Встречи не бывают случайностью
31 августа 2025 г., 03:25
Воздух в галерее Уффици был прохладным и пропитанным запахом старой древесины, масляных красок и времени. Керолайн медленно шла по залу, скрестив руки на груди. Она приехала во Флоренцию на неделю — подарок самой себе на... не-день-рождение. Об обещании никогда не переставать жить, данное самой себе, все еще нужно было иногда себе напоминать. Остановившись перед полотном Боттичелли в пытке потеряться в линиях и цвете... Мысли упрямо возвращались к списку дел для совета Мистик Фоллс и она вздохнула. Резкий, колкий и до боли знакомый голос прозвучал прямо у неё за спиной, заставив каждый нерв в бессмертном теле затрепетать.
— Вертумн и Помона. Ирония, не правда ли? Божество смены времен года и нимфа, отвергавшая всех, кто жаждал её, пока он не явился к ней в облике старухи... дабы соблазнить.
Керолайн замерла. Она не оборачивалась секунду, две, собираясь с духом. Это не он. Не может быть. Но она никогда не забыла бы этот голос, этот намеренно томный, язвительный тембр, который резал по живому и ласкал одновременно. Девушка медленно обернулась. И вот он. Стоял, заложив руки в карманы дорогих брюк, его взгляд скользил по картине, а уголки губ были приподняты в легкой, насмешливой улыбке. Он выглядел точно так же. Все тот же выцветший джинсовый пиджак, тот же взгляд, видевший слишком много.
— Клаус, — выдохнула она, и её голос прозвучал тише, чем ей хотелось.
Его глаза медленно, с театральной неспешностью, оторвались от полотна и переметнулись на неё. В них мелькнуло искреннее, немое удивление, быстро смененное привычной маской циничного интереса.
— Ну надо же. Керолайн Форбс. Я почти был уверен, что ты существуешь лишь в моём воображении как досадное, навязчивое напоминание о прошлом.
Он сделал шаг вперед, и расстояние между ними стало опасно малым.
— Или, может, Флоренция просто полна призраков? Особенно тех, что являются в облике ослепительно красивых блондинок.
Керолайн почувствовала знакомый прилив злости и... чего-то ещё. Чего-то, что она давно похоронила под грузом ответственности.
— Призраки не дышат, — парировала она, поднимая подбородок. — А я, последний раз проверяла, еще дышу. Как и ты, судя по твоей неизменной любви к драматичным паузам.
Его ухмылка стала шире.
— Ты помнишь. Я тронут.
Керолайн не моргнув глазом выдержала его взгляд, хотя каждое слово отзывалось внутри неё вибрацией забытого напряжения.
— О, я помню многое, — парировала она, делая вид, что снова рассматривает картину. — Например, как кто-то клялся ждать меня вечность под фонарями. А я, как видишь, во Флоренции. Кажется, твоя вечность закончилась чуть раньше, чем ты планировал.
Он рассмеялся — низкий, бархатный смех, который, казалось, оживлял сами фрески на стенах.
— Ревнуешь, дорогуша? К собственному промедлению? Я ждал ровно до тех пор, пока не осознал, что даже моё бесконечное терпение — слишком ценный дар, чтобы тратить его на женщину, предпочитающую строить крепости из песка, вместо того чтобы править королевствами.
Он шагнул ещё ближе, и его голос понизился до интимного шепота, предназначенного только для её ушей.
— Как поживают твои песчаные замки, Керолайн? Они все еще стоят?
Его слова били точно в цель, как всегда. Она сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как закипает.
— У меня есть семья. Дом. Нечто большее, чем скитания по миру в поисках очередной безделушки для заполнения пустоты.
— Безделушки? — он притворно-оскорбленно прижал руку к груди. — Это наследие великих цивилизаций. Нечто вечное. В отличие от хрупких человеческих сердец, в которые ты почему-то продолжаешь верить.
Его взгляд стал пристальным, изучающим.
— Они все еще с тобой? Или ты наконец-то остался один со своей вечностью? Почему ты здесь, Клаус? — резко повернулась она к нему, отбросив все остальные вопросы. — Не притворяйся, что это совпадение. С тобой ничего не бывает «просто так».
Он наклонил голову, и в его глазах вспыхнул знакомый опасный огонек.
— Может, это судьба. Или скука. Или просто нестерпимое желание увидеть, осталось ли в глазах Керолайн Форбс хоть что-то от той девочки, что не боялась бросать вызов первородному. — Он замолчал на мгновение, и его голос снова смягчился, стал почти серьезным. — А может, я просто хотел узнать... стала ли ты счастливее.
В галерее повисла тишина, нарушаемая лишь тихими шагами других посетителей. Его последний вопрос висел между ними, неожиданно искренний и обезоруживающий.
— А ты? — тихо спросила она, не отвечая. — Ты нашел то, что искал?
На его губах снова играла улыбка, но на сей раз она была другой — уставшей и по-своему печальной.
— Я нашел, что искусство вечно, вино выдерживается неплохо, а некоторые воспоминания отказываются тускнеть, как ни старайся. Но это, пожалуй, тема для бокала кьянти, а не для публичного места. Что скажешь, Керолайн? Осмелишься разделить со мной бутылку? Или твои крепости все еще на осадном положении?
Он протянул руку — не настаивающе, а скорее как вызов. Как предложение бросить вызов самой себе. Керолайн замешкалась. Она провела взглядом по его протянутой руке, словно видя в ней не просто приглашение, а портал в прошлое, полное хаоса, боли и невероятно острых ощущений. Она должна была сказать «нет». Она должна была развернуться и уйти. У неё были десятки причин, выстроенных в идеальный защитный ряд. Но где-то глубоко внутри, под слоями ответственности и взросления, зашевелилась та самая девчонка, которая когда-то кричала ему в лицо, что он эгоистичный мудак. И этой девчонке было смертельно интересно.
— Один бокал, — наконец сказала она, и её голос прозвучал чётче, чем она чувствовала себя внутри. — И только при условии, что ты не будешь называть это свиданием, устраивать кровавую бойню или покупать ресторан, чтобы произвести на меня впечатление.
Его лицо озарила торжествующая улыбка — не злорадная, а скорее оскалившаяся, дикая, как у волка, который наконец-то дождался своего.
— Условия приняты. Хотя лишаю себя всего самого интересного, — он всё ещё держал руку протянутой.
Она больше не колебалась. Её пальцы легли на его ладонь — прохладные, уверенные. Прикосновение было как удар током, мгновенно оживившим тысячу воспоминаний. Керолайн резко одернула руку, сделав вид, что поправляет сумку.
— Я сама прекрасно знаю дорогу, — бросила она, устремляясь к выходу, чувствуя, как Клаус идет следом, и его довольная усмешка буквально жжет ей спину. — И я выбираю место.
— Конечно, диктатор, — послышалось сзади. — Правлю я целым городом, но последнее слово всегда остается за тобой. Некоторые вещи не изменят даже века.
Они вышли из прохладной галереи на залитую золотым итальянским солнцем площадь. Воздух звенел от голосов, смеха и щелчков фотокамер.
— И что же отвечает твоему взыскательному вкусу? — поинтересовался он, поравнявшись с ней. — Изысканное палаццо с видом на Арно или что-то... попроще?
Керолайн остановилась, поднеся руку к глазам, чтобы защититься от солнца, и окинула взглядом площадь.
— Вон то, — она указала на маленькое, ничем не примечательное кафе, затерявшееся в тени боковой улочки. С пластиковыми столиками и выцветшим тентом. — У них, я уверена, есть то самое кьянти. И они точно не станут менять скатерти на бархатные только из-за того, что вошел Николас Майклсон.
Он посмотрел на выбранное ее место с комичным ужасом, а затем расхохотался — на этот раз искренне и громко.
— Ну что ж, Керолайн Форбс, — он наигранно очень почтительно склонил голову. — Веди меня в свое убогое кафе. Покажи, как настоящие бессмертные наслаждаются Италией.
И в этот момент, глядя на его смеющееся лицо в солнечном свете, без привычной маски цинизма, она почувствовала странный, давно забытый трепет.
***
Бокалы были давно пусты, а беседа, вопреки всем её ожиданиям, не прерывалась. Она ловила себя на том, что смеется над его язвительными комментариями по поводу современных художников, и он, к своему удивлению, слушал её рассказы о трудностях управления советом Мистик Фоллс с неподдельным, колючим интересом. Когда сумерки начали окрашивать небо Флоренции в оттенки пурпура, Клаус поднялся. — Ну что ж, один бокал, как и было оговорено, испит. Позвольте предложить вам свои скромные услуги по доставке до отеля. Керолайн кивнула, все еще ощущая легкое головокружение — не от вина, а от странной нормальности происходящего. — Только без лимузинов с шампанским внутри, — предупредила она, поднимаясь. — Конечно, конечно. Скромность — моя вторая натура, — он отвёл глаза с таким неподдельным невинным видом, что у неё внутри тут же зашевелились подозрения. Машина, темный роскошный седан, действительно не была лимузином. Но как только она погрузилась в кожаное сиденье, а он занял место рядом с ней, а не напротив, пространство внутри стало казаться тесным, насыщенным его присутствием. Они ехали молча. Керолайн смотрела на улочки, проплывающие за стеклом, постепенно понимая, что пейзаж за окном становится все менее городским и все более... эксклюзивным. Огни города сменились кипарисовыми аллеями, ведущими вверх, на холмы. В полумраке салона её взволнованный взгляд скользнул по его профилю. Он смотрел вперед, руки лежали на руле — те самые руки, с длинными пальцами и едва заметными шрамами, видевшими больше битв, чем она могла себе представить. Все те же. Лунный свет выхватывал знакомую линию скулы, изгиб губ. Запах. Слабый,едва уловимый, но тот самый. Смесь дорогого табака, старого пергамента и чего-то неуловимого, пряного и опасного — его парфюм. Он не изменился за все эти годы. Этот аромат ударил в голову сильнее кьянти, вызывая давно забытые ощущения, от которых перехватило дыхание. Клаус, должно быть, почувствовал её взгляд на себе. Его губы дрогнули в слабой, знающей ухмылке, хотя он не поворачивался. — Нравится то, что ты видишь, дорогая? — его голос прозвучал низко и немного хрипло, нарушая тишину. — Или, может, что-то другое привлекло твое внимание? Она резко отвела глаза, чувствуя, как предательская краска заливает ее щеки. Чёрт возьми. Она вела целый город, а он мог свести её до уровня смущенной школьницы одним лишь вопросом. — Я просто пыталась понять, сколько ещё слоев тщеславия ты нанёс на себя за эти годы, — выпалила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он тихо рассмеялся, довольный. — О, это не тщеславие, Керолайн. Это патина. Как на хорошей бронзе. Признак возраста и... характера. Именно в этот момент машина свернула с главной дороги на частную аллею, охраняемую высокими коваными воротами, которые бесшумно распахнулись перед ними. Аллея вела к огромной вилле в тосканском стиле, подсвеченной мягкой подсветкой. — Эй, — наконец спохватилась девушка, поворачиваясь к нему, уже сердитая, потому что это был самый простой способ скрыть смятение. — Мой отель был в центре. Мы уже проехали его километров пять назад. Клаус не смотрел на неё, его лицо освещалось мерцающим светом приборной панели. На его губах играла та самая самоуверенная, хищная ухмылка. — Очень наблюдательно. Для человека, который только что был полностью поглощен... изучением патины. Он наконец посмотрел на неё, и его взгляд был таким же пряным и опьяняющим, как его запах. — Твой отель действительно остался позади. — Так я и знала, — она фыркнула, скрестив руки на груди. — Какого чёрта, Клаус? Мы договаривались! — Мы договаривались об одном бокале. И я своё обещание сдержал, — парировал он. — А сейчас я просто вношу... небольшую корректировку в план. Твой отель банален и полон туристов. У меня же есть кое-что получше. Машина остановилась. Он вышел и открыл её дверь, протягивая руку. — Добро пожаловать, — произнес Клаус, и в его голосе звучала та самая смесь вызова и обезоруживающей пряности, против которой у неё никогда не было иммунитета. — В место, где тебе не придётся притворяться ради кого-либо. Где ты можешь быть просто Керолайн. Со мной. Керолайн всё-таки протянула ему руку и медленно вышла из машины, её глаза не отрывались от величественного фасада виллы. Воздух был наполнен ароматом ночных цветов и теплого камня. Девушка чувствовала, как каждая частица её существа напряжена, словно она стояла на краю пропасти. Клаус подошёл к массивной дубовой двери, но не открыл её сразу. Вместо этого повернулся к ней, его силуэт вырисовывался на фоне мягкого света из окон. — Прежде чем мы войдём... Ответь на один вопрос, — его голос потерял привычную насмешливость, став тихим и серьезным. —Все эти годы я не спрашивал. Но сейчас я должен знать. Что осталось от тех чувств, что были между нами? Они исчезли? Превратились в пепел? Или... — Он сделал паузу, и в тишине итальянской ночи его вопрос прозвучал оглушительно громко. — Или там еще что-то тлеет? Керолайн замерла. Она смотрела на него, на его лицо, освещенное лунным светом, таким знакомым и таким чужим одновременно. Гнев, который кипел в ней в машине, уступил место чему-то более сложному и хрупкому. — Ты несправедлив, — наконец выдохнула она. — Ты привёз меня бог знает куда, нарушил все наши договоренности, и теперь требуешь... эмоциональной откровенности? — Я всегда был несправедлив, — парировал он без тени сожаления. — Но это единственный язык, который мы с тобой всегда понимали. Так ответь мне. Хотя бы на этот раз. Она отвернулась, обняв себя за плечи, хотя ночь была теплой. — Тлеет, —прошептала она так тихо, что обычный человек не услышал бы. — Чёрт тебя побери, Клаус. Да, тлеет. Как уголек, который никак не может потухнуть, сколько бы лет ни прошло. И я ненавижу тебя за это. На его лице промелькнула буря эмоций — облегчение, торжество и что-то неуловимо нежное. Он преодолел расстояние между ними за один шаг. — Ненависть — это не отсутствие чувств, Керолайн. Это их обратная сторона. Самая страстная, — он поднял руку, и его пальцы едва не коснулись её щеки, заставив девушку вздрогнуть. — И этого мне всегда было достаточно. — А тебе? — Керолайн посмотрела на него прямо, её голос окреп. — Что осталось у тебя? Обещание, данное из упрямства? Очередной каприз? Или... тот самый уголёк? Он наклонился немного ближе, и его дыхание смешалось с её дыханием. — У меня не тлеет, дорогая. У меня полыхает. Всё это время. И единственное, что сдерживало пламя — это надежда, что однажды ты перестанешь дуть на него, пытаясь потушить. Клаус наконец повернулся и толкнул тяжелую дверь. Изнутри хлынул теплый свет и запах старой бумаги и вербены? — Входи. Давай посмотрим, раздуем ли мы из этого уголька хоть один пожар... или наконец дадим ему потухнуть. Керолайн переступила порог виллы, и её охватило ощущение нереальности происходящего. Высокие сводчатые потолки, фрески на стенах, древние мраморные полы — все дышало историей и безумной роскошью. В воздухе витал тонкий аромат ладана и свежесрезанных пионов, стоявших в массивной вазе на резной консоли. По залу бесшумно двигались несколько человек в котюмах дворецких — их взгляды были пустыми, движения выверенными до автоматизма. Загипнотизированная прислуга. Картина, которая должна была вызывать отвращение, но после всех лет среди вампиров казалась Керолайн почти обыденной. — Нравится? — раздался за её спиной голос Клауса. — Приобрел недавно. Прежний владелец был... неубедителен в своих возражениях против продажи. Она медленно повернулась к нему, всё ещё пытаясь собраться с мыслями. — Ты никогда не меняешься, не так ли? Всё та же жажда власти, тот же способ получать желаемое. Он усмехнулся, подходя к бару с тёмным деревом, где уже стояли два хрустальных бокала. — Зато я последователен. В отличие от некоторых, кто до сих пор не может решить, чего хочет. Его слова задели девушку за живое. Она сделала шаг вперед, её каблуки гулко отдавались по мрамору. — У меня есть обязанности. Семья. Я не могу позволить себе роскошь бросать всё и следовать за твоими сиюминутными прихотями! — Прихоти? — гибрид резко развернулся к ней, и в его глазах вспыхнули знакомые золотые искры. — Мы говорили об этом десятилетия назад, Керолайн. Я предлагал тебе больше, чем прихоть. Но ты выбрала свой песчаный замок. — Я выбрала стабильность! — выкрикнула она, чувствуя, как гнев поднимается волной. — Нечто постоянное, в отличие от твоего вечного хаоса! Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься! В этот момент один из слуг, проносивший серебряный поднос, замер на месте, его лицо осталось совершенно бесстрастным. Клаус даже не взглянул в его сторону. — Выходит, — его голос стал опасным шепотом, — ты всё ещё боишься меня. Боишься того, что могу пробудить в тебе. — Я не боюсь! — она сжала кулаки, её голос дрожал от ярости. — Я презираю твои манипуляции! Твое вечное высокомерие! Ты привез меня сюда против моей воли, как будто я просто ещё одна безделушка для твоей коллекции! Он резко двинулся к ней, и они оказались лицом к лицу. Воздух между ними зарядился напряжением. — Может, потому что ты ведешь себя как безделушка! Красивая, блестящая, но запертая в стеклянной витрине собственного страха! Керолайн отшатнулась, словно он ударил её. Глаза наполнились слезами ярости и обиды. — Убирайся к чёрту, Клаус! Я ненавижу тебя! Гибрид замер, и на его лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на боль, но почти сразу сменилось привычной маской цинизма. — Как я уже сказал... ненависть — это тоже чувство. И это больше, чем безразличие. Он повернулся спиной, делая глоток вина из бокала. Последние слова прозвучали с такой ледяной холодностью, что Керолайн почувствовала физический укол в груди. Она стояла посреди роскошного зала, окруженная молчаливыми слугами, с сердцем, бешено колотившимся в груди, и пониманием, что они сейчас ходят на грани. Слова Клауса повисли в воздухе между ними, напряжение... Девушка резко развернулась, шелест платья сейчас казался слишком громким. Керолайн направилась к выходу, к той самой массивной двери, что до сих пор стояла приоткрытой, словно насмехаясь над ней. — Я не буду оставаться здесь ни секунды! — бросила она через плечо, и её голос звенел от ярости и обиды. Она не успела сделать и треёх шагов, как что-то стремительное и неумолимое обрушилось на неё. Клаус прижал девушку к холодной стене, украшенной шелковыми обоями с вытканными золотыми узорами. Его руки, твердые как сталь, обхватили её запястья, прижав их к стене по бокам от головы. Дыхание перехватило от внезапности и силы. — Всегда убегаешь, — прошипел он, его лицо было так близко, что она видела золотые искры гнева в его зеленых глазах. — Это твой единственный ответ на всё, что заставляет тебя чувствовать что-либо, кроме постоянного контроля? — Отпусти меня! — вырвалось у неё, и Керолайн попыталась вывернуться, но хватка Клауса лишь усилилась. Его тело прижимало её к стене, лишая возможности двинуться. —Нет, — его голос был низким и опасным. — С меня хватит твоего бегства. И прежде чем она успела что-то возразить, его губы грубо прижались к её губам. Это был не нежный поцелуй. Это было нападение. Захват. Попытка сломить её сопротивление силой. Она пыталась отстраниться, сжать губы, вырваться. Его поцелуй был горьким от остатков вина и сладким от чего-то сугубо ему свойственного. И тогда её ярость нашла выход. Она сжала зубы, кусая его нижнюю губу до крови. Металлический привкус заполнил её рот. Клаус отшатнулся на мгновение, и она увидела, как на его губе выступила алая капля. Триумфальная улыбка тронула её губы. Но он не рассердился. Вместо этого по его лицу расползлось выражение хищного оскала. Он высвободил одну руку, не отпуская второе её запястье, и большим пальцем провёл по своей ране, собрав кровь. — Всегда знал, что в тебе есть огонь, — прошептал он, его голос стал хриплым, и он снова приблизился к лицу девушки, размазывая собственную кровь по её подбородку влажным, горячим движением. — Жаль, что ты показываешь его только когда пытаешься ранить. — Я ненавижу тебя, — выдохнула Керолайн, но в её голосе уже не было прежней силы, лишь сломленная дрожь. Тело девушки по-прежнему было прижато к его телу, и она чувствовала каждую мышцу Клауса, каждое движение. — Лжёшь, — он провёл окровавленным пальцем по её щеке, оставляя алый след. — Ты ненавидишь то, что я заставляю тебя чувствовать. И то, что ты всё ещё хочешь этого. Прежде чем она смогла найти слова для ответа, его губы снова нашли её, на этот раз с менее яростным, но более властным напором. Керолайн не успела издать возмущенный крик, мир вокруг неё поплыл. Клаус одним стремительным движением подхватил её на руки, прижав к груди так крепко, что дышать стало трудно. Она билась, царапала ему шею и плечи, но он, не обращая внимания, пронес девушку через несколько залов и резко распахнул дверь. Керолайн отбросило на что-то мягкое и огромное. Проваливаясь в шелковистую мягкость, она успела мельком заметить высокий потолок с лепниной, тяжелые бархатные портьеры и тусклый свет хрустальных светильников. Это была спальня. Его спальня. — Клаус, нет! — её голос сорвался на визгливый шепот, когда она попыталась откатиться. Но Клаус был уже над ней. В его руках мелькнула длинная полоса темного шёлка — вероятно, шнур от халата или портьеры. Одним ловким движением он перехватил её запястья и притянул к резному деревянному изголовью кровати. Холодный шёлк туго обвил кожу, затянулся мертвым узлом. — Перестань! Сию же секунду отпусти меня!» — она дёрнулась, пытаясь высвободиться, но узлы лишь глубже впились в кожу. Беспомощная ярость затопила Керолайн. Клаус не отвечал. Он стоял на коленях над ней, его глаза пылали в полумраке, грудь тяжело вздымалась. Гибрид медленно провёл пальцами от её связанного запястья вверх по руке, к плечу, заставляя кожу гореть под прикосновением. — Я сказал, хватит убегать, — его голос был низким и густым, как мёд. Клаус склонился к ней, и его губы снова нашли её губы. Этот поцелуй был другим — не таким яростным, как у стены, но более властным, неумолимым. Он пил её, исследуя каждый уголок её рта, не оставляя возможности для протеста. Керолайн вырывалась, отворачивала лицо, но Клаус лишь придерживал её за подбородок, возвращая к себе. Его губы скользнули по линии челюсти к шее, к тому месту, где пульс бешено стучал, выдавая её страх и... что-то ещё. Что-то, что она сама боялась признать. — Ненавижу тебя... — выдохнула она, но в голосе уже слышалась предательская слабость. — Я правда ненавижу... —Продолжай, — он прошептал ей в ухо, его дыхание обжигало кожу. — Говори это, пока сама не поверишь. Рука Клауса скользнула под платье, ладонь обхватила её бедро, и Керолайн замерла, понимая, что точка невозврата уже пройдена. Борьба постепенно уходила из тела, сменяясь другим, более древним и опасным напряжением. Губы гибрида, влажные и жадные, не отпускали её, пока его пальцы впивались в тонкую ткань платья. Раздался резкий звук рвущейся ткани — и внезапная прохлада воздуха коснулась обнаженной кожи Керолайн. Клаус оторвался от чужих губ, и его горячий взгляд скользнул по её телу, заставляя каждый нерв трепетать под этим вниманием. — Смотри... — прошептал гибрид, его голос был низким, почти благоговейным. — Совершенство. И ты прячешь это под тряпками и гневом. Он склонился, и его губы обожгли её ключицу, затем спустились ниже, к пышной чувствительной груди. Каждое прикосновение было одновременно кощунством и молитвой. Она дернулась, пытаясь вырваться, но шёлк на запястьях лишь больнее впился в кожу. — Прекрати... — протест девушки прозвучал слабо, потерянно. — Я не хочу... — Снова ложь, — он провёл языком по её ребрам, заставляя ее вздрогнуть. — Твоё тело говорит со мной куда правдивее, чем твой язык. И самое ужасное было в том, что он был прав. Где-то в глубине сознания, сквозь пелену ярости и страха, пробивалась запретная искра. Волны тепла расходились от каждого его прикосновения, от каждого влажного поцелуя, оставлявшего на коже невидимые метки. Клаус снова поднялся к её лицу, его глаза пылали одержимостью. — Ты — богиня, заковавшая себя в лёд. И мне нет дела до твоего гнева. Я буду целовать тебя, пока лёд не растает. Пока ты не признаешься, что хочешь этого так же сильно, как я. Его рука скользнула между её ног, и она вскрикнула — не от боли, а от шока. От внезапного, ослепительного удара наслаждения, который парализовал волю. Бёдра сами потянулись навстречу его пальцам, предавая Керолайн с потрохами. — Вот видишь? — он улыбнулся, чувствуя её отклик. — Твоё тело никогда не лгало мне. Оно всегда было моим. Она зажмурилась, пытаясь загнать обратно стон, рвавшийся из горла. В голове крутилась лишь одна мысль, ясная и унизительная: «Мне нравится. Чёрт возьми, мне это нравится.» Это осознание было страшнее, чем его сила, страшнее, чем эти путы. Оно разбивало все её сопротивление в пыль. Руки Клауса перевернули её с неожиданной легкостью, заставив встать на колени. Шёлковые узлы на запястьях натянулись, заставляя Керолайн выгнуть спину. Прохладный воздух комнаты коснулся обнаженной кожи, покрывая её мурашками. — Не двигайся, — его голос прозвучал прямо у уха, низкий и властный приказ, парализуя её последние попытки сопротивления. Пальцы Клауса нежно вплелись в её распущенные волосы, откинули их с спины, обнажая шею и плечи. Его губы коснулись сначала одного плеча, затем другого — медленные, почти благоговейные поцелуи, контрастирующие с грубой силой, которую он проявлял мгновением ранее. Каждое его прикосновение оставляло на коже незримое пылающее пятно. — Я столько лет мечтал снова увидеть эту спину, — прошептал гибрид, и его горячее дыхание обожгло позвоночник девушки. Поцелуи спускались ниже, вдоль линии позвоночника, заставляя её выгибаться сильнее. Мир сузился до ощущений: шёлк, впивающийся в запястья, грубая резьба изголовья под пальцами, и его губы, исследующие каждую частицу тела, каждый изгиб. Затем руки гибрида опустились на бедра девушки, сжав их с силой, не оставляющей сомнений. Он крючками пальцев зацепился за тонкое кружево её трусиков. — И это тоже лишнее, — прозвучало тихо, и ткань сдалась под его усилиями с тихим шёлковым вздохом. Холодный воздух коснулся самой сокровенной части тела, и она вздрогнула, пытаясь сжать ноги, но его колени не позволили ей этого сделать. Ладонь Клауса легла на обнаженную ягодицу — тяжелая, горячая, заявляющая о правах собственности. Шлепок прозвучал негромко, но отозвался унизительной волной жара, разлившейся по всему телу. — Такая идеальная, — он провёл пальцами по её коже, смягчая лаской только что причиненное им же ощущение. — И вся моя. Он снова наклонился, и на этот раз его поцелуй лег на самую чувствительную часть между талией и бедром, заставив девушку резко вдохнуть воздух. Сопротивление таяло, капля за каплей, вытесняемое нарастающим, пульсирующим желанием, которое Керолайн отчаянно пыталась отрицать даже перед самой собой. Ладонь гибрида снова легла на кожу — уже не предупреждающе, а с чётким намерением. Второй шлепок прозвучал внезапно в тишине комнаты, отозвавшись жгучей волной, которая мгновенно разлилась по коже. Керолайн ахнула больше от неожиданности и унижения, чем от боли. Её пальцы вцепились в шёлк, который сковывал запястья. — Это — за все те годы, что ты заставляла меня ждать, — его голос был низким и ровным, без злости, лишь с холодной, методичной решимостью. Третий шлепок обрушился на другую ягодицу, чуть ниже, заставляя тело непроизвольно подрагивать. Жар нарастал, сливаясь в пульсирующее, стыдное пламя. — Это — за каждый раз, когда ты притворялась, что не чувствуешь того же, что и я. Четвёртый удар, чуть сильнее. Керолайн закусила губу, чтобы не издать звук, но тихий стон всё же вырвался наруху. Тело предательски отзывалось на каждый шлепок не только болью, но и вспышками постыдного, глубокого возбуждения. — А это... — его ладонь снова опустилась, и на этот раз боль смешалась с пронзительным наслаждением, заставив бедра задрожать, —...за то, что до сих пор пытаешься лгать. Себе. Мне. Клаус не шлепал её с яростью. Это было ритуалом. Наказанием и лаской одновременно. Каждое прикосновение его руки, жгучее и властное, стирало границы, смывая гнев и оставляя лишь сырую, дрожащую похоть — физическую и эмоциональную. Керолайн больше не вырывалась. Она зажмурилась, погружаясь в это странное, унизительное состояние, где боль и желание стали неразделимы. Гд е его власть над ней была не насилием, а... освобождением. Он перевернул Керолайн обратно с той же легкостью, что и прежде. Глаза Клауса, ещё тёмные от желания, изучали её заплаканное, раскрасневшееся лицо. Слёзы унижения и возбуждения высыхали на щеках. Гибрид медленно провёл большим пальцем по её нижней губе, заставляя вздрогнуть. — Итак, Керолайн, — его голос был тихим, но в нём вибрировала неумолимая сила. — Последний вопрос. И на этот раз я хочу правду. Чего ты хочешь? Девушка пыталась отвести взгляд, сжать губы, найти в себе остатки гордости. Но взгляд Клауса удерживал её, пронзая все защиты. Внутри все было вывернуто наизнанку, сожжено его ладонью и его поцелуями. Осталась лишь голая, дрожащая правда. — Тебя, — выдохнула она, и голос её сорвался на шёпот, полный стыда и облегчения. — Чёрт возьми, Клаус... Я хочу тебя. На его губах медленно распустилась улыбка — не торжествующая, а... удовлетворённая. Глубокая, почти нежная. Та, что виделась ей в самых безумных мечтах. — Наконец-то, — прошептал Клаус, и его пальцы потянулись к пряжке на своих брюках. — Честность выглядит на тебе куда лучше, чем гнев, дорогая. Не сводя с неё затуманенного взгляда, он расстегнул пряжку. Мерный звук молнии прозвучал неприлично громко в тишине комнаты. Он стянул брюки, пиджак, рубашку, и вот он предстал перед ней — могущественный, идеальный, весь в напряжении и желании. Взгляд девушки скользнул по телу гибрида, и Керолайн почувствовала, как сжимается низ живота, предвкушая то, что должно случиться. Клаус наклонился над ней, снова запечатал её губы своим поцелуем — на этот раз более нежным, но не менее властным. — Тогда это ты и получишь, — пообещал он ей между поцелуями. — Всего меня. Без остатка. Он вошел в неё резко, без предупреждения, заполняя собой одним властным движением. Керолайн вскрикнула — коротко, задыхаясь, её крик затерялся в его губах. Боль и шок от внезапного вторжения смешались с подавляющим, животным удовлетворением. Руки гибрида опутали её, прижимая к себе так сильно, что дышать стало невозможно. Он не давал ей опомниться, не давал привыкнуть. Его движения были грубыми, почти яростными, отзываясь глубоко внутри, заставляя тело девушки выгибаться навстречу каждому толчку. Её мысли распались на осколки. Остались только ощущения: грубость простыней под спиной, вес его тела, влажная кожа, прилипающая к её коже, и этот неумолимый, дикий ритм, который он задавал. Клаус отвязал запястья Керолайн, но ей уже не нужно было освобождение. Её руки сами впились ему в плечи, цепляясь, царапая до крови, пытаясь притянуть его еще ближе, как будто она могла впитать его в себя. Клаус изменил угол, и следующий толчок вырвал у неё протяжный, сдавленный стон. Пламя, растопленное им в её теле, вдруг полыхнуло с неистовой силой. — Да... вот так... — его голос был хриплым, он прикусил её плечо, и боль, острая, сладкая, лишь подстегнула нарастающую внутри бурю. — Кричи для меня. Покажи мне, что ты чувствуешь. Керолайн больше не пыталась сдерживаться. Её стоны, отрывистые и потерянные, рвались наружу, заглушаемые его тяжелым дыханием. Каждое движение, каждый толчок доводили до края, заставляя цепляться за него, умоляя без слов закончить то, что он начал. Мир сузился до этой кровати, до его внутри, до взгляда, прикованного к лицу Керолайн, смотрящего, как она теряет контроль, и наслаждающегося каждой её секундой слабости. Клаус чувствовал, как тело девушки начало сжиматься вокруг него, и его ритм стал ещё более неистовым, животным. — Со мной, — приказал он, и его голос прозвучал как последнее заклинание. — Сейчас.***
Тишину в комнате нарушало лишь их тяжелое, выравнивающееся дыхание. Воздух был густым и сладким, пахнущим сексом, кожей и дорогим парфюмом Клауса. Керолайн лежала, раскинувшись на смятых простынях, тело было тяжелым и расслабленным, будто её вывернули разбили, а потом собрали заново. Сознание медленно возвращалось к ней, обрывками. Она помнила последнее, что пронеслось в нём перед кульминацией — его имя. — Клаус... — выдохнула Керолайн протяжно, и её голос прозвучал хрипло и непривычно тихо, почти удивлённо. Гибрид лежал рядом, опираясь на локоть, его глаза изучали чужое лицо, залитое лунным светом. При её шепоте на его губах тронулась медленная, глубокая улыбка, полная умиротворения. Редкая и оттого особенно ценная. Клаус наклонился, и его губы, влажные и горячие, коснулись лба девушки в нежном поцелуе. Это было так неожиданно и так просто, что у неё внутри что-то дрогнуло. — Я здесь, дорогая, — прошептал он, его дыхание шевельнуло её растрёпанные волосы. Голос Клауса был низким и бархатным, без привычной колючей насмешки. — И никуда не спешу. Рука гибрида легла на талию Керолайн, не требуя, не владея — просто лежала, тяжелая и успокаивающая. Он не спрашивал, хорошо ли ей было. Он не отпускал колкостей. Клаус просто смотрел на неё, и в его взгляде читалось странное для него удовлетворение — не только физическое, но и какое-то более глубокое. Он притянул девушку ближе, давая ей возможность уткнуться лицом в его шею, и провел рукой по её спине, смахивая невидимые соринки. Это была ласка, которой она никак не ожидала от него — тихая, интимная, послегрубая нежность, которая значила куда больше, чем любые слова.***
Спустя пару дней Керолайн сидела с Еленой в уютной кофейне на солнечной площади Мистик Фоллс. Между ними стояли две чашки с недопитым латте. Керолайн вертела в пальцах ложечку, глядя куда-то мимо подруги, явно не в силах сосредоточиться на разговоре о новых поставщиках крови для больницы. — Елена, мне нужно кое-что рассказать, — наконец выдохнула она, откладывая ложку с тихим звоном. Её голос прозвучал непривычно серьезно, заставив Гилберт оторваться от телефона. — Конечно, я вся во внимании. Что случилось? Опять проблемы с советом? — Елена отодвинула чашку, её лицо выражало искреннюю заинтересованность. Керолайн сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями, и посмотрела в окно, как будто ища ответа в проплывающих мимо облаках. — Я... я видела его. Во Флоренции. На лице Елены на мгновение застыло недоумение, которое почти сразу сменилось пониманием. Она знала лишь одного «его», о котором Керолайн могла бы говорить таким тоном. — Клауса? — уточнила она тихо, как будто произнося имя вслух могло его материализовать. Керолайн кивнула, еще пальцы снова сжали ложку до побеления костяшек. — Это было... не совсем случайно. То есть встреча была случайной, в галерее. Но все, что было после... —Она замолчала, подбирая слова, чувствуя, как жар подступает к щекам. — Он привёз меня на свою виллу. Это было похоже на похищение, только... я, кажется, могла отказаться. Но не сделала этого. Она посмотрела на Елену, ища в её глазах осуждение, но видела лишь любопытство и легкую тревогу. — И там... у нас что-то произошло. Вернее, не как «что-то»... — Она снова замолчала, опустив взгляд на чашку. — Это было... интенсивно. Грубо. И яростно. И... я кричала на него, царапала его... а потом... — Голос её дрогнул, и она снова отвернулась к окну, не в силах смотреть на подругу. — А потом я поняла, что не хочу, чтобы это прекращалось. Чёрт возьми, Елена, я чуть не разнесла ему лицо, а закончилось всё... совсем иначе. Елена внимательно слушала, не перебивая, позволяя Керолайн выговориться. Когда та замолчала, смущенно отводя взгляд, Гилберт мягко улыбнулась и положила свою руку поверх её руки. — Кер... — начала она тихо, чтобы их не слышали за соседними столиками. — Я прекрасно понимаю, о чём ты. Поверь мне, я знаю это чувство — когда ненавидишь человека так сильно, что кажется, готов его убить, и в то же время... хочешь его так, что перехватывает дыхание. — Она сделала паузу, глядя на свое отражение в темном кофе. — Со мной и Деймоном было то же самое. Я боролась с этим, отрицала, пыталась убежать... Но в конечном счёте именно эта страсть, эта грубая, неконтролируемая сила между нами и оказалась самой настоящей вещью из всех, что у меня были. Елена ободряюще сжала её пальцы. — Ты не сошла с ума. И ты не предательница своих принципов. Ты просто... живая. А с такими мужчинами, как они, по-другому просто не бывает. Они врываются в нашу жизнь как ураган, ломают все вокруг, но... После них уже невозможно дышать прежним воздухом. Керолайн слушала Елену, и камень на душе понемногу сдвигался. Она не давала советов, не осуждала — просто понимала. Это было именно то, что ей было нужно. — Спасибо, — выдохнула девушка, и на её губах наконец появилась слабая, но искренняя улыбка. — Иногда кажется, что я схожу с ума. — Мы все немножко сумасшедшие, — парировала Елена с легкой ухмылкой. — Иначе мы бы никогда не связались с вампирами, оборотнями и первородными. Они допили кофе, разговор плавно перетёк на более легкие темы — на девочек, на новую выставку в Мистик Фоллс, на вечные капризы одной из дочерей Керолайн. Но где-то на задворках сознания девушки уже зрело решение. Вернувшись домой, в тишину своей идеально убранной спальни, она почувствовала контраст между её упорядоченным миром и тем хаосом чувств, что бушевал внутри. Она подошла к окну, глядя на знакомые крыши своего города. Мистик Фоллс был безопасным, предсказуемым. А он... он был бурей. Она провела пальцами по подоконнику, вспоминая прикосновение его рук, его голос, его улыбку после... всего. Вспомнила его слова: «Я буду ждать тебя до тех пор, пока ты не будешь готова». Секунду колебаний — и она решилась. Керолайн села за свой изящный письменный стол, достала тяжелую бумагу и перо — не компьютер, нет. Это должно было быть что-то осязаемое, вечное. Чернила легли на бумагу ровными, уверенными строками. «Клаус, Флоренция не была случайностью. И то, что последовало за ней — тоже. Ты был прав. Я бегу. Но, кажется, настало время перестать...» Перо замерло в воздухе. Она улыбнулась про себя и вывела дальше: «...ты мне нужен. Твоя К.» Она не стала писать больше. Он поймет. Он всегда понимал её с полуслова. Запечатав конверт сургучом — с легким намеком на драматизм, который он бы оценил, — она подумала, как его отправить. Обычная почта не годилась. Но у неё были свои связи в сверхъестественном мире. Кто как не она обязательно найдет способ доставить письмо адресату. Керолайн положила конверт на стол и откинулась на спинку стула. На душе было и тревожно, и невероятно спокойно. Шаг был сделан. Теперь оставалось ждать ответа бури.***
На вилле Клауса царила тихая, предгрозовая атмосфера. Он стоял на балконе, опершись о мраморные перила, и смотрел в сторону, где за холмами терялись огни Флоренции. В руке покачивался бокал с темно-рубиновой жидкостью — свежей кровью, аромат которой смешивался с запахом ночных цветов. Клаус был погружен в свои мысли, в воспоминания о тепле её кожи, о звуках её голоса — то гневного, то страстного. Уголек, который он так старался раздуть, наконец затрещал, обещая пламя. Но теперь его терзала новая мысль — не погаснет ли он снова, не убежит ли она опять в свой безопасный, выстроенный мирок? Сзади, бесшумно появившись из глубины комнаты, возникла фигура Элайджи. Он остановился в нескольких шагах, внимательно изучая напряженную спину брата. — Ты замер здесь, как мраморная статуя, — раздался его ровный, слегка насмешливый голос. — Или ты медитируешь, или снова тоскуешь по своей блондинке. Угадаю с трёх раз? Клаус не обернулся, лишь сделал медленный глоток из бокала. — Твоё остроумие сегодня особенно невыносимо, брат. Элайджа фыркнул и подошел ближе, встав рядом у перил. — Она снова отвергла тебя? Какой сюрприз. Хочешь, я поговорю с ней? Мне кажется, мы с мисс Форбс найдём общий язык. — Тронь её — и твоя следующая вечность будет проходить в гробу вместе с клинком», — прорычал Клаус, наконец поворачиваясь к брату. В его глазах вспыхнули золотые искры, но Элайджа лишь поднял руки в знак отступления от своего предложения. — Успокойся. Я просто пытаюсь понять, что заставляет величайшего гибрида стоять здесь в одиночестве и смотреть в пустоту. — Его взгляд стал серьезнее. — Что случилось, Никлаус? Она что-то сказала? Сделала? Клаус отвернулся обратно к ночному пейзажу. — Она уехала. Как и всегда. Но на этот раз... что-то изменилось. — Он замолчал, снова переводя взгляд на огни вдале. — Я чувствую это. — Надеюсь, ты не имеешь в виду твою знаменитую способность к самообману, — не унимался Элайджа. Прежде чем Клаус успел найти язвительный ответ, в конце зала появилась одна из загипнотизированных служанок. Она молча подошла и протянула небольшой плотный конверт из кремовой бумаги, запечатанный сургучом. Клаус взял его, и пальцы на мгновение задержались на оттиске. Он узнал этот почерк ещё до того, как развернул конверт. Элайджа поднял бровь, наблюдая, как лицо брата меняется, пока он читает короткое послание. Напряжение в его плечах ушло, сменившись глубоким, беззвучным облегчением. На его губах появилась та самая улыбка — редкая, настоящая. — Что это? Оглашение приговора или объявление войны? — поинтересовался Элайджа. Клаус перечитал письмо ещё раз, затем медленно поднял глаза на брата, и в них плясали знакомые искры торжества и предвкушения. — Нет, брат, — произнес он тихо, складывая письмо с почти болезненной аккуратностью. — Это капитуляция. Он отпил последний глоток крови, и его взгляд снова устремился вдаль, к огням Флоренции. Но теперь в позе гибрида не было тоски — лишь непоколебимая уверенность и терпение хищника, знающего, что добыча сама идёт в его сети.
