкую линию сжатых губ. Её лицо залила краска гнева, аристократичного и оттого ещё более страшного. Девушка сделала медленный, слишком глубокий вдох, и Ханна буквально физически ощутила, как та проглатывает свою ярость, заталкивая её вглубь, превращая в лёд. Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах Вероники не было ни капли тепла — лишь бездонная, кристально чистая ненависть. Холодная, отточенная и смертельно опасная. Это был не сиюминутный порыв, а тихое, обдуманное решение. И Ханна с ледяной ясностью поняла: буря миновала лишь для того, чтобы уступить место смерчу. Вероника что-то задумала. И это «что-то» обещало быть куда хуже нелепой выходки его друга.

***

      Можно было бы сказать, что вечеринка кипела и плясала, но для Ханны она замерла в один миг. Как только Эрик скрылся в толпе, оставив её наедине с праздным любопытством гостей, воздух вокруг стал густым и колючим. Она буквально физически ощущала на себе их взгляды — скользящие, оценивающие, бесцеремонные. Из клубка приглушённых перешёптываний то и дело вырывались обрывки фраз, ядовитые и точные:       Новенькая...       Долго не продержится, уверяю...       Что Лемарк в ней нашёл?..       Кто она вообще такая?       Хотя... ножки и правда ничего...       Каждое слово впивалось в кожу мелкими занозами. Это было невыносимо. Омерзительно. Желая стать хоть немного невидимой, Ханна отступила к небольшому возвышению у массивной дубовой лестницы, стараясь раствориться в тени.       И тут к ней подошла девушка — с кукольными глазами и сахарной улыбкой.       — Ой, прости, можно тебя на секундочку? — голос её звучал как невинный щебет. — Застёжка никак не хочет слушаться, а одной не справиться.       И Ханна, ведомая глупой, наивной добротой, шагнула вперёд — и её нога мгновенно поехала по неестественно скользкому полу. Кто-то щедро пролил на ступени что-то. Мир опрокинулся, завертелся в вихре света и лиц. Она не успела даже вскрикнуть.       Падение было оглушительным — не столько от боли, сколько от унижения. Глухой удар, резкая, обжигающая боль, отдающая в ногу, и противный звук рвущейся ткани. Её любимое платье теперь висело лоскутом на боку. В зале на секунду воцарилась могильная тишина, которую тут же разорвали сдержанные смешки, а затем и откровенный гогот. Она лежала, прижимая к груди остатки своего достоинства, и чувствовала, как по щекам ползут раскалённые румянцы стыда. Она была абсолютно, бесповоротно опозорена.       Собрав всю волю в кулак, она попыталась подняться, но тело не слушалось, предательски подкашиваясь. И тут случилось нечто. Сквозь толпу, словно рассекая волны, пролетел Эрик. Он не шёл — он буквально летел к ней. И на его лице не было ни тени привычной насмешки — лишь чистейший, неподдельный испуг, который тут же сменился глубоким, почти болезненным сожалением.       — Не двигайся, — его голос, обычно бархатный и насмешливый, теперь звучал низко и властно, но без намёка на издевку. Скинув свой пиджак, он накинул его хрупкие плечи девушки, укрывая её стыд и раны от любопытных глаз, и резко, почти звериным рыком обернулся к залу: — Всем заткнуться! Всё, праздник окончен! Пошли все вон!       Он приподнял её на руках — легко, почти без усилий, — и унёс прочь от ошарашенной толпы в тихую, уединённую гостиную. Усадив на мягкий диван, он опустился перед ней на колени, и пальцы, обычно такие уверенные и резкие, с неожиданной нежностью коснулись её повреждённой лодыжки.       — Дай посмотреть, — сказал он тихо, и в его глазах читалась неподдельная забота.       — Не трогай меня! — её собственный голос прозвучал хрипло и визгливо, отчаяние и ярость вырывались наружу. Она готова была царапаться, кусаться, лишь бы он отстал. Но Эрик не огрызнулся. Не усмехнулся. Он просто молча, с поразительным терпением, взял её ногу в свои тёплые ладони и осторожно осмотрел распухшее место.       — Вывих, — прошептал он, и его губы сжались в тонкую белую ниточку. — Я вызову врача. Пока он отлучился, делая звонок, её пальцы дрожа набрали номер Орин. Звонить тётям или Калебу она боялась — их ярость могла бы смести весь особняк Лемарков с лица земли.       — Орин, я… в особняке Лемарков… упала, ногу вывихнула… — слова вылетали пулемётной очередью, сбиваясь от слёз.       — Лечу. Минут пятнадцать, — коротко бросила Орин, и в её голосе звучала сталь. Эрик вернулся, пообещав принести лёд и предупредить дворецкого о гостье. Оставшись одна, Ханна замерла, прислушиваясь. За дверью послышались приглушённые, но страстные перешёптывания. Прихрамывая, девушка подкралась к двери и замерла. Она узнала голос Вероники и тот самый слащавый голосок, что заманил её в ловушку.       — Я не рассчитывала, что он так отреагирует! — шипела Вероника, и в её голосе клокотала ярость. — Думала, он просто вышвырнет её за дверь за такой позор, а не остановит вечеринку!       — Я всё сделала, как ты велела! — оправдывалась её сообщница. — Разлила шампанское на ступеньках, позвала её… Она и полетела, как надо.       Вероника язвительно хмыкнула.       — Ну, всё не так уж и плохо. Она опозорена, а то, что он помог ей — это ничего не значит. Он не будет якшаться с опозоренной девкой.       Эти слова, произнесённые с леденящей душу уверенностью, добили Ханну окончательно. Сердце упало куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Она побрела назад к дивану, и слёзы, наконец, хлынули рекой — тихие, горькие, безнадёжные.       Эрик вернулся с пакетом льда, завёрнутым в шёлковый платок, и безмолвно опустился перед ней на колени. Его пальцы, обычно такие уверенные, теперь двигались с поразительной, почти болезненной нежностью, прикладывая холод к распухшей коже. Каждое прикосновение обжигало — не болью, а странным, непереносимым стыдом. Ханна отводила взгляд, до крови закусывая губу, чтобы не выдать сдавленный комок в горле новыми слезами.       — Я отвезу тебя домой, — его голос прозвучал приглушённо, без привычных острых граней. — И сам всё объясню тётушкам.       — Нет! — она резко дёрнула головой, и светлые волосы упали на её воспалённые щёки. — Только не это. Просто… вызови врача. Всё, что мне нужно — это врач.       Он замер на мгновение, его взгляд скользнул по её сжатым плечам, по пальцам, впившимся в обивку дивана.       — Не плачь, — он произнёс это так тихо, что слова едва долетели до неё, обернувшись тёплым дыханьем у её коленей.       Но она лишь сильнее отвернулась, всем видом показывая, чтобы он оставил её наедине с её унижением.       Спустя время, показавшееся вечностью, в дверь постучали. На пороге стояла Орин — вся энергия, тревога и безраздельная преданность. Её взгляд мгновенно оценил ситуацию, и лицо стало жёстким. Эрик, встретившись с ним глазами, после недолгого молчания лишь коротко кивнул и вышел, защёлкнув за собой дверь с тихим щелчком.       И как только они остались одни, все плотины в душе Ханны рухнули.       — Дорогая, что случилось? — Орин бросилась к ней, обвивая руками её дрожащие плечи.       Но слова уже не могли передать всю глубину отчаяния. Всё, что оставалось — это рыдания, тяжёлые, надрывные, выворачивающие душу наизнанку. Она уткнулась лицом в плечо подруги, цепляясь за неё, как за единственную надежду в тонущем мире.       — Орин… — её голос сорвался, сдавленный рыданиями. — Он… он сегодня решил, что я не человек. Что у меня нет чувств. Что можно просто приказывать, распоряжаться мной… как игрушкой. И… у него получилось. Получилось! А тот, кому больно… тот, кого унизили… это только я. Мой день рождения… всё, чего я ждала… он превратил это в кошмар. В самый ужасный день…       Она говорила, захлёбываясь слезами, и каждое слово было похоже на стон — горький, полный беспомощности и обиды.       А за дверью, прислонившись лбом к прохладному дереву косяка, стоял Эрик. Он слышал каждое слово. Каждый прерывистый вздох, каждую надломленную ноту в её голосе. Его собственное лицо было искажено — не гневом, а чем-то куда более глубоким и тяжёлым. В нём читалась беспощадная ярость — но не на неё. На себя. На ту боль, что он сам ей причинил своим высокомерием, своим вмешательством в её жизнь. Его пальцы сжались в кулаки так, что кости побелели, но шагнуть вперёд, войти и попытаться всё объяснить — на это не хватило духа. Не сейчас. Только молча слушать. И чувствовать, как острая, холодная тяжесть стыда впивается всё глубже.       Позже пришёл врач — немолодой мужчина с невозмутимым лицом. Дав обезболивающее, он молча вправил вывих, ловким движением наложил тугую повязку, оставив лишь короткие инструкции. Боль отступила, сменившись глухой, ноющей пустотой.       Эрик снова настаивал на том, чтобы отвезти их сам. На этот раз Ханна была слишком разбита морально и физически, чтобы сопротивляться. Её воля была смята, как бумага. Орин отвезли первой, хотя та метала молнии глазами и шипела, что не доверяет «этому мажорному выродку» и ни за что не оставит подругу одну. Но Ханна, собрав последние капли сил, уговорила её — коротким, прерывистым шёпотом: «Всё хорошо. Я напишу. Обещаю».       Дорога домой прошла в гнетущем, абсолютном молчании. Эрик не пытался говорить, его профиль в свете фонарей казался высеченным из камня — жёстким и отстранённым. Он лишь крепче сжимал пальцы на руле, когда у Ханны не получалось сдержать всхлипы.       Когда они вдвоём — Ханна, опирающаяся на косяк двери, и молчаливый, мрачный Эрик, придерживающий её с другой стороны, — переступили порог, в прихожей внезапно зажёгся свет.       — С днём рождения!       Тётушки и Калеб сияли улыбками, держа в руках торт с горящими свечами. Но их радость была яркой и недолгой, как вспышка. Улыбки застыли и медленно сползли с их лиц, сменившись шоком и нарастающим ужасом.       Перед ними стояла не именинница, а её бледная, измождённая тень. Заплаканные глаза, размазанная тушь, чужой, дорогой пиджак на плечах, скрывающий порванное платье, и безжалостно белая тугая повязка на ноге. Картина была настолько красноречивой, что не требовала ни вопросов, ни объяснений.       И виновник стоял рядом. Сын Рональда Лемарка. Источник всех бед.       Кэрол первой опомнилась. Она ринулась вперёд, с материнской нежностью и яростью вырвав Ханну из рук Эрика, и, обняв за плечи, повела наверх — прочь от этого кошмара.       Тётя Кэтрин осталась в гостиной. Её взгляд, обычно тёплый и спокойный, теперь мог бы заморозить лаву. Она медленно обвела Эрика ледяным взором, и в воздухе запахло грозой. Ханна, уже на лестнице, успела мельком увидеть, как Калеб — молча, без единого слова, с лицом, выражающим лишь чистейшую, сконцентрированную ненависть, — сделал резкий шаг вперёд, сжимая кулаки. Его мощная фигура напряглась, готовая к удару.       И Эрик… не отпрянул. Он не поднял руки в защиту. Он лишь потупился, приняв этот немой приговор. Он стоял, опустив голову, безмолвно соглашаясь с тем, что заслужил всё это. И в этой его покорности было что-то куда более шокирующее, чем любая дерзкая насмешка.

***

      Утро следующего дня пришло не с солнечными лучами, а с тяжёлой, свинцовой пеленой в голове и глухой, ноющей болью в ноге, напоминающей о вчерашнем унижении. Ханна лежала, уставившись в потолок, пытаясь разобраться в хаосе чувств. Разум твердил одно: Эрик виноват. Это его мир, его правила, его гости принесли ей боль.       Но сердце… Сердце упрямо искало лазейки. Он ведь не хотел такого исхода? Он же не знал о подлости Вероники… Правда? Она ловила себя на том, что вспоминала не его насмешки, а мгновение искренней тревоги в его глазах, когда он нёс её на руках.       Тихий стук в дверь прервал её мучительные размышления. В комнату вошла Кэрол. На её лице играла загадочная, почти торжествующая улыбка, а в руках она бережно несла небольшую, изящную коробочку, обёрнутую в шелковистую бумагу.       — Это для тебя, дорогая. От него, — тётя сделала небольшое драматическое паузу, наблюдая за реакцией племянницы. — Вчера у нас состоялся… весьма серьёзный разговор. Калеб, скажу я тебе, даже не старался сдержаться в выражениях. Но этот юноша… Он выдержал всё. И извинялся так искренне, что даже тётя Кэтрин, скала наша, немного смягчилась. Сказал, что берёт всю вину исключительно на себя.       Сердце Ханны замерло, а затем забилось с бешеной скоростью. Дрожащими пальцами она развязала ленту и приоткрыла крышку.       Внутри, на бархате чернее ночного неба, лежало сокровище. Изумительные золотые серьги в виде крошечных, изящных звёзд. Нежная подвеска с кулоном-русалочкой, каждая чешуйка которой была усыпана мельчайшими бриллиантами, игравшими на свету всеми цветами радуги. И тонкий, почти невесомый золотой браслет, с которого свисали такие же миниатюрные звёздочки. Это было не просто красиво. Это было продумано до мелочей, пронизано… вниманием.       Под украшениями лежал сложенный лист плотной бумаги. Развернув его, Ханна узнала идеальный, уверенный почерк.       «Ханна       Не знаю, как начать это письмо. Слова «прости меня» кажутся такими пустыми и ничего не значащими после вчерашнего. Я вёл себя как последний эгоист. Я так увлёкся своей игрой, что забыл самое главное. Ты живая, с чувствами, которые я своими руками растоптал.       Узнав, что вчера был твой день рождения, я понял, что не могу оставить свою русалочку без подарка. Надеюсь, эти безделушки хоть немного скрасят память об ужасном дне и напомнят, что ты прекрасна. Как на земле, так и в воде.       Я знаю, что не заслуживаю твоего прощения. Но я очень на него надеюсь. Приглашаю тебя сегодня… на ужин в тот самый ресторан с прекрасным видом на набережной. Если, конечно, твоя нога уже в порядке. А если нет — будем есть сэндвичи, сидя на скамейке у маяка (да-да, не нужно так удивляться, я тоже могу быть простым парнем).       И обещаю, ни одна живая душа, присутствущая на празднике, не посмеет сказать что-то плохое в твой адрес.

      Твой безумно сожалеющий и надеющийся на прощение шантажист»

      Она перечитала письмо несколько раз, впитывая каждое слово. «Моя русалочка». Раньше, когда он называл её так, в груди вскипало лишь раздражение и гнев. Это звучало как собственничество, как насмешка. Теперь же эти слова отзывались внутри тёплым, щемящим чувством. «Твой шантажист». В этой подписи была не только ирония, но и смирение, признание своей вины и… обещание.       В его словах было столько искренней нежности и сожаления, что вся её злость, вся обида начала таять, как лёд под первым весенним солнцем. Несмотря на вчерашние слёзы, боль и испорченный праздник, она прижала письмо к груди, и на её губах расцвела самая настоящая, светлая улыбка.       Иногда самые прекрасные чувства рождаются не в идеальной сказке, а в самом неожиданном беспорядке.