Закон возмездия

      С тех пор, как все началось весной, Бастони раз за разом подчиняет волю Ламина своей. Иногда ему даже страшно от того, как легко это выходит.       Впервые это было дома, на «Сан-Сиро»: разбитый и подавленный Ламин послушно отдал ему футболку и взял протянутую в ответ. Бастони видел издалека, как он вытирает лицо сине-черной тканью, украдкой смахивая пот и капли дождя. Не слезы, нет — Ламин ведь никогда не плакал. Такие, как он, не проливали слез — они сгорали дотла. Ламин и вправду напоминал свечу — дрожащий, горячий даже под дождем, с этим его нездешним взглядом. Достаточно было посмотреть на него после матча, чтобы понять: Алессандро хочет его — всего, целиком. «Чтобы победить еще раз», — подумал он с болезненным удовлетворением. И решил, что однажды непременно получит свое.       Было через час в коридоре: Ламин выходил из раздевалки последним, и Бастони втолкнул его обратно, прижав к двери. Тот сопротивлялся: ткнул в плечо, выплюнул в лицо презрительное: «Ненавижу тебя и твой «Интер» дурацкий» — а в следующую секунду его накрыло такой волной, что Алессандро оставалось только подхватить. Он знаком показал — тише, крепко прижал к груди, заглушая прорвавшееся рыдание. Ламин хватался за него, раз даже попытался укусить за шею, пока не затих, вжимаясь плотнее и отбивая слабым ударом кулака каждый вздох. Тогда Алессандро приподнял его лицо за подбородок и стал целовать все подряд: шелковые ресницы, изрисованные дорожками слез щеки, податливо раскрытые губы, прилипшие ко лбу кудри. «Чтобы ты никогда больше так не плакал», — шепнул он и вновь притянул Ламина к себе, чувствуя, как мокнет зеленая футболка на груди, где прячется его лицо, и как грудь то холодит, то обжигает влажным дыханием.       Было потом, в дешевом отеле на окраине: Бастони привез его туда, несмотря на протесты — не мог отпустить в таком состоянии. Следовало успокоить его, дать отлежаться перед вылетом, но времени было слишком мало, в номере слишком темно, а внутри — слишком жарко. Они не добрались до кровати: влетели в комнату, перецепились через порог и, не выпуская друг друга, упали на пол, чуть не шарахнувшись головами о кровать. Поцелуи отдавали горечью, шорохи звучали как приговор, зато каждый изгиб тела казался плавным, возбуждающим в чернильном пятне темноты — и легко было приманивать к себе, навязывая ритм. Где-то ждала команда и ночной рейс в Барселону — но здесь и сейчас был лишь взгляд Ламина, светящийся бессильной яростью и тоской, его ноги, обвившие чужие бедра, и тонкое горло, обхваченное сильной татуированной рукой. Был сдавленный стон — так ли важно, чей? — и тихое «В знак примирения» на выдохе.       Было даже по телефону, после лайков Беллингема, Рамоса и других — впрочем, Алессандро плевать хотел на «Реал» и его звезд, на все клубы мира. Ламин взял домашний требл, и, перечитывая его надменное «Лайкни это тоже», Бастони желал лишь прогнуть того, кто каждую игру опускал соперников. Ждать пришлось недолго: они созвонились, и Ламин, привычно начавший с колкостей, спустя несколько минут срывался на просьбы и стоны. Отыметь его онлайн, даже без камеры, оказалось совсем нетрудно. Труднее было скрыть, что сам Алессандро еле воздерживался от срочного вылета в Барселону, что сбивчивое дыхание в трубке посылало дрожь по телу, что он толкался себе в ладонь, что кончил, представляя всхлипывающего, разметавшегося под ним Ламина. «Чтобы ты не думал, будто можешь все», — заявил Бастони, прежде чем сбросить вызов, — и единственным свидетелем этого безумия остался их молчаливый чат.       Это было, и это продолжилось — летом в Италии, куда Ламин приехал с той моделью и ее друзьями. Они пересеклись возле Сицилии — тут бы пошутить о проделках мафии, вот только ночью на яхте было не до шуток. Берег Пантеллерии мерцал огнями, темное море расстилалось за бортом, но единственным видом, достойным туристических открыток, был Ламин на коленях. И от этого испытания впору было лечь в дрейф. Хватило одного взгляда — он потащил футболку через голову, нырнул под руку, будто выпрашивая поощрения. Судорожный вздох коснулся гладкой раскаленной кожи, и Бастони вздрогнул. Сжал плечо Ламина, направляя, — едва не взвыл сквозь зубы от шального жара его рта, от движений припухших губ, от взгляда, что был виден в щель между ресниц. Толкаясь глубже, чувствуя захлебывающееся дрожание чужой гортани на конце и собственный сокрушительный финиш, Бастони успел только предупредить: «Чтобы помнил, чей ты». Отчего-то он не сомневался, что Ламин — перепачканный, вытерший губы ладонью — помнил, иначе не смотрел бы снизу вверх с таким тревожным любопытством.       В Оливьеле на совершеннолетие Ламина — было тоже. Игра получилась интересная — прятки по углам от гостей и охраны, рвущийся наружу смех. Лицо скрывалось под темными очками, камеры были под запретом — и все же они рисковали, встречаясь на такой вечеринке. Пробились в ванную комнату в дальнем крыле особняка — и дальше Бастони видел как в тумане. Старался запоминать другое: прикосновения, звуки — но все смазывалось от восторга. Ламин медленно снял массивные кольца, расстегнул браслет, избавился от часов. Сложил на полочку все украшения, что Алессандро сам заказывал ему в Италии. Сейчас они мешали: крупные камни и застежки могли поранить — но жест был выше практических соображений, интимнее самого секса. Откровеннее, чем если бы Ламин сбросил свой белоснежный гангстерский костюм. Бастони развернул его, вынудив вцепиться в край раковины, навис за спиной, задохнулся в шею, опустил ладонь на бедро. «В честь твоего дня», — сказал он, когда Ламин вполоборота потянулся за поцелуем и надломлено застонал.       Было — само собой — и в спальне Ламина на рассвете, в штриховке утреннего полумрака, когда гости разъехались по домам. Наконец все случилось в постели — плевать, что они рухнули поперек кровати и так и не сняли всю одежду. Зато наконец можно было открыто и несдержанно, не запаивая звуки в ладонь, не прячась за враждой клубов и попытками стравить напряжение. Ткань белого пиджака стекла вниз, губы встретились с холодом подвески «LY» на груди, рука властно потянула спутанные светлые кудри, рывок выбил задушенный стон. Алессандро двигался в нем — грубо и разгоряченно, — был крупнее, сильнее, опытнее, но рядом с Ламином чувствовал себя так, словно безбожно от него отставал. Он вдавил его в матрас, как будто злясь на это неравновесие, опустился всем телом, погрузился глубоко и замер, давая почувствовать себя полнее, чем когда-либо. «На память обо мне», — произнес он, когда все закончилось. Ламин, разморенный после бесконечной ночи и утра, тихо спал, уткнувшись лицом в подушку. От его блестящей кожи до сих пор исходил жар, как от нагретой печки. Он не мог слышать этих слов — наверное, к лучшему, подумал Бастони.       Алессандро умеет подчинять его, находить слабые места и чувствительные точки, знает, где надавить, а где погладить. Но он точно знает и другое: однажды — и это будет лучший и самый страшный день в его жизни — возмездие придет, и Ламин возьмет верх. Может, даже хорошо, что в этом году «Интеру» не выпала «Барселона» — потому что Бастони представить не может, что бы случилось, если бы его молитвы услышали на жеребьевке.