Комната

Шаги были почти бесшумны, но Алва, сидевший за своим массивным столом, привычно улавливал даже малейшие изменения в атмосфере особняка. Вечерняя прохлада проникала сквозь неплотно закрытое окно, заставляя пламя единственной свечи на столе слегка подрагивать, отбрасывая причудливые тени на гобелены и полки с книгами. Рокэ, погружённый в изучение старинной карты, изображающей давно забытые пограничные территории, поднял взгляд. На пороге кабинета, освещённые тусклым светом из коридора, стояли Хуан, его обычно невозмутимое лицо выражало легкую, но явную озабоченность, и рядом с ним, словно тень, маячила Кончита, теребящая уголок своего накрахмаленного фартука и смущённо переступающая с ноги на ногу. Что-то было не так. — Соберано, — начал Хуан, его голос был мягким, но в нём сквозила лёгкая, почти невидимая настойчивость, которую Алва, несмотря на своё кажущееся безразличие, не мог игнорировать. — Мы хотели бы посоветоваться с вами относительно бывшей комнаты Герцога Окделла. Рокэ едва заметно вздрогнул. Имя Ричарда, произнесённое вслух, отзывалось в нём болезненным уколом. Он медленно опустил отточенное перо на пергамент, откладывая карту в сторону. На его лице, обычно непроницаемом, на мгновение промелькнула тень, которую он тут же спрятал. — И что с ней? — Голос Алвы прозвучал ровно, но Хуан, знавший его долгие годы, уловил едва заметное напряжение в его манере держаться, в том, как его пальцы сжались на древке пера. — Она пустует, Соберано, — продолжил Хуан, его взгляд был прямым, но в то же время исполненным глубокого уважения. — Уже многие недели, почитай, месяцы минули. Вещи Ричарда так и лежат нетронутыми, словно он лишь на короткий срок отлучился. Мы бы хотели прибраться там, Соберано, проветрить её как следует, чтобы не завелась сырость и пыль не оседала плотным слоем. Возможно, в будущем, если прибудут важные гости, она могла бы быть использована. Кончита, осмелев, кивнула в подтверждение слов Хуана, её голос был тих, но исполнен неподдельной тревоги. — Да, Соберано. Там уже столько пыли, что дышать трудно. Это непорядок, истинно говорю вам. Мы можем всё аккуратно убрать, книги протереть, сложить в сундуки его личные вещи, чтобы они не портились… И может… в Надор их отослать. Ведь едва ли Дор Рикардо вернется за ними… Алва не отрываясь смотрел на них, его глаза были тёмными, почти чёрными в тусклом свете свечи. — Непорядок, значит — медленно произнёс он, и в его голосе прозвучали нотки ледяной стали. — Мы лишь беспокоимся о вашем комфорте, Соберано, и об укладе замка. Эта комната… она ведь не может стоять пустой вечно… —  тихо, но настойчиво продолжала кухарка. — Ничего. Не. Трогать, — голов Алвы стал твёрдым, как гранит. — Пусть остаётся так, как есть. Хуан лишь склонил голову, безмолвно соглашаясь. Он понимал, что спорить с Маршалом сейчас – значит напрасно испытывать его терпение. Кончита, бросив на Алву тревожный взгляд, полный сочувствия, поспешила за Хуаном, когда тот бесшумно вышел из кабинета, плотно притворив за собой дверь. Их удаляющиеся шаги быстро стихли в тишине. Оставшись один, Рокэ поднялся из-за стола. Его шаги по старинному, узорчатому паркету, обычно уверенные и лёгкие, теперь казались непривычно тяжёлыми, почти волочащимися, словно он нёс на себе невидимый груз. В воздухе повисла та самая гнетущая тишина, которая стала его постоянной спутницей после ухода Ричарда. Это была не просто тишина отсутствия звуков, а тишина отсутствия определённых звуков – тех, что когда-то наполняли этот замок жизнью. В этом замке больше не слышалось характерного стука ботинок Ричарда по каменным плитам, когда тот спешил на встречу или возвращался с прогулки, часто насвистывая какую-нибудь незатейливую мелодию. Не доносился из библиотеки его низкий, размеренный голос, часто перразбавленный диалогами с эром, когда они до полуночи обсуждали политику Талига, хитросплетения герцогских интриг или философские трактаты. Не было больше привычного шуршания страниц, когда Ричард, увлечённый, углублялся в новый манускрипт или делал пометки в книге, или тихого покашливания, когда он был погружён в мысли, обдумывая ответ на очередной каверзный вопрос Алвы. Этих звуков, составлявших когда-то неотъемлемую часть жизни замка и его собственной, теперь не было. Лишь эхо собственных шагов Первого Маршала нарушало могильное безмолвие. Алва остановился перед дверью комнаты Ричарда. Дерево было тёмным, отполированным до блеска, без единой царапины, но для Рокэ оно казалось покрытым невидимыми шрамами, хранящими отпечатки недавних, глубоко засевших в душе событий. Он на мгновение задержал руку на холодной бронзовой ручке, ощущая её тяжесть, затем медленно открыл дверь. Внутри царил полумрак, густой и пыльный. Сквозь плотно задёрнутые шторы не проникал лунный свет, и лишь слабый, дрожащий отблеск света из коридора едва освещал очертания комнаты, делая тени ещё более глубокими и загадочными. Всё было на своих местах, застывшее во времени, словно обитатель лишь на мгновение отлучился: аккуратно заправленная кровать, на которую Ричард обычно небрежно бросал свой камзол после долгого дня. Стол, заваленный книгами – старинными фолиантами, картами, трактатами по военному делу и философии, – отложенными, по всей видимости, для прочтения. Среди них Рокэ узнал пару, которую сам когда-то рекомендовал Ричарду, испещрённую его аккуратными пометками на полях. Стопка свитков, которые они разбирали вместе, теперь лежала небрежной горкой на краю стола, словно их обладатель отвлёкся на мгновение и вот-вот вернётся, чтобы продолжить работу. На небольшом столике у окна стояла шахматная доска, где фигуры, словно замершие в ожидании, сохраняли своё положение после их последней незаконченной партии. Рокэ вспомнил, как Ричард, всегда такой сосредоточенный в делах, с лукавой улыбкой жульничал, незаметно двигая пешку, когда Алва отворачивался, чтобы налить себе вина. А Алва делал вид, что не замечает, лишь усмехался , потому что эта игра была чем-то большим, чем просто шахматы. Это было их маленькое тайное общение, их ритуал, их способ отдохнуть и расслабиться после долгих часов работы. Теперь доска казалась надгробием их совместного прошлого, немой эпитафией утерянному доверию, символом расколотого мира. Рокэ провёл рукой по резной спинке кресла, где когда-то сидел Ричард, его постоянный слушатель, собеседник, иногда оппонент, с которым можно было спорить практически бесконечно, упиваясь юношеской пылкостью. Алва закрыл глаза, и в этой кромешной тишине комнаты, казалось, услышал фантомные звуки: лёгкий скрип пера, которым Ричард записывал свои наблюдения или делал пометки в книгах, шелест карт, которые он раскладывал на полу. Эти звуки, существующие только в его памяти, были невыносимее любого шума. Они были болезненным напоминанием о том, что было, и что теперь навсегда потеряно, вырвано с корнем из его жизни, оставив после себя лишь зияющую пустоту. Внутри Рокэ нарастало тяжёлое, давящее чувство, смешанное с горечью и жгучим разочарованием. Разочарованием в Ричарде за предательство, за поруганное доверие, за разрушенные надежды. Разочарованием в себе за то, что позволил так себя обмануть, за то, что доверился тому, кто оказался недостоин. Он чувствовал, как внутри него всё сжимается, как отчаяние подкатывает к горлу, а пустота в груди увеличивается с каждым фантомным звуком, с каждым образом из прошлого. Он стоял посреди комнаты, окружённый призраками их прошлого, и чувствовал себя так, словно его собственное сердце вырвали и оставили кровоточить на холодном камне, а затем оно заледенело, превратившись в безжизненный осколок. Каждый предмет здесь был безмолвным укором, каждым своим присутствием напоминая о зияющей ране, которую время не спешило затягивать. Сжав кулаки, так что костяшки побелели, а ногти врезались в ладони, Алва резко развернулся. Он не мог оставаться здесь ни минуты дольше. Каждый предмет, каждый уголок этой комнаты был пропитан воспоминаниями, которые теперь были отравлены горечью и предательством. Эта комната была живым свидетельством его ошибки, его упущенной проницательности, его сломленного доверия. Она была памятником их былой близости и её трагическому, внезапному концу. Он вышел из комнаты и, остановившись на пороге, бросил последний взгляд на застывший во времени мир Ричарда. Затем повернулся к Хуану, который, видимо, ждал его неподалеку в тени коридора. Алва открыл рот, чтобы приказать разобрать комнату, велеть выкинуть оттуда все вещи опального оруженосца, распорядиться переклеить обои, поменять мебель, сжечь все дотла, если потребуется, но вытравить оттуда дух герцога надорского. Но сказал лишь: — Ничего не трогать в этой комнате. Пусть всё остаётся так, как есть.