Озеро несбывшейся надежды

Ты прости меня мой ангел что хранил меня напрасно, не могу я быть такой как прежде. Отроч монастырь. За чугунными решетками раздается шум Волги. Прорезь для окна в моей комнате находилась очень высоко, из-за расположения на третьем этаже. Поэтому при рассвете, оно пробуждало меня самой первой, а на закате я видела только лишь очертание бесконечного розового неба. Я считала это неким наказанием, расплатой за пребывание проклятой незнакомки в этих чистых стенах. Стены у нас и впрямь были чисты. Об этом заботились послушники. Они вручную протирали каждый кирпичик нашего монастыря. Дети были очень старательны, вне зависимости от возраста и пола. Выполняли все обязанности под моим присмотром, а я в свою очередь могла дать почитать им утреню, в дни, огражденные от праздников. За размышлениями меня поймала чайка, что села прямо на мое окно. "Плохой знак."– подумала я, и попробовала смахнуть птицу своей простыней, что лежала на стуле. Но вместо взмаха крыльев птица уставилась на меня и оглушила своим долгим и пронзительным криком. В дверь резко постучали. Я повернула голову от испуга. За деревянной перегородкой послышался детский голос: "Игуменья Софья, отец Иван зовет вас. Пора на вечернюю службу." Я накинула на себя мантию черного цвета и уставилась в зеркало. В отражении на меня смотрела женщина лет сорока. На лбу начали прорисовываться все более активные морщины, а из под черных волос уже начинала виднеться седина. "Старость-это малая цена за человеческие грехи"– покрыла голову я. Красиво завязав платок, промозглые коридоры услышали скрип затворки моей двери. У лестницы меня ждал Максим, тот самый мальчик, что благосклонно будит нас. Мы спускались в тишине, но вдруг он заговорил: "У нас сегодня новенький"– мальчишка потер маленькой ладошкой нос и продолжал ковырять пол тусклым взглядом. "Ты что-то о нем знаешь?"– искренне поинтересовалась я. К нам часто приезжали новенькие ребята возраста от десяти до двенадцати лет. Чаще всего по своему собственному желанию. Почти у всех родители тесно связаны с религией. Показалось мне странным лишь то, что малец приехал вечером, видимо он родом не из Твери, раз так долго добирался до нас. Снизу нас уже ждал отец Иван. Я поклонилась ему и спросила: "Почему вы звали меня, Отец?" "К нам сегодня приехал мальчик, и ему нужна твоя помощь, Софья." "Но почему именно я?" "Ему семнадцать. Вы похожи." И это могло означать только одно. Парень был привезен сюда не по своей воле, он согрешил, как и я когда-то. Как и мы все. 23 года назад: Чайник на плите пыхтел, выдувая пар, пока родители всячески готовились к приходу гостей. На столе стояли пышные булки, запеканка с грибами, и только что открывшийся компот. На диване сидели игрушки, а старая кошка рядом сопела, возвращая меня в детство. В то время, когда мы каждый день резвились у оврага, а после ели картошку у его бабушки, запивая коровьим молоком. Данил всегда старался сделать наше лето счастливым. Он был старше меня на два года и в детстве, я бегала за ним хвостиком: до ближайшего ларька за хлебом, к его тете за лопатой, за косточками для его верного пса. Но чем старше мы становились, тем связь между нами истончалась, пока вовсе не потерялась. Он уехал из Калязина в Тверь. А я даже не пришла попрощаться, была слишком обижена. Он ведь знал что я влюблена. Но моя гордость не позволила написать ему не одного письма. Хотя ночью я часто вспоминала его длинные русые волосы, аккуратные кисти рук, пряжку на ремне и отсутствие футболки на торсе. Я могла позволить себе самые непристойные мысли, но только о нем. И вот он приехал. Спустя два года, я наконец увижу его. За столом я сидела тихо, ошеломленная его красотой. За это время он успел срезать волосы, что раньше чуть доставали до плеч. Он явно возмужал. Смотрел на меня не так как раньше. Но его выдавал взгляд на вырез в области груди на моем легком платье. "Мама, подашь салат?" В этот же момент он обернулся на меня с пиалой салата в руках. Его круглые глаза налились светом, а тонкие губы приподнялись в улыбке. "Ты так выросла." Он мягко смотрел, и в этот же момент моей ноги что-то коснулось. Пальцы провели по моей ляшке, чуть не дойдя до того места, где находилась точка невозврата. Я раздвинула ноги, а он продолжал гладить меня, разговаривая с моими родителями. У этого парня точно отсутствует голова. "Да, быстро наша Софиюшка повзрослела." – приговаривал отец. "И даже не разу не соизволила написать мне письмо." – перебил его Данил. "Забыла видимо своего старого друга..." После чаепития ему постелили в зале, но я настояла на том, чтобы перед сном мы посидели у меня в комнате. Глубокой ночью я спросила:"Ляжешь вместе со мной? Я скучала, правда скучала." Мои губы нежно потянулись к нему и я заметила как в его лице что-то щелкнуло. А дальше все как по накатанной. Он резко вошел в меня. Без всякой подготовки. Я не знаю было это от обиды, или он просто не хотел долго церемониться. А может я вообще была ему противна? Но его руки ощущались так обжигающе правильно, что я забыла обо всем. Эти дни разлуки-все это было будто в другой жизни. Их не существовало, или я не хотела в это верить, пока он вдалбливал меня в упругий матрас. В особо резкие толчки мне приходилось зажимать подушку зубами. Я повернула голову, когда из под занавес начало выходить солнце, олицетворяя новый день. Толчки замедлились и я почувствовала поцелуи на своей спине. Он оставлял их россыпью. Все было как во сне. Это означало прощение? Может быть признание? Я повернулась с испуганными глазами на него, а он вместо тысячи объяснений поцеловал меня как никогда прежде. Этот момент был равен бесконечности. Я вложила в него столько чувств, раздумий, и наконец томных ожиданий. Но это стоило того. Когда он весь разгоряченный, немного серьезный и очень напряженный кончает в меня, я понимаю, что буду готова ждать его еще одну жизнь. Данил обнял меня и уложил на край постели. Я долго копошилась в его русых волосах, и мне кажется от тепла между нами они электризовались. В ответ он тихо провел по моей выпавшей кудряшке и заправил ее за ушко. Его палец соскользнул чуть ниже, к моим губам и я произнесла: "Ты мне сейчас, только фраз не говори, ответь мне одно:Жена я тебе теперь?". По моей спине пробежался легкий холодок, но он накрыл ее одеялом. "Я думаю, об этом нам нужно переговорить утром. Спи, красавица." Я улыбнулась кроткой улыбкой и прикрыла глаза. Его рука гладила меня успокаивающе, ободряюще, вселяя надежду на светлое будущее. Я едва ли заметила, как провалилась в сон. На утро мама стучала в мою дверь в истерзанном бешенстве,и ее можно было понять. Дочь, что едва ли вчера имела веру в бога, обрела настоящее проклятье. Но еще сильнее можно было понять меня, что услышала гул заводящейся машины и устремилась в одной ситцевой накидке, едва прикрывающей бедра на порог нашего дома. Я выбежала на зеленую траву и увидела самое страшное зрелище в моей жизни. Он уезжал. Недолго думая я перегородила дорогу собой, я была готова прямо сейчас оставить свою жизнь навсегда втоптанной в эту землю, иль она будет без него. Но он не тронулся с места, а лишь тихо вышел не хлопая дверью, а опираясь на нее. Я подошла ближе, а потом еще шаг, и еще. Я уставилась прямо ему в глаза, требуя изъяснений. Он положил свои руки мне на плечи. "Послушай. Ты допускаешь, что человек, скованный по рукам и ногам цепями, может так поддаться чувству, что забудет обо всем на свете. Забудет о жизни которая гнетет его, забудет о цепях, которые его сковывают. Но потом...потом наступает прозрение, и холодный рассудок говорит о том, что эти цепи разорвать невозможно." Я тихо смотрела ему в глаза, на которых наворачивались слезы: "Ты женат...?" "Нет." В моих глазах загорелась искра надежды, последняя надежда, что мне удалось испытывать за всю свою жизнь. "Но другие цепи не помеха, с тобой я разделю любую ношу." Он смотрел на меня и молчал, а после потянул руку в карман, и достал оттуда кольцо. "Я обручен, София."– из моих глаз начали течь стеклянные слезы. "О нет, нет, нет, нет..." Моя мама оттащила от машины. Я захлебываясь, произнесла: "Что ж ты раньше молчал...это же безбожно!" А дальше все как в тумане. Гул машины, мать в попыхах собирает мою одежду, а после окно в каменной застройке, на котором сидела чайка. Она придирчиво смотрела на меня, а после раздался визг. Настоящее время: Я смотрела на мальчика глубоким взглядом, пытаясь считать хоть одну эмоцию на его беспристрастном лице. "Игуменья Софья, меня зовут Данил. Я обещаю держать клятву послушания, нестяжания и безбрачия. Готов принести вам схиму, настоятельница." Я приложила крест к его голове и наклонилась к его лбу, благославив. "Мне нужно принести мальчику Псальтирь, для его личной молитвы. Отпустите, Отец Иван?" "Конечно, Софья, идите." Я поднялась до своей комнаты и начала рыскать в ящиках, чтобы найти священную книгу. "И как тебе она?" – спросил Максим. –Кто она? –Ну как кто? Твоя настоятельница, Игуменья Софья. –У меня такое чувство будто мы уже виделись раньше… Прошло около 15 минут, но псальтиря ещё не было на месте. "Мальчики, будьте добры, проверьте, как там Игуменья." "Как вам будет удобно, Отец" – сказал Данил. Пока ребята поднимались по лестнице вокруг как в мантре летали чайки, дверь была приоткрыта, но в комнате Игуменьи никого не было. "Видимо она уже вышла, мы разминулись" – сказал Максим. "Подожди, я слышу воду…" Русый парень прошел вглубь комнаты и увидел ещё одну дверь, из неё тонкой прозрачной струей текла вода. Красная вода. Софья лежала в ванной, со вскрытыми венами, в озере её несбывшейся надежды. Пока рядом, на умывальнике лежала записка, слегка смоченная по краям водой: Ты прости меня мой ангел, что хранил меня напрасно, не могу я быть такой как прежде.