The things you gave me

Оказывается, Брагинский его подарка ещё не видел. А вот Пётр видел, и даже жене написал, явно в восторге от гилбертова гения. Брагинский же? Собрался, пока Пётр нежился в ваннах Пирмонта, и уехал, и только шарфом своим бестолковым махнул. Чёрт побери! Говорят, что русские его бесценный янтарь свалили в кучу, как… мешки с мукой! Гилберт гневно нахлобучил свой парик, не утрудившись посадить его как следует — что-то в нем кололось и чесалось, и настроение у Гилберта окончательно испортилось. Матросы на пирсе, краснолицые на октябрьском холоде, уже швартовали их корабль, потому на палубе собралась толпа. Пётр в своей треуголке возвышался над головами, как маяк. Полной грудью он вдыхал влажный, затхлый воздух, и улыбался всем своим плоским рыбьим лицом. Промозглый ветер встрепал полы гилбертова нарядного камзола, сорвал парик — вознёс его высоко в воздух под многоголосый хохот заскучавшей, жадной до развлечения толпы. Резной мушкет вторил ей в унисон. Парик взорвался потасканным лебединым пухом. — Посмеяться и я люблю, — сообщил Гилберт, пряча мушкет. Ему никто не ответил. — Я тебя не воевать позвал, Preußen! Гилберт глубоко поклонился Петру. — Никак нет, ваша светлость, но кто же не любит старых добрых забав? Ах, забавы, мало кто знал о забавах больше Петра! Петра, с его раскалёнными штырями и дыбами и крохотными хижинами, просмердевшими кровью, Петра, с его охотами на ведьм и стальными тяжёлыми кулаками. Пётр умел забавляться, потому и засмеялся Гилберту в ответ. И второй голос ему вторил — чистый и высокий. Гилберта впечатало в недвижимую стену вонючего меха и холодной кожи — в чью-то массивную обнаженную грудь, и его расцеловали в щёки. Трижды. Мокро. Иван Брагинский навис над ним горой — розовая вода, мех и порох. — Я приглашен? — промурлыкал он Гилберту на ухо. — Государь, несравненно счастлив видеть вас в здравии! Его гигантские ладони возлегли Гилберту на плечи золотыми эполетами. — Твоими молитвами, — коротко ответил Пётр. — С Финляндией кончил? — Суоми, красавица, хм… — Гилберт стряхнул руки Ивана, но тот не оставил его, лишь любовно огладил его поясницу. — Да, Государь, да, но Preußen, дорогой, приехал навестить меня и даже не написал ни одного письма? Как это жестоко! — Я думал, ты будешь занят, сваливая мой янтарь, как мешки с кормом для свиней! Пётр потерял к ним интерес — у причала его уже ждала карета. — Корм для свиней? О, нет, нет, нет, non, такая красота нуждается в заботливых руках… Ах, Гилберт знал, к чему это ведёт. У русского был такой нежный голос, такой сладкий тон, как раз для полей сражений, залов переговоров и частных спален. Он облизал пересохшие враз губы. — Тогда я хотел бы посмотреть, что осталось от моего подарка. Иван сладко улыбнулся. Его большая грудь, обрамленная мокрым мехом, приподнялась при вдохе. — О, посмотришь. Он потянул Гилберта вниз по трапу, легко придерживая его за мятое жабо. Одарил его взглядом томным, жарким — из-под ресниц. Они пошли по улице, переплетясь локтями — то ли парочка, то пьяные знакомые. Шуба Ивана из черного медведя тяжело хлопала в такт его шагам. От него пахло розовой водой, а влажные волосы вились вокруг ушей. Гилберт не отставал от него ни на шаг, но с трудом — его туфли скользили в октябрьской грязи. — Я хорошо храню твой дар, — зашептал Иван, касаясь губами уха Гилберта. Розовая вода. Розовая вода и благовонные масла, свежая влажная кожа, грубый мех. — Его светлость князь Меншиков стоит на страже днем и ночью… Я всё ждал, когда ты мне покажешь… На улицах было оживленно — прохожие то и дело отирались о Гилберта, потому Иван крепко обнял его. Его обнаженные пальцы скользнули в ладонь Гилберта в любовной ласке. — Руки, Брагинский! Улыбаясь, Иван сжал его руку. Его присутствие, а также болтовня и трескотня Санкт-Петербурга поднимали Гилберту настроение не хуже пары бокалов хорошего вина. — Осторожнее, — Иван, нечестивец, жался и плавился, пристал неотделимо. — Здесь довольно грязно… ты помнишь? Мой генерал Мороз и генерал Распутица. Держись крепче, мой дорогой, и скоро я тебя согрею. Гилберт не успел и оглянуться — рядом с ними, разбрызгивая грязь, с грохотом остановился экипаж; Иван распахнул дверцу и силой втолкнул Гилберта внутрь, навалился мехами и смертельно холодным, мягким телом своим. Кусочек серебра мягко блеснул в пальцах, и они тронулись. — Брагинский, руки! — но Иван только заулыбался в кончики пальцев. Он немного прибавил в весе с тех пор, как Гилберт видел его в последний раз. Ему очень шло. Наблюдая, как Гилберт греет дыханием руки, Иван снова прижался ближе. — Ты так чувствителен к холоду, — заметил он. Его ледяные пальцы коснулись запястья Гилберта. — Но сам такой тёплый... как маленький огонёк во время снежной бури. Нужно баюкать его в ладонях, чтобы защитить. Ты знаешь, у меня очень большие руки. — Только тронь — я укушу. — Мм. Было бы славно. Бежать от него было некуда — он прилип, как дурная болезнь. Даже кокетливо приподнял подбородок, опустив длинные светлые ресницы. Его обнаженная грудь прижалась к плечу Гилберта. Мечтательный взгляд его ощутимой лаской скользнул по лицу Гилберта, по его губам. — Мне говорили, что он похож на солнце, пойманное в плавильню, — выдохнул. — Весь это янтарь — только и ждёт, чтобы его сковали, собрали развернули во всей красе… У меня есть частичка тебя, Пруссия, кусочки, драгоценные кусочки...… Мне просто нужно... — Да, — небрежно вставил Гилберт. — Тебе нужно всего лишь это всё не проплясать. Не знаю, сможешь ли ты. — Проплясать? — Иван нахмурился. — Никогда. Они в надежных руках. В моих руках. Я могу многое вместить в свои ладони. Карета грохотала по булыжной мостовой. Проклятый русский почти оседлал Гилберта, кокетливо скрестив ноги. — Как солнце, попавшее в руки мастера… — мурлыкал он, опустив веки. Кожа на его висках казалась по-женски нежной. Гилберт толкнул его в бок. Карета резко остановилась, лошади зафыркали от холода. Снаружи виднелись очертания дворца Меншикова — янтарный свет, льющийся из его высоких окон, манил к себе. Иван не стал утруждать себя любезностями, вместо этого распахнув дверь пинком. Он выпрыгнул наружу и низко склонился, протянув Гилберту руку. Гилберт послал его к чёрту. Во дворце было тепло, пахло деревом и воском. Голодной стаей крупных рыб набросилась на них челядь. Иван на ходу сбрасывал меха, не сбавляя шага, расстегнутая рубашка прилипла к влажной от жара дворца коже. Он был в узких прусских штанах. Казалось, он не замечал рук, разглаживающих складки на его рубахе, стягивающих с него тяжёлый камзол, оправляющих кружевное жабо. А Гилберт заметил. С него сдёрнули камзол. Кто-то расшнуровал его перчатки. Чьи-то руки мягко стянули его сапоги — он потерялся в услужливых лицах и подобострастных голосах. — Пошли вы к черту, люди! — рявкнул он, хватаясь за мушкет… Но чья-то ласковая рука выхватила его прежде, чем он успел взвести курок. Молодая служанка, постоянно кланяясь, повела его наверх. Иван ждал его, и двери они открыли вместе. ...Нет, они совсем не складировали его янтарь, как корм для свиней. Гилберт едва заметил, как Иван закрыл за ними дверь. Бережны — русские были бережны. С его рельефными панелями, его украшенными филигранью шкатулками — он любовался бережно хранимым сиянием своего подарка. Его янтаря. Его дара, достойного королей. — Расплавленное солнце, — сказал сзади Иван. Он любовался золотым панно — искусно вырезанными слонами в лучах заката. — Поймано. Течёт. Иногда оно такое яркое, что… на него больно смотреть… Он бросил на Гилберта взгляд из-под ресниц. Долгий. Жаркий. Гилберт в три больших шага оказался позади него. Он схватил Ивана за плечо и прижал его к янтарю, растянув его, распластав, как крылья бабочки. — Что это, Брагинский? Иван улыбнулся. — Моя благодарность. Гилберт крепче сжал его воротник. Тонкая ткань соскользнула, обнажив белое сильное плечо. — Потаскуха, — прошептал Гилберт, уткнувшись лицом в шею Ивана. Он глубоко, жадно вдохнул. Его запах… Гилберт бы вдыхал его, пока от него бы ничего не осталось. Иван спрятал довольную улыбку, но Гилберт вплёл пальцы в пух его волос, заставил запрокинуть голову. — Не снимай шарф. Гилберт только крепче сжал его, носом проводя за ухом: — Как пожелаешь. Он стянул с Ивана штаны одной рукой — ладан и масло и розовая вода — и прижался к нему, плоть к плоти. — Потаскуха, — пробормотал он снова. Хотел задеть, а получилось — благоговейно. Влажный, тесный — как женщина — и как женщина же мягкий. Гилберт приладился не сразу, потянул Ивана вниз и назад, сковал его поперек живота недвижимыми оковами своей руки. Ему повезло — Иван по собственной воле откинул голову назад, его колени сомкнулись в отчаянной попытке продлить удовольствие. Гилберт навалился на него всем своим весом, потный и задыхающийся. Он видел, как затрепетали ресницы Ивана, как на глаза навернулись злые слезы. Гилберт обнял его крепче. — Не смей исчезать, — предупредил он. — Бежать некуда. Иван всхлипнул — а может, рассмеялся: — От тебя сейчас и на лошади не убежишь… Гибкий, он подался назад, притёрся всей своей нежной, сладкой тяжестью. Гилберт сжимал его так, что трещали кости. — Голодный... Я дам тебе того, что ты просишь. Он прижимался к Ивану, держал его крепко — терялся в аромате розовой воды, в дрожи тугих лёгких кудрей, в белой гибкости его тела. Он видел, что делает с Иваном удовольствие, и гнался за ним, не ослабляя хватки. Но Иван сжался вокруг него в долгой, сладкой судороге — и всё закончилось. Пару бесполезных минут они провели в объятии. — Эй, — прошептал Гилберт, касаясь губами бархатной щеки, но Иван только покачал головой. Гилберт отвёл кудри с его лица. — Ты всё, что ли? Он осклабился, но гримаса вышла жалкая. Иван, не обращая на это внимания, натянул штаны, смазав тонкую струйку кровавого семени. — Прими мою искреннюю благодарность, — сказал он и улыбнулся. — Кабинет прекрасен.