Аквамариновые слезы

Слухи — вещь непредсказуемая.   Они как стихийные бедствия. Расползаются быстро и стремительно, словно шторм, что накрывает с головой. Не заметишь — и вот ты уже посреди этой бури, даже если всеми силами старался не слушать, не вникать в происходящее вокруг. Даже если пытался уткнуться носом в свои собственные дела и мысли, которые имели намного большую важность, нежели громкие слова пьянчуг, они всё равно найдут, всё равно долетят до тебя.   Слухи — вещь непредсказуемая. Во все времена, у всех народов, в богатых городах и глухих деревнях.  Особенно слухи такого масштаба, которые перестают быть просто слухами. Они становятся сказками, сотни раз приукрашенными и пересказанными на свой лад; обвиваются чужими доводами и насмешками; тонут в людском любопытстве и злых языках, а иногда и в восхищении, и благоговении. И эти самые слухи всё набирают силу, облепляясь, словно снежный ком, ещё большими слухами и выдумками, яркими и прекрасными, странными и тёмными.   И весь этот снежный ком катится по полу таверны прибрежного города, кусает слух и холодит пальцы ног. Тут и там, по углам и за барной стойкой шепотки и вздохи набирают свою силу, но не долетают до Хонджуна.  Он сидит задумчивой фигурой за дальним, побитым временем и посетителями столом, не слушая и не вникая в происходящее вокруг. На столе перед ним кружка с алкоголем и письма. Потёртые, чуть пожелтевшие от влажности на корабле, но всё же ласково сохранённые рукой капитана. Ровные ряды витиеватого почерка скользят перед глазами Хонджуна — губы бегут вслед за буквами, выученными уже наизусть, перечитанными сотни и тысячи раз ночами в каюте, когда единственными свидетелями его вздохов и тоски были лишь звёзды да одинокая свеча на столе. Указательным пальцем он скользит по краю письма, представляя на месте бумаги мягкие руки, а может, чёрные завитки волос, или же нежные губы, всегда улыбающиеся и с нетерпением ждущие его поцелуев.   В духоте таверны становится всё неспокойней и жарче, моряки наперебой рассказывают о чём-то весёлом и важном, смеются и довольно потирают руки, воображая вслух о чём-то, что Хонджуну совершенно неинтересно. Все звуки, все запахи и люди вокруг мешают ему предаваться воспоминаниям, которые он так горячо хранит в груди. Он сладко мечтает о том, что так хочется воплотить в жизнь, но чему не суждено случиться. Море постоянно встаёт между, мешает им двоим воссоединиться и встречать яркое солнце, а за ним и бесконечные звёзды бок о бок на борту корабля.   — …в самой столице?  — Столица! Ну конечно, в столице!.. — Сколько же людей там будет… Сколько всего в самой столице можно…  Наверное, личное тепло Хонджуна сейчас крепко спит в неделе пути отсюда. Он утомлён днём и летней жарой, раскинулся на белых простынях и по привычке сжал в руках подушку, представляя, что обнимает Хонджуна. Глаза вновь бегут к одному из множества писем, сразу же находя нужные строки:  «Сестра смеётся надо мной. Заглядывала в комнату ко мне ночью, а я вцепился в эту подушку так, словно мне больно без неё дышать. Представляешь? Уж не знаю, подглядывала ли она за мной ещё, но обмолвилась, мол, все ночи напролёт я сплю с этой самой подушкой в руках. Знаешь, раз на то пошло, скучаю я по тебе ещё сильнее, нежели могу представить или описать и в сотне писем…»   Его милая, чудесная звезда. Знал бы он, как часто, как сильно сам Хонджун думает и скучает по нему с самого пробуждения и до самого отхода ко сну. Только если б он знал, что, потеряйся Хонджун в середине океана без еды, воды и компаса, всё равно бы нашёл к нему дорогу по свету, по теплу, по зову сердца.   Но волны и ветра каждый раз разлучали их на долгие месяцы, оставляя в их власти лишь чернила и слова, которые нужно было уместись всего на нескольких листах, что для Хонджуна, по правде говоря, всегда было невыносимой пыткой. В каждом письме капитан обещал приехать раньше, остаться на подольше. В каждом письме капитану он обещал верно ждать и считать дни до того момента, как его паруса замаячат на горизонте.   И Хонджун не мог без моря и соли бриза.   А он боялся океана больше, чем смерти.   Они не могли друг без друга, но и друг с другом быть они тоже не могли.   Злая судьба который год смеётся им в их лица, уводя их всё дальше, делая разлуки всё невыносимей. Хонджун не знает, могут ли люди вообще скучать с такой силой, что становится больно физически, однако это остаётся частью его реальности — Хонджун скучает по нему так, что у него ломит кости, и ноет кожа от желания почувствовать его тело в своих руках.   Последний раз взглянув на лежащее на столе письмо, которое покорно ждало его прибытия в порту этого городка, он аккуратно складывает все остальные исписанные нежными словами листы и убирает по конвертам. Завтра нужно будет отнести и своё письмо, чтобы спустя неделю оно нашло пристанище в ласковых руках в самой столице, куда Хонджун не мог заявляться часто по очень многим причинам.   Однако он всегда был тем самым исключением, заставляющим Хонджуна раз в несколько месяцев возвращаться в город, в котором ему не было места. Он был той самой причиной, что тянула Хонджуна туда, где его собственная безопасность и жизни членов его команды были под прямой угрозой со стороны стражи на улицах.   Он был личным счастьем Хонджуна, которое капитану хотелось забрать с собой и скрыть от чужих взглядов и рук, чтобы никто не смог дотянутся до его сокровища.   Таверна становится всё шумнее, откровенно одетые девушки из публичных домов плывут между столами, разнося сплетни всё дальше и дальше по людям и ртам, утягивая за собой даже самых отстранённых, самых молчаливых посетителей. Хонджун не слышит слов, зато прекрасно слышит гомон вокруг себя. Словно он лежит на тёплом песке под полной луной, а беспокойные волны нагоняют его, щекоча голые ступни.   На плечо неожиданно опускается тяжёлая рука.   — Юнхо? — Хонджун удивлённо вскидывает брови, начиная торопливо убирать оставшиеся письма в конверты. — Я думал, ты давно спишь.   — Слишком шумно, — квартирмейстер оглядывает людей вокруг так, словно чует смердящий запах, но не знает, откуда он идёт.   — Эти разговоры долетают аж до комнат?  — Нет, — Юнхо опускается за стол, подавая своему капитану последнее письмо. — Но вот в коридорах шума не меньше. Стены-то тонкие.   Раз уж сам Юнхо спустился вниз, значит, на втором этаже таверны, где располагались комнаты для путников и моряков, что хотели отдохнуть после долгого странствования, эти сплетни были такими же громкими. Хонджун фыркает, убирая за пазуху своего пальто небольшую стопку важных конвертов, которые он никак не может позволить себе потерять.   — И что только эти крысы разболтались среди ночи? Уже пора отходить ко сну, а у них праздник. Не могут перестать чесать языками.   Озадаченное лицо Юнхо сперва не вызывает в Хонджуне никакого интереса. Он лениво наполняет трубку табаком, не обращая внимания на своего верного квартирмейстера. Мыслями капитан оказывается где-то далеко — то ли в неделе пути от этого порта, то ли на втором этаже таверны. Интересно, остальные члены команды тоже не могут уснуть от голосов своих нерадивых соседей или же их усталость столь велика, что они давно провалились в блаженный отдых? Уён с Ёсаном уже вернулись со своей прогулки? Купил ли Минги те кольца, на которые засматривался на рынке?  Слышны ли эти слухи ему там, в семи днях и шести ночах отсюда?   — Хонджун, — тихо зовёт его Юнхо, вырывая из водоворота размышлений. — Ты правда не слышишь, о чём говорят люди?  — Ещё бы слушать этих пьяниц, — Хонджун обхватывает губами мундштук, выпуская в воздух дым. — Заняться мне больше нечем.   — А ты лучше послушай, — настойчивый голос квартирмейстера заставляет Хонджуна нахмурить брови, но подчиниться.   Когда ему удаётся сосредоточиться на отдельных словах, что витают в воздухе, что-то внутри него болезненно замирает. Со всех сторон льются голоса, и говорят они что-то невообразимое. Молвят про свадьбу и принца, бормочут про какие-то празднования, шепчутся об иностранной принцессе, что ждёт свадьбы в далёкой стране. Воздух вокруг Хонджуна вдруг становится тяжёлым и липким настолько, что он невольно давится табаком.   — Что, чёрт возьми, происходит?  — Средний принц женится, — Юнхо подпирает ладонью щёку. Его глаза впиваются в лицо капитана, словно ожидая реакции. — В столице скоро будет празднование. Все вокруг твердят, что торжества продлятся всю неделю.  Хонджун болезненно сглатывает. Мысли проносятся в его голове одна за другой, сменяясь и переплетаясь. Так вот о чём кричали моряки за столами, вот о чём восторженно переговаривались дамы в порту днём, когда Хонджун отправился с Минги и Саном продавать награбленные украшения и шелка. Неужели тоска от долгой разлуки поглотила капитана так сильно, что он не обратил никакого внимания на всеобщее предвкушение вокруг?   Почему он не обмолвился об этом в своём последнем письме? Неужели он сам узнал об этом совсем недавно?   — Неужели любовь вскружила голову тебе настолько сильно?   Голос Юнхо сочится доброй шуткой, но та остаётся повисшей в воздухе — Хонджун слышит только собственную бурю в ушах.  — Когда начинается празднование? — горло Хонджуна пересыхает, словно он не доверяет своим же словам.   — Через пять дней.   — Пять? — Хонджун прикрывает глаза и хмурится. Слишком скоро, слишком мало времени, чтобы добраться до столицы.   Что-то внутри упрямо свербит, что это последний шанс Хонджуна. Последний шанс уговорить его сбежать, уговорить взойти на пиратский корабль и отправиться далеко-далеко навстречу неизвестности. Хонджун пытался сделать это так много раз, что давно сбился со счёта. Но прямо сейчас, пока духота таверны оседает плёнкой на лёгких, а взгляд Юнхо прожигает в его теле дыры, внутренний голос капитана просит, умоляет его сорваться в плавание прямо сейчас, чтобы вновь упросить и на этот раз забрать свою личную драгоценность с собой. Словно шанса больше не будет. Словно этот момент — самый правильный, чтобы попытать удачу в последний раз.   Юнхо не нужно слов, чтобы понимать мысли Хонджуна. Ему не нужно слышать — достаточно просто видеть то, как горят глаза его капитана, чтобы задать нужный вопрос:  — Мне разбудить остальных?  — Дождёмся рассвета, — Хонджуну плевать на встречи, на сделки, плевать на то, что он не успел продать всё, что награбил. — Мы отправляемся в столицу.   Улицы главного города королевства украшены живыми цветами и нарядными людьми. Разноцветные флаги колышутся на ветру, приветствуя иностранцев и богатых купцов, решивших воспользоваться таким празднеством, чтобы продать свои товары втридорога. Разодетые дамы гуляют под руки со своими кавалерами по мощёным дорогам, торговцы наперебой зовут их к лавкам, предлагая купить всё — от переливчатых шелков до искусных украшений. Дети смеются вокруг, бегая беспризорными фигурами между горожан и повозок, пока уличные музыканты тут и там поют песни, собирая золотые монеты от неравнодушных людей.   Вся столица — пёстрый сад оттенков и запахов, неизменно влекущих к себе богатых и бедняков от мала до велика.   Никто из них и не подозревает, что там, во дворце, сквозь витражные стёкла резных окон, принц, в честь которого вся страна поёт песни и дарит друг другу улыбки, совсем не весел. Пусть это и была его последняя просьба перед тем, как навсегда покинуть родной дом и знакомые стены, лучше от этого не становится. Молодой человек со страхом кусает губы, умоляя Всевышнего, чтобы эта неделя никогда не закончилась, чтобы эти танцы и звуки доносились до него с тёплым ветром, чтобы витающая в воздухе искусственная свобода щекотала его тело каждый последующий день до конца жизни.   Но всему приходит конец. И эта неделя тоже закончится и напомнит ему о том, что у каждого есть свой долг.   У пекаря — вставать утром раньше, чтобы испечь побольше горячего хлеба, а вечером прийти и погладить детей по головам. У прекрасной дамы в розовом платье — слушаться родителей и смиренно ходить на роскошные приёмы в чужие богатые дома. У кошки — сладко тянуться на солнце, а после вылизывать свою пушистую шерсть дочиста.   А у принца — заключить политический брак, к которому его готовили с детства.   Ему даже завидно, что всё обернулось именно так. Он никогда не хотел, даже не знал другой жизни. Обучиться танцам, фехтованию, выучить наизусть карты мира и свободно говорить на языках чужих государств. Держать осанку, не болтать лишнего, читать политические книги, разбираться в военном деле и уметь быть отличным дипломатом.   Слушаться отца. Выполнить свой государственный долг.   Он не знал чужой жизни, он не знал, каково это — проснуться утром и знать, что весь мир, всё в нём не напоминает ему о его прямых обязанностях. Он не знал, что можно ослушаться, что можно не пытаться доказать кому-то свою значимость, что можно сбежать и жить так, словно титул и корона не жмут его голову золотыми обручами.   Он правда не знал, но глядя с высоты каменных башен на город у его ног ему вдруг очень хочется окунуться туда, в свободу, в красоту, в мир, где нет сценария, и всё идёт так, как того хочет судьба, а не король и советники. Ему хочется выбрать свою любовь самостоятельно, проложить свой путь своими руками, а не слепо идти по выверенной дороге, которая была построена ещё до его рождения.   Но у всех есть свои роли. И играть их нужно отменно.   — Ваше Высочество, — придворный канцлер появляется в дверях покоев принца бесшумно, словно хищник.   Принц вздрагивает, тут же задёргивая шторы и оборачиваясь. Его взгляд ошеломлённый и туманный, а сердце колотится так, словно его застали за чем-то постыдным. Отчасти так оно и было. Наверное, мальчишки с улиц многое бы отдали за то, чтобы оказаться на его месте. Потому что для носящихся по дорогам столицы детей жизнь принца заключалась в мелочах. В сытой жизни, красивой одежде, личной шпаге и красавице жене, покорной и скромной, верной и всегда любящей.   А ведь принц видел её только с портрета, привезённого с кораблями дипломатов иностранного государства. Он не знал, глупа ли принцесса, скромна ли в жизни, верна ли по натуре. Он не мог быть уверенным даже в том, что златовласая девушка с яркими голубыми глазами в действительности была столь же прекрасна, как и на полотне талантливого художника.  Но его роль не заключалась в том, чтобы выбирать. Он — исполнитель, а не творец.   — Что случилось?  — Вам пришло письмо, — мужчина подходит ближе и протягивает принцу серебряный поднос.   В груди всё радостно трепещет. Возможно, это письмо изменит его жизнь. Возможно, это письмо от любви всего его сердца, с которой им никогда не суждено быть вместе. Возможно, в ровных строках на пергаменте написан новый план, новая дорога, по которой принц обязательно сбежит от всех печалей и проблем, не будет никому обязан и должен, кроме себя и своего любимого человека.   — От кого оно? — его голос дрожит, пока ватные ноги несут его к блестящему серебру ножа рядом с закрытым печатью конвертом.   — От кого-то анонимного, — канцлер вежливо улыбается. — Я не вскрывал письмо.   Лицо юноши светится благодарностью, пока он еле сдерживает восхищённый вздох. Его окружали много хороших людей, но канцлер, прошедший с ним путь от момента, пока принц ещё был всецело привязан к матери и до самой его свадьбы, пожалуй, был и является самым близким человеком.   — Спасибо, — пальцы трясутся, когда лезвие ножа поддевает красный воск с узорчатой печатью. — Оставь меня, пожалуйста.   Пока в тишине золотых покоев принц читает ласковые слова письма, жизнь в городе не останавливается.   Новые корабли прибывали в порт, меряясь своими размерами и парусами. Богатые резные галеоны соперничали с косыми манёвренными шхунами. По настилам бегали матросы и стражники, а дети восторженно смотрели на выгружаемые из трюмов товары. Иностранные сладости, разноцветные специи, чудные одежды и прочие вещи, что будут куплены сливками общества для показа своего статуса. Даже пираты сунулись в столицу — такую наживу упустить нельзя. Естественно, чёрные флаги были спущены вниз, а мушкеты и сабли оставлены по углам нижних палуб, чтобы не привлекать внимания стражи.   Вооружённые мечами гвардейцы сопровождали портовых инспекторов по пятам. Они осматривали грузы, пересчитывали членов экипажа и внимательно изучали грузовые манифесты с перечнем ввозимых товаров. Взимали торговые пошлины и тщательно проверяли корабли на наличие излишнего оружия или же присутствие больных неизвестными болезнями людей. Однако кораблей прибывало так много, что работа шла спустя рукава — бортовые журналы читались одним глазом, ящики и бочки проверялись быстро и без должного внимания.   Благодать для пиратов — подкупить портовых инспекторов оказалось проще простого. Сунуть мешочек золотых прямо в руку на трапе и спровадить джентльменов прочь было так же легко, как обвести ребёнка вокруг пальца. Возражений практически не было — всем хотелось разойтись быстро и мирно, чтобы присоединиться к всеобщему празднованию. И пусть такое великое событие, как заключение союза двух государств, предполагало усиленную охрану и жёсткий досмотр прибывающих в порт кораблей, на деле всё было иначе. Стражники считали ворон и переговаривались друг с другом, обсуждая, как скоро они смогут вернуться в кабаки и таверны к женщинам с алкоголем, где проведут остаток ночи, как скроются от начальства, чтобы провести блаженные часы в хорошей компании за вкусной едой.   Расслабленность и празднество, наполнившие солёный воздух, пьянили голову даже блюстителям закона, заставляя думать о чём угодно, кроме работы.  Мореплаватели и торговцы кричали на пирсе, подзывая своих подчинённых и контролируя выгрузку товаров. Чайки собирались вокруг, намереваясь утащить сладкие плоды, блестящие уловы рыб или игриво сверкающие драгоценности прямо из-под носа уставших матросов. Разукрашенные косметикой девушки поправляли свои самые лучшие платья и строили глаза мужчинам, соскучившимся по вниманию и ласке. Все здесь были за наживой — от куртизанок до кружащих в воздухе птиц.   Когда горящее пламенем солнце начало медленно закатываться за горизонт, прибывающих в главный порт страны суден меньше не стало. Казалось, что корабли наезжали один на другой, сливались вместе, а с суши пирс казался окутанным облаками — белые паруса тяжело покачивались на ветру, пока закатные лучи рисовали на них узоры.   Хонджун не знает, как им удалось преодолеть весь путь без происшествий и внеплановых остановок, но факт остаётся фактом — корабль пришвартовывается под конец первого дня празднования. Ради того, чтобы успеть вовремя, Хонджун вёл корабль даже ночью, уходя спать только под самое утро, когда его сменяли Ёсан или Минги. Никто из команды ни разу не попытался возразить или оспорить решение капитана сорваться в столицу. Все понимали причину такой спешки и не пытались переубедить его, дабы задержаться в другом городе подольше. Хонджун в любом случае не нашёл бы себе места от беспокойства и тоски, не говоря уже о том, чтобы встретиться с купцами и представителями торговых гильдий для перепродажи награбленного.   Они спускают флаг ещё тогда, когда на горизонте только маячат очертания суши. Когда до причала остаются считанные минуты, Хонджун спускается в трюм. В столице он старается не высовываться, потому что знает, что немало стражников помнят его лицо — однажды большая часть города была увешана листовками с его портретом и подписью «найти живым или мёртвым». Пусть с того момента и прошло больше пяти лет, светиться всё ещё было рискованно. Особенно тогда, когда из-за свадьбы одного из самых важных людей страны охрана снуёт по всем углам и закоулкам.   — Я дам знать, когда инспекторы уйдут, — говорит Ёсан, поднимаясь по лестнице, ведущей на палубу. — Сиди тихо.   — Хорошо, — отмахивается от него Хонджун, обращая свой взор на ящики и бочки с награбленным.   Люк трюма с хлопком закрывается, отрезая Хонджуна от солнечного света и солёного ветра. Знойное лето покрывает кожу каплями пота, его сапоги глухо стучат по деревянному полу, пока он идёт между товарами. По-хорошему, ему нужно поторопиться в самый угол трюма, где специально для таких случаев выложены фальшивые доски, ведущие в узкий балластный низ корабля. Никто и не подумал бы прятаться в таком тёмном, душном месте, но иногда судьба того требовала. Иногда скрыть от чужих глаз слишком дорогие и важные вещи, а иногда провезти незамеченным целого человека, как сейчас.  Однако капитан продолжает расхаживать по нижней палубе, словно ища что-то.   Делать в столице Хонджуну нечего — столица не всегда является главной торговой точкой страны. Его команда знает места намного лучше и богаче, в которых можно не только сорвать куш, продав вещи в несколько раз дороже, но и свободно прогуляться по улицам города без страха быть пойманными. И, будь воля Хонджуна, он никогда бы не возвращался в этот злосчастный город с кучей дотошной стражи и привередливых покупателей. И всё же не возвращаться сюда он не мог.   В столице был он. А Хонджун без него не мог.   И каждая их встреча, каждый риск, каждый вздох и побег от стражи были оправданы, потому что он всегда ждал своего капитана так, как не ждут жёны своих мужей-моряков. И как бы Хонджун не хотел бежать от столицы как можно дальше, как бы не мечтал больше никогда не входить в воды родной страны, одна лишь мысль о долгой разлуке с любимым дарила ему такую сильную физическую боль, что перехватывало дыхание.   Крики и топот на верхней палубе заставляют Хонджуна вынырнуть из своих мыслей и поторопиться. Он достаёт кинжал, направляясь к нужному, плотно запечатанному воском ящику. После того, как портовая инспекция покинет их корабль, у него не будет времени на то, чтобы снова спускаться в трюм — ему нужно будет срочно бежать к нему, чтобы впервые обнять и крепко поцеловать спустя долгие месяцы разлуки. Лезвие вонзается в застывший воск мягко, словно входит в податливое масло. Наверху раздаётся голос Юнхо, отдающего приказы убрать паруса и сложить оружие подальше от глаз стражников. Хонджун слышит их словно сквозь толщи воды — ориентируясь лишь по мягким просветам уходящего за горизонт солнца сквозь доски верхней палубы, он продолжает безжалостно откалывать куски воска с крышки.   — Сан, поторопись!  — Да слышу я!   Хонджун усмехается, наконец убирая оружие в ножны и открывая заветный ящик. Импортное, дорогое вино с островного государства лежит ровными рядами пыльных бутылок. Когда Хонджун впервые попробовал его, то сразу подумал о том, как чудесно будет увести его на высокий утёс и распить с ним это цветочное вино, пока шум волн будет убаюкивать их прижавшиеся друг к другу тела. И пусть он точно знал вкус и более дорогого алкоголя, Хонджун всё равно хотел поделиться своей находкой. Все остальные бутылки можно было смело продать — Уён точно сделает это по высшему разряду. Его длинный язык, годы жизни в столице и способность уговорить кого угодно всегда приходились кстати, поэтому в крупной выручке Хонджун даже не сомневался. Но один сосуд можно было припасти только для них двоих.   Тем более, он так сильно радовался каждый раз, когда Хонджун привозил новые удивительные вещицы из других стран, что ради его улыбки капитан был готов пожертвовать несколькими золотыми монетами в кошельке.   Прямо над головой Хонджуна раздаётся громкий стук — Юнхо бьёт каблуком по палубе три раза, давая понять, что они скоро пришвартуются. Кивнув в пустоту, Хонджун поддевает носком сапога доски, заползая внутрь балласта вместе с бутылкой вина в руках.   Проходит совсем немного времени, прежде чем по трясущимся доскам раздаётся очередной стук. Хонджун, беспокойный и взволнованный своими мыслями о такой скорой встрече, спешит протиснуться наружу. То ли его думы были так глубоки, что он совсем потерял счёт времени, то ли портовые инспекторы решили сжалиться над ними.   — Стража выполняет свою работу просто отвратительно, — бормочет Ёсан, подавая капитану руку. — Они даже в трюм не спускались. Просто посмотрели бортовой журнал и убежали. Даже платить им не пришлось.   Хонджун хмурится, отряхивая одежду и оглядываясь вокруг. Все грузы и товары и вправду выглядят нетронутыми и закрытыми, какими он и видел их прежде, чем спрятаться. — Неужели эти обезьяны вообще работать не хотят?   — Видимо, празднества в городе настолько веселы, что все отлынивают, — Юнхо поднимает масляную лампу, освещая им путь до лестницы на верхнюю палубу.  — Оно и к лучшему, — Ёсан шагает за ним следом, закинув руки за голову. — Можно будет спокойно отдохнуть сегодня вечером и не шарахаться от каждого звука.   — Как будто ты когда-то шарахался.  — Я — нет. А вот Минги — да. Он даже собственной тени пугается.  Юнхо смеётся над словами штурмана, пока не замечает в руках спешащего наверх Хонджуна бутылку.   — Ты уже уходишь?   — Мне нужно идти, — Хонджун звучит так, словно вот-вот взорвётся от нетерпения. — Я не писал ему, что прибуду в столицу. Хочу удивить его.   — Мы хотели сходить на ужин и хорошенько отдохнуть сегодня. Ты не присоединишься?   — Нет. Я сразу вернусь в комнату, как закончу.   Дальше они не беседуют. Молча договариваются остановиться там же, где всегда останавливались во время своих редких визитов в столицу, а после медленно расходятся по своим делам. Уён вызывается остаться на корабле в этот вечер, чтобы следить за сохранностью судна, и никто не смеет ему возразить — всем хочется вкусно поесть и принять долгожданную ванну за долгие дни путешествия. Вся команда оживлено переговаривается, пока Хонджун быстро скрывается в своей каюте. Он находит нужный деревянный резной коробок в столе, пихая его в свой мешок, туда же отправляется бутылка с вином и футляр с курительным табаком. Он такого точно не видел, такой табак Хонджун выпросил у одного знакомого старого торговца и намеревался продать его втридорога — мало в каких городах в это время табак именно курили.   Команда продолжает лениво собираться и проверять то, насколько хорошо закреплены канаты парусов и достаточно ли туго завязаны швартовочные тросы на кнехтах. Они решают направиться в город за нужными покупками завтра — даже несмотря на то, что рабочий день ещё не закончен, торговые лавки, скорее всего, уже закрыты. Недалеко от причала раздаются песни и голоса, сквозь волны пробиваются звуки домбр и рожков бродячих музыкантов, запахи еды витают в воздухе, заставляя желудок болезненно урчать от голода.   Пока со стороны Чонхо и Сан в красках расписывают то, с каким удовольствием заявятся в горячие купальни постоялого двора и не выйдут оттуда несколько часов кряду, Хонджун не может сосредоточить свои мысли. Узел с нужными вещами уже закинут на его плечо, полы его бордового пальто скрывают от чужих глаз пояс с ножнами кинжала и кожаной кобурой мушкеты, а на глаза надвинута широкая шляпа, но Хонджуну не хватает смелости сойти на сушу. Он так ждал встречи, столько ночей тёр усталые глаза у штурвала, лишь бы добраться до столицы раньше срока, часами напролёт думал о их встрече после долгой разлуки, что сорваться к нему надо немедленно.  Но Хонджун всё равно мнётся у трапа, смотря вверх по улицам города, в сердце которого возвышался прекрасный замок, белоснежный камень которого окрашен закатом в оранжевые и розовые цвета, словно ребёнок разлил чудные краски по холсту. Прекрасные стены, огромные окна, сквозь которые великие люди наблюдали за своими подданными, высокие резные ворота. И пусть замок действительно искусен и прекрасен, образ неприступной, величественной крепости кажется ужасающе холодным и бездушным. Хонджун не может оторвать взгляда от картины перед ним — улицы с вереницами небольших домов и каменный гигант, взирающий на убранство столицы и берег моря свысока.   Каково это — жить там?   Голоса его команды со стороны мешаются со звуками прибоя, пушистые облака украшают невиданной красоты небо, а капитан пиратского судна не может собраться с силами и побежать навстречу возлюбленному. Чайки кричат над их головами, фиолетовый флаг королевства развивается на самом высоком шпиле каменной башни, и Хонджун задумывается, приходилось ли кому-то ещё во всём этом городе когда-либо скучать так же сильно, как скучал он? Поймёт ли его хоть одна живая душа в закоулках громкой, полной горожан и иностранцев, столицы?   Поймёт. Конечно, поймёт, потому что его душа ждала их встречи так же сильно, как и тоскующая душа капитана.   — Хонджун, — от шума собственных раздумий в ушах он не разбирает голоса говорящего, — ты идёшь?   — Да, — он вбирает в лёгкие так много солёного воздуха, что становится тошно. — Да, я иду. Иду. Я уже ухожу.   Он повторяет это как мантру, как молитву, словно пытаясь заставить своё собственное тело работать отдельно от мозга. Словно пытаясь заставить свои ноги нести его к нужной двери самостоятельно, без его одобрения.   Каждая встреча после месяцев порознь была тяжелее предыдущей. Не потому, что Хонджуну было невыносимо его общество. Отнюдь нет — каждый взгляд на него живого, настоящего, не сквозь строки пергамента или по памяти нарисованного портрета в столе капитана, дарила Хонджуну такую радость и одновременно с этим такую грусть, что он не знал, как ему удалось пережить очередные недели в море без него. Каждая новая встреча становилась испытанием, потому что одна только мысль о том, что вскоре его команде придётся снова отчалить и оставить драгоценность капитана далеко-далеко в столице была колючей и острой, как сабля, протыкающая плоть между рёбрами. За десятки дней и сотни морских миль, под яркими звёздами и опасными бурями, в холоде зимы и зное лета, Хонджун не переставал думать о своём черноволосом сокровище, что ждало его и писало ему во все уголки мира, в надежде вызвать на лице своего горячо любимого капитана улыбку.   — Я иду. Хорошего вам вечера.   На ватных ногах он уходит, деревянный трап скрипит под подошвой его сапог, пока Хонджун спускается на причал. Он повязывает на лице платок, чтобы точно скрыть свои черты от взглядов гарнизонов и других служителей короны, чтобы добраться до нужного места без происшествий. Полы шляпы не дают его глазам увидеть украшения и здания вокруг, но Хонджуну это и не нужно — он смотрит в землю, зная, сколько шагов ему потребуется пройти до места, в котором его всегда ждут и любят. Верёвки с разноцветными флажками развеваются над его головой, свежие цветы пускают в воздух свои ароматы, смеются женщины и мужчины, толпы зевак преграждают путь спешащему капитану, вынуждая его лавировать меж пьяных и весёлых тел. После долгих дней в море, где палуба постоянно и привычно покачивалась, твёрдая суша ощущается инородной и неправильной. Хонджуну приходится прикладывать немало усилий, чтобы его походка не выглядела такой неуверенной и шаткой.   Хотя, окружающим нет никакого дела до него. Стражи вокруг почти нет, все кони стоят в стойлах, и даже при наличии опасности Хонджуну легко удалось бы затеряться в толпе. Но даже в таких обстоятельствах Хонджун не снимает платка с лица, а кожаная треуголка так и остаётся надвинутой до самых глаз.   Хонджун не чувствует усталости, не чувствует голода и жажды — его мысли уже в тёплых руках, с нежным голосом рядом, отражаются в глубоких глазах и весёлой улыбке на лице. Красота украшенной столицы меркнет в тот же миг, как только под прикрытыми веками возникает его прекрасный образ. Всё перестаёт иметь смысл, стоит Хонджуну только представить его руки в руках капитана. Хонджун волнуется, словно малолетняя шпана, когда в очередной раз прокручивает в голове заготовленный диалог:  «В этот раз я не уплыву без тебя. Хочешь ты этого или же нет, но я заберу тебя. Плевать на долг, плевать на весь мир, на каждого человека на планете. Я не могу без тебя, мне больно без тебя. Я тоскую, мне нет места нигде, если тебя нет рядом. Уплыви, сбеги со мной, позволь мне выиграть в схватке с твоим страхом и, я обещаю, я никогда не предам, никогда не дам тебе утонуть. Дай мне победить, дай мне завоевать тебя.»  — Никогда… никогда не дам утонуть… — шепчут пересохшие губы, пока Хонджун, спотыкаясь об извилистые каменные дорожки, бездумно бредёт по давно изученному наизусть маршруту. — Уплыви со мной… Я не могу без тебя…  Голосов вокруг не становится меньше. Создаётся впечатление, что все люди города, ближайших деревень, всех стран собрались в одном месте и праздновали свадьбу того, кого, возможно, даже никогда не видели. Что уж говорить о том, чтобы знать самого принца в лицо? Однако каждая душа на улицах и в кабаках чувствует собственную причастность к чему-то великому и праздному, все пьют за молодых, пьют за их счастливую жизнь и крепкий союз, поют и кричат в их честь, восхваляют корону и поднимают кружки за любовь.   Хонджуну даже завидно. Вот бы и за их счастье и любовь пили с таким же энтузиазмом, не жалея добрых слов и громких тостов. Вот бы его звезда была рядом, слышала это, скромно закрывая руками румяное лицо.   Никому из этих пьяниц и невежд никогда не понять того, как сильно Хонджуну нужно видеть и чувствовать свою любовь рядом, не важно в каком море, в каком государстве и в какую погоду. Главное — рядом.   Когда фонарщики начинают зажигать масляные фонарные столбы, Хонджун резко осознают всю важность события. Обычно ночью даже улицы столицы погружены в темноту, и лишь луна прокладывает людям путь. Но сейчас на подоконниках домов вспыхивают дрожащие огоньки, а железные столбы вдоль дорог заливаются золотым светом. На пару секунд Хонджун останавливается, удивлённо глядя на фонари, — словно заточённые в стеклянных оковах звёзды они бьются о прозрачные стенки, просясь выпустить их наружу. Кучки горожан проплывают мимо, его застывшую фигуру обегают редкие дети, оставшиеся без присмотра родителей.   В этом океане празднества и шума Хонджун стоит на главной улице островом спокойствия и раздумий. Он не спешит присоединяться к хаосу вокруг, даже не думает об этом. Разве ему это нужно, если пройти осталось всего несколько жалких минут до нужных стен? Однако ему всё равно нужно собраться с мыслями. Отрепетировать в голове свою речь, перевести дух от волнения, сбить с себя горячность от желания наброситься на него в тот же момент, как его нога переступит порог. Хонджуну нужно быть сдержанным, нужно контролировать себя и свои эмоции — хотя бы до того момента, пока они не останутся наедине. Иначе это привлечёт много внимания, а зевакам вокруг только и подавай хлеба да зрелищ. Хонджун хочет оставить чувства тихими и скрытыми от чужих глаз, хочет вкладывать свою любовь в мягкие ладони своими сухими от моря и работы на корабле.   Знакомая дверь оказывается перед его носом совершенно неожиданно, словно вырастает прямо из-под земли. Она не изменилась с момента их последней встречи ни на йоту — такая же тяжёлая, дубовая, потёртая временем и людьми. За ней целый хор голосов, целый мир незнакомых судеб и лиц. Хонджун глупо пялится на неё, не решаясь открыть. Вся его воля, вся сила взрослого мужчины, моряка, пирата в конце концов, что не страшится драк и риска, падают к ногам трухой, когда рядом маячит он.   Глядя на дверь перед собой, Хонджуну начинает чудиться холодный запах мяты и снежных гор, смешанный с остатками трав и мазей. Тепло родного тела вдруг чётко прижимается к его спине, а кудри чернявых волос щекочут шею. Он даже оглядывается, решая проверить реальность своего видения, но сзади никого не оказывается.   У капитана пиратов помутился рассудок от любви и тоски. Услышали бы такую сказку матёрые моряки — точно подняли бы Хонджуна на смех. Хонджуну бы и самому впору рассмеяться от такой глупости, вот только радости без его драгоценности рядом душа капитана не знает.   Раз уж так, значит, пора заходить.   Жар бьёт его в лицо в ту же секунду, как Хонджун распахивает дверь. Запахи горячей еды мешаются с крепостью алкоголя, гогот и бас со всех углов переполненной таверны вливаются бесконтрольным потоком в его уши, снующие туда-сюда помощницы маячат своими белыми фартуками, разнося подносы блюд и кружек по столам. Мужчины запевают очередную громкую песнь, другие подхватывают, и от этого гула виски Хонджуна беспощадно бьют, словно колокола — он устал от шума столицы, хотя находился в ней не больше получаса. Приглушённого света свечей на люстрах под потолком не хватает, чтобы разглядеть посетителей. Их фигуры покрывают тени, говоры сливаются в один оглушительный вой, черты лиц мешаются между собой, не давая взгляду ухватиться хоть за одно из них.   Однако его лицо Хонджун находит сразу. Ему не нужно даже искать. Он нашёл бы его в кромешной тьме наощупь, отыскал бы в самой густой толпе, распознал бы даже в море.   Румяные щёки, тронутая солнцем кожа. Отросшие ещё сильнее с их последней встречи волосы, прилипшие завиткам к потной от духоты шее. Блестящие глаза, завораживающая улыбка.   Принц его жизни, король его сердца, владыка его любви. Без капли голубой крови в венах, без громкого титула на бумаге, без изысканной короны на голове.   Хонджун смотрит на это высеченное самими богами светлое создание за деревянным прилавком и думает, что он — единственный правитель, перед которым пират может склонить голову, у ног которого капитан может упасть на колени. Его слово — закон для Хонджуна. Его глас — единственный верный ориентир. Его взгляд — указ, которому даже пират подчинится беспрекословно.   Сонхва кружит за стойкой, бегает меж столов и приветливо улыбается даже самым угрюмым лицам перед собой. Его свет ярче любой свечи, ярче всех звёзд, ярче самого солнца в зените. Позорно расплакаться от его вида даже закалённому временем, сражениями и грозами человеку, как Хонджуну, совсем не стыдно. Он так давно не видел Сонхва вот так, почти лицом к лицу, что глаза больно щиплет, словно морская вода вдруг ударила его прямо в лицо. И всё же Хонджун не плачет. На это нет времени, для такой мысли нет даже уголка в его голове.   Сперва Сонхва его даже не замечает. Продолжает разливать заказы, утирая рукавами льняной рубашки мокрое от пота лицо, переговаривается с заведшими с ним беседу моряками и простыми людьми, отвечает каждому, никого не пропуская. Даже сквозь гомон, кружащий таверну в вихре слов и песен, его размеренный голос звучит так чётко, словно серебряные колокола поют под указкой опытного звонаря. Хонджун не слышит тем бесед, не разбирает фраз, но продолжает слышать этот ласковый звон, что бьёт мурашками всё тело. Сонхва так увлечён работой, что, даже когда Хонджун опускается за единственный, словно подготовленный судьбой специально для него, свободный стул за баром, всё равно не замечает капитана. Хонджун снимает шляпу и платок с покрытого испариной лица, но Сонхва всё вертится вокруг, словно танцует под слышимый только его ушами ритм. Стражи вокруг Хонджун не видит, да и чёрт с ней.   — Что будете… — Сонхва наконец останавливается прямо напротив него.   Любой риск оправдан, когда чёрные глаза перед ним шокировано расширяются. Сонхва прирастает к полу, чуть не выпуская кружку из своих задрожавших рук. На его лице мешается столько эмоций, что Хонджуна укачивает на волнах неожиданности, радости, вставших в глазах напротив слёз и любви. А может, его укачивает от собственного волнения и неверия, что их встрече суждено было случиться снова.   — Здравствуй, Сонхва.  — Хонджун, — его голос вмиг теряет силу, становясь еле различимым шёпотом, который Хонджун читает с его губ. — Как ты… почему ты здесь?   — До меня дошли слухи, — капитану приходится удерживать себя невидимыми силками на стуле. Уж больно хочется перемахнуть через дубовую стойку и прижать к себе свою драгоценность. — И я решил приехать.   — Почему же ты не написал? Почему же не послал письмо?   Вероятно, Сонхва держать себя в ясном уме оказывается сложнее, чем можно было предположить. Его руки тут же хватают сложенные на стойке ладони Хонджуна и сжимают так сильно, что почти выжигают синяки на коже. Хонджун будет им рад — почти обещание, что Сонхва никогда его не забудет, никогда не предаст. Всегда будет рядом. Всегда рядом. Всегда с ним.   — Я хотел сделать тебе подарок, — голос страшного пирата, от имени которого шарахаются людьми, легендами о котором пугают непослушных детей, ломается. Дрожит, как листья на ветру.   Но иначе рядом с Сонхва Хонджун не может. Вся его сталь, весь грозный вид, всё естество ломается под блестящим взглядом этих чёрных глаз. И сбежать от этого некуда. Да и, по правде говоря, не хочется. Хонджун не может противиться Сонхва. Никогда, нигде, ни при каких условиях.   Противиться Сонхва всё равно, что противиться самому себе. А Хонджун всегда был верен голосу внутри и прокладывал свой путь через тернии и скалы. И все пути, все дороги всё равно вели его сюда — в руки его звезды.   — Ты и представить себе не можешь, какой подарок сделал мне. Живой и здоровый ты — мой лучший подарок.   И Хонджун ему верит. Такие сладкие, почти льстивые слова никогда не были таковыми из его уст. Сонхва тянет ладони к лицу Хонджуна, гладит его сухую от моря кожу, словно проверяя, настоящий ли он. Его полные блестящей влаги глаза беспокойно бегают по телу капитана, ища свежие раны, новые шрамы, даже малейшие синяки на нём, но не находят. Хонджун, его чудесный капитан и вправду здесь. Утомлённый дорогой, загорелый на солнце, слегка обезвоженный и беспокойный, но целый и невредимый. В его руках, спустя столько месяцев, спустя десятки писем, спустя бесчисленные бессонные от дум ночи.   Хонджун здесь, рядом, прямо перед ним. И это и вправду самый, что ни на есть, подарок свыше.   Они не могут говорить дольше — люди в таверне требуют внимания и выпивки с горячей едой. Сонхва извиняется одними глазами каждый раз, когда смотрит в сторону Хонджуна. А смотрит он часто, настолько часто, но Хонджуну всё равно этого мало. Если бы только совесть, коей пират был не обделён, замолкла хоть на секунду и позволила Хонджуну выгнать под дулом пистолета всех посетителей, он бы точно это сделал. Однако он сидит смиренно и тихо, с кружкой горького алкоголя в руке и дымящимся наваристым супом на столешнице, к которым так и не притрагивается.   Звуков вокруг не становится меньше, голоса всё ещё громкие и оживлённые, но Хонджун их не слышит. Концентрируется на том, как половицы под ногами Сонхва скрипят каждый раз, стоит ему пройти прямо перед Хонджуном. Чувствует лёгкие прикосновения к своей спине или бедру, как только Сонхва вновь пробегает мимо него в зал, чтобы вынести очередную порцию вина или же пенистого пива. Вдыхает глубже морозный аромат кожи, витающий вокруг от тела Сонхва. Очередной подарок Хонджуна — душистое масло, которое пахло холодом и чистотой, словно талая вода с белоснежных гор, что течёт ручейком сквозь поля цветов.   Приятно знать, что Сонхва им правда пользуется. Хонджун надеется, что каждый раз, когда Сонхва наносит на себя это масло, он думает о нём.   — Тебе не стоило меня ждать, — Сонхва говорит тихо, словно боится разбудить спящий город. — Нужно было отдохнуть с дороги, ты устал.   Первые намёки рассвета вмешиваются в черноту звёздного неба, заставляя далёкие огоньки потихоньку меркнуть и уходить спать. На улицах безлюдно. Далёкие звуки стали кузнеца и ржание лошадей совсем не мешают атмосфере раннего утра. Последний посетитель покинул таверну совсем недавно, кое-как уйдя домой на шатающихся ногах. Сонхва гремит тяжёлыми ключами, запирая дубовую дверь, но его глаза всё ещё прикованы к Хонджуну. Тот видит в чёрных зрачках напротив недоверие, словно ему всё ещё трудно поверить в то, что его капитан здесь.   Хонджун не может его судить — сам не в состоянии налюбоваться, стоит, как дурак, не может найти себе места, не может подобрать слов.   — Ты, небось, ночами не спал, — Сонхва касается его лица ладонями, обеспокоено проводя большими пальцами по коже под глазами. — Вон, бледный какой.   — Я в порядке, — Хонджун льнёт к руке Сонхва щекой. — Один твой вид рядом со мной исцелил бы меня даже от чахотки.   Сонхва дёргает головой, чёрные волосы падают ему на вспыхнувшие недовольством глаза. Он слегка толкает Хонджуна в грудь, вызывая на лице капитана улыбку.   — Дурной, что ли? — Сонхва сплёвывает через левое плечо, тут же стуча костяшками по дубовой двери таверны. — Не приведи Господь, а то я и вправду с ума сойду.   Хонджун смеётся в голос, но не отвечает. Ему действительно кажется, словно Сонхва мог бы излечить его от всех болезней и тёмных мыслей лишь одним своим присутствием. Ему нужно поговорить с Сонхва, нужно выпустить на волю все заготовленные речи, все пункты «за», чтобы уговорить Сонхва уйти с ним в конце недели. Сделать это следует как можно скорее, иначе Хонджун изведёт себя зудом в черепе от того, сколько всего роиться в нём.   — Хочешь прогуляться?  — На наш утёс?  — На наш утёс.   Улыбка Сонхва тёплая и очаровательная. Хонджуну непременно хочется запечатлеть её углём на клочке пергамента, чтобы сложить во внутренний карман пальто и носить эту картину у себя под сердцем. Чем пират мог заслужить такую любовь и обожание от такого чистого человека, не смогли бы подсказать даже высшие силы. На вопрос о том, что именно тянуло Сонхва к такому, как Хонджун, не смогли бы ответить даже самые великие умы государства. Хотя, Хонджун перестал задаваться этими вопросами ещё долгие годы назад, когда его душа всё ещё была неугомонна, а Сонхва ещё был зелен и наивен. С течением времени эта наивность и юношеская необразованность спала, являя перед собой образ сдержанного, рассудительного, доброго и иногда думающего слишком много молодого человека, что влюбил в себя капитана без шанса на спасение.   Однако Хонджуну до ужаса льстило то, что только рядом с ним Сонхва мог позволить себе побыть ребёнком.   Заспанное солнце всё ещё медленно красит небо своими ленивыми лучами, пока протоптанная на вершину утёса тропинка шелестит травой под их ногами. Они почти не говорят, каждый думает о своём, но неизменным остаётся одно — их руки переплетены прочнее морских узлов, а взгляды прикованы к лицам друг друга. Воздух летнего утра освежает своей прохладой, зелёный ковёр с бесчисленными цветками ромашек колышется на ветру, переливаясь и заигрывая со зрением. Бабочки машут своими неописуемой красоты крыльями, перебираясь с сердцевины на сердцевину, солёный запах моря щекочет ноздри, а шум мягких волн, становящийся всё ближе, успокаивает, шепча что-то ласковое и певучее прямо в уши. Весь мир у их ног — тихий, умиротворённый, не вмешивающийся в любовь пирата и простого работника таверны.   — Знаешь, — Сонхва опускается на мягкую траву рядом с Хонджуном. — Я прихожу сюда каждый раз, когда скучаю по тебе.   Их бёдра соприкасаются, плечи прижимаются друг к другу. Белые узоры пенистых волн рисуют на водной глади причудливые рисунки. Голос Сонхва совсем рядом, рука Хонджуна сжимает его пальцы, а тепло тела сливается с температурой его кожи, но Хонджуну всё ещё трудно осознать, что они встретились вновь. Это что-то неизменное — уже седьмой год подряд они встречались спустя месяцы разлуки, ждали каждой встречи с нетерпением. Пора бы уже привыкнуть и перестать считать дни до следующей тихой беседы на утёсе, но Хонджун не может иначе. Из раза в раз видеть Сонхва рядом и понимать, что им снова нужно будет расстаться, невыносимо. Однажды Хонджун даже попытался прекратить это всё, потому что отпустить казалось проще, чем ждать, но его разум превратился в сплошную клетку изощрённых пыток от любви и тоски по Сонхва.   И несмотря на всё это, Хонджун твёрдо решил — эта неделя станет решающей. Он сделает всё для того, чтобы Сонхва покинул столицу вместе с ним. Хонджун был намерен сделать всё, чтобы Сонхва боялся моря чуть меньше, чем любил и желал быть рядом со своим капитаном.   — И как часто ты приходишь сюда?  Смущение ложится на нежные щёки алым цветом, который хочется расцеловать.   — Каждый день. Перед работой и после неё. И в выходные. И в праздники тоже.   В секунды в голове Хонджуна возникает желание вытащить из лежащего рядом мешка бутылку вина — переносить такие грустные, такие преданные слова возлюбленного на трезвую голову кажется непосильно тяжким. Пирату хочется выпустить наружу слёзы от того, с какой нежностью Сонхва говорит о чём-то настолько ужасном, как дни, недели, месяцы ожидания корабля на горизонте. Сонхва любит Хонджуна даже за то, что тот далеко от него. Всё ещё ненавидит расстояние между ними, проклинает долгие разлуки, но всё ещё любит и относится к выбору и судьбе Хонджуна с уважением. Учитывая это, со стороны Хонджуна мысли уговорить Сонхва уехать с ним эгоистичны. Они алчны и противны, но разве пират может иначе? Хонджун выбрал быть тем, кто присваивает себе чужое, заявляет права на то, что ему не принадлежит. Гонится за сокровищами и забирает себе всё до последней монеты.   За желание обладать, за горячее собственничество Хонджуна можно судить, можно его не понимать, но явно не попрекать. Упрекать пирата в том, что он ведёт себя, как пират, точно было нельзя.   — Ну, что ты такой грустный? — звон голоса Сонхва рядом с ухом, его горящие глаза, его запах. Хонджун впитывает всё это с благодарностью. — Расскажи мне о своих приключениях.   И Хонджун рассказывает. Про восточные страны и невиданные пряности. Про стаи дельфинов, идущих вровень с носом корабля.  Про острые скалы и узкие расщелины, сквозь которые его корабль шёл без права на малейшую ошибку. Про страшные грозы и порванную парусину, которую нужно было заделывать в кратчайшие сроки. Про абордажи и сражения, из которых они неизменно выходили победителями. Про расшитые драгоценными камнями и золотыми нитями наряды мужчин и женщин в далёких странах. Про огромные уловы рыбы и весёлые вечера в трюме. Про показавшиеся русалками водоросли в гротах. Про жизнь и страх, про смерть и жизнь, про красоту и уродство мира.   Хонджуну не нужно приукрашивать свои истории, чтобы завлечь Сонхва. Не нужно смягчать углы на моментах жестокости или заниматься воздуханством на рассказах о чудесном. Каждая его история, каждый рассказ Сонхва встречает с огнём в глазах. Не просто с интересом человека, которому нравятся сказки. Сонхва смотрит на него почти с завистью, словно и ему хочется быть частью этих событий, иметь мозоли на ладонях, знакомиться с людьми в других странах, видеть весь мир.   — Дни в море до суши, на самом деле, довольно скучны, — в очередной раз оговаривается Хонджун, когда замечает ёрзание рядом с собой. — Практически ничего не происходит, особенно когда погода добрая, а на горизонте ничего нет. Просыпаешься, сверяешь маршрут, латаешь и драишь, ешь, а после снова ложишься спать.   — Даже твои рассказы о скучных днях звучат, как чудо. Уж не знаю, то ли твой язык больно красив, то ли ты лукавишь.   И Хонджун ему снова верит.   — Хотел бы и я видеть это, — Сонхва обводит ладонью воздух, — своими глазами. Каждое твоё письмо потом снится мне ночами, словно я сам проживаю эти дни, говорю с торговцами, читаю карты.   Вот он, шанс. Другого может и не быть.   Хонджун набирает в лёгкие воздуха, собираясь с силами выдать все свои мысли большой и длинной речью без запинки, но Сонхва его перебивает:  — Но море… — взгляд Сонхва грустнеет. Он смотрит на водную гладь с ужасом, с которым олени смотрят на своих охотников. — Каждый раз, когда твой корабль уплывает, мне кажется, что я больше никогда тебя не увижу. Словно за горизонтом — обрыв, который утянет тебя в свою глубину. Словно там ничего нет и все твои слова и вправду просто сказки.   — Земля круглая, Сонхва, — шепчет Хонджун, поднимая руку Сонхва к своему лицу и целуя костяшки аккуратных пальцев. — И моё живое тело тому доказательство. За горизонтом столько всего, что ты бы ещё долго не верил своим глазам, если бы увидел вживую.   Момент оказывается упущен. Настаивать на своём тогда, когда страх Сонхва вновь берёт над ним верх, будет апогеем глупости. Хонджун, может, и эгоист, но его душа явно не лишена человечности. По крайней мере, для Сонхва.   — А море страшное и холодное, — шепчет он в ответ, кладя голову на плечо капитана. — Злое, оно не любит самозванцев.   — Сонхва…  — А я в нём — самозванец. И всегда им буду.   Они вновь замолкают. Было наивно полагать, что пылкая речь Хонджуна в одночасье изменила бы сознание Сонхва, поэтому он даже рад, что шанса высказать всё так и не подвернулось. Этот разговор точно не был предназначен для первых часов встречи после месяцев порознь.   Сонхва ведь даже плавать не умел, о чём была речь? В первый день их знакомства, когда за оживлённой беседой они неожиданно дошли до самого пляжа и Хонджун предложил прогуляться вдоль берега босыми ногами, Сонхва почти расплакался от страха. Только многим позже, когда Сонхва всё же поведал свою чудовищную историю, Хонджун осознал, что именно было причиной такого яркого ужаса на его красивом лице от одного вида синей глади перед собой. И даже тогда Хонджун не переставал удивляться, как Сонхва продолжал жить в главном порту государства с постоянной причиной своего страха перед глазами, а не сбежал куда подальше, лишь бы быть не рядом с морем.   Но Сонхва продолжал жить в столице. Продолжал ждать Хонджуна.   Их тишина затягивается, а Хонджун не может позволить Сонхва вновь опускаться на самое дно в пучину своих мыслей и страхов. Он не хочет, чтобы Сонхва замолкал, поэтому готов сделать всё, дабы его звезда не переставала говорить ни на секунду. Чуть суетливо, Хонджун дрожащими руками лезет в свой узел, привлекая внимание Сонхва.   — У меня для тебя кое-что есть, — Хонджун улыбается, когда потускневшие глаза Сонхва вновь вспыхивают любопытством. — Но тебе нужно будет закрыть глаза.   — Ты меня балуешь, Хонджун, — Сонхва качает головой, но подчиняется, закрывая лицо руками. — Я же просил тебя не растрачивать деньги на подарки.   — Но как же ты тогда поймёшь, что я думал о тебе каждую секунду своего времени?  Они смеются в голос, когда смущённый словами Хонджуна Сонхва толкает его локтем в рёбра. Как будто бы безделушки для Сонхва могут быть единственным показателем того, как сильно капитан по нему скучал. Видеть невредимого Хонджуна рядом с ним и так было самым настоящим чудом.   — Можешь смотреть, — Хонджун гордо протягивает Сонхва резной деревянный коробок, в котором обычно хранят украшения.   Глаза Сонхва вмиг расширяются. Он смотрит на причудливые цветы, растущие из крышки коробка. Звёзды и прекрасный аист, вырезанные рукой невероятно талантливого человека, завораживают, манят к себе. Немало украшений, дорогой одежды и душистых масел Хонджун привозил из своих путешествий, безвозмездно, даря ему только лучшее. Он считал, что Сонхва достоин всего самого прекрасного, хоть даже все эти подарки разом не смогли бы сравниться с красотой, которую капитан видел в своей драгоценности.   И Сонхва стоило бы уже привыкнуть к тому, что Хонджун задаривает его, однако привыкнуть даже спустя долгие годы он всё ещё не мог. То, с какой аккуратностью Хонджун преподносил ему подарки, с какой придирчивостью выбирал их, какими влюблёнными глазами он смотрел на Сонхва в такие моменты — всё это ощущалось настоящей сказкой, привыкнуть к которой было попросту невозможно.   — Хонджун, — Сонхва не спешит брать шкатулку в руки, хотя сам резной корпус уже завораживал его, что уж говорить о таинственном содержимом. — Я не могу это принять. Я вижу, что это очень дорого.   — Я настаиваю, — напирает Хонджун, самостоятельно вкладывая коробок в ладони Сонхва. — Я не могу быть рядом постоянно, поэтому дай мне загладить всю твою тоску по мне этим.   — Хонджун, — вздыхает Сонхва, собираясь возразить и сказать, что капитану не нужно откупаться перед ним за своё отсутствие.   — Открой. Прошу, открой и хотя бы взгляни.   И это того стоит.   Восторг и чистое восхищение на румяном лице стоят каждой монеты, стоят всех усилий, которые Хонджуну пришлось приложить, чтобы преподнести Сонхва этот подарок.   На далёком континенте, что славился добычей драгоценных камней, Хонджун впервые увидел этот камень — аквамарин переливался на солнце чудесным голубым цветом, напоминая солёные капли океана, отдавшие себя в человеческие руки. Хонджун тогда оббегал весь город в поисках подходящего украшения с этим камнем, но ничего путного так и не нашёл. Многие мастерские то не имели украшений с этими камнями, то ещё не умели с ним работать, а вид немногочисленных остатков не удовлетворил задумку Хонджуна.   Он смог упросить зазнавшегося своей находкой мужчину продать ему минерал прямо в руки, чтобы потом сделать что-то, что будет только у Сонхва. Что будет таким уникальным, что даже короли и королевы не будут иметь чего-то похожего в своей коллекции. Чей вид будет напоминать ему о Хонджуне, о море, об их любви. Торговец нехотя согласился, а после их команда снова уехала — теперь уже в северные страны, в одной из которых Хонджун знал мастера, что смог бы воплотить его задумку в реальность. Им пришлось задержаться в северных водах почти на месяц, чтобы Хонджун смог дождаться и забрать это созданное по его задумкам чудо, призванное украшать тело Сонхва.   — Какая красота, — шепчет Сонхва, неверяще рассматривая содержимое шкатулки. — Что это за камень? Он не прикасается к серьгам руками, словно боится, что даже от лёгкого дуновения ветра прикованные к металлу капли лопнут и разольются по его коже струйками ледяной воды. Тончайшие звенья серебра держат на себе капли аквамарина, по три на каждой серьге, свисая прозрачными слезами моря, заигрывая своими боками с восходящим солнцем. Сонхва рассматривает их со всех сторон, подносит к лицу близко-близко, всматриваясь в каждую солёную бусину, отводит дальше, любуясь тем, как цепи испаряются из виду, обманывая зрение и заставляя думать, словно голубые камушки парят в воздухе без какой-либо поддержки.   — Это аквамарин, такого тут ещё точно нет, — поясняет Хонджун, накрывая ладонь Сонхва на шкатулке своей. Он аккуратно достаёт первую серёжку, улыбаясь на испуганный вздох Сонхва со стороны. — Позволишь?   Придержав волосы руками, Сонхва подставляет Хонджуну своё лицо — с чёрными прядями играет лёгкий ветер, рассветные лучи греют его медовую кожу. Пока Хонджун продевает украшения в его уши, он не может налюбоваться представшим перед ним видом. Тёмные длинные ресницы, восхищённые глаза, благодарная улыбка. Хонджуну хочется целовать это лицо до боли в груди, до зуда на губах, от рассвета до самого заката, пока счёт времени не станет чем-то эфемерным и ненастоящим.   — Как я выгляжу? — Сонхва вертит головой из стороны в сторону, красуясь перед Хонджуном.   Да, сделать эти серьги по своему заказу было действительно самой лучшей идеей.   — Прекрасно, — Хонджун не смотрит на серьги. Счастье на лице Сонхва сверкает ярче всех драгоценностей в мире. — Ты выглядишь магически.   Сонхва неожиданно благодарит его поцелуем. Не страстным и неудержимым, не сильным и влажным. Сонхва прикасается к уголку губ Хонджуна мягко и ласково, задерживается на долгие, но такие скоротечные секунды, словно старается впечатать в кожу Хонджуна своё тепло, свою преданность, свою любовь. У пирата, убийцы и вора замирает сердце, а после заходиться так быстро, что Хонджун чувствует себя так, словно задыхается. Они целовали друг друга столько раз, столько ночей проводили в руках друг друга, что капитану впору было бы перестать так реагировать на подобные мелочи. Однако даже такое мимолётное прикосновение заставляет Хонджуна слышать пение райских птиц в ушах, а рёбра болеть от стука собственного сердца.   Сонхва творил и продолжает творить с разумом и телом хмурого капитана пиратов страшные вещи, а Хонджун добровольно позволяет ему делать это.   — Спасибо, я буду думать о тебе каждый раз, когда буду доставать их, — Сонхва вновь жмётся к его боку, укладываясь головой на крепкое плечо. — Они, наверное, ужасно дорогие. Носить их на улицу будет настоящим преступлением.   — Прошу, носи их и вспоминай обо мне. Я не хочу, чтобы они лежали без дела на полках. Они созданы, чтобы служить тебе и твоей красоте, а не для того, чтобы ты их охранял.   — А вдруг их украдут?   — Надень их завтра. Я буду рядом и не позволю ни одной живой душе посягнуть на тебя или на то, что принадлежит тебе.   Сонхва не отвечает. Свет солнца заставляет бескрайнее море переливаться, чайки, кажущиеся белыми точками с утёса, кружат над водой в поисках еды. Аромат свободы и окружающих их ромашек витает в воздухе, смешиваясь с запахом свежести и мыла от тела Сонхва. Он тёплый, мягкий, желающий быть ближе к Хонджуну, не позволяющий себе отстраниться ни на миллиметр. Личное счастье Хонджуна снова рядом с ним, снова напевает себе под нос старую детскую песню, снова сверкает своей улыбкой не в воспоминаниях, а здесь, в реальности.   Хонджун очень хочет забрать Сонхва с собой и больше никогда не разлучаться с ним.   — Мужчина, у которого я купил аквамарин, рассказал мне кое-что занятное, — вдруг подаёт голос Хонджун. — Аквамарин нашли ещё очень давно, древние люди звали его «душой моря» и считали, что он защищает моряков от бед и приносит им удачу, спокойное море, обещает попутный ветер.   Ладонь Хонджуна осторожно ложится на голову Сонхва, кончики пальцев касаются нагретых кожей капель. Сонхва тут же льнёт к его руке, не переставая внимать каждому слову своего капитана.  — А ещё была легенда, что аквамарин обладает чудесной способностью успокаивать чужие мысли, — голос Хонджуна начинает звучать тише, мешаясь с далёким шелестом волн и шёпотом колышущейся на ветру травы. — Что он дарит своему обладателю равновесие и помогает людям отпустить свои страхи.   Сонхва прикусывает губу, не поднимая глаз на Хонджуна. Он продолжает лежать на его плече головой, молча ловя каждую букву, сказанную любимым голосом.   — Возможно, он поможет и тебе обрести душевный покой.   Там, на горизонте, где небо влюблённо целует штиль моря, показывается светлое пятно. Белоснежные паруса первого за это утро судна гордо раздуты ветром, помогая галеону спешить в столицу, чтобы присоединиться к празднику. Хонджун смотрит на корабль с тоской и надеждой — возможно, когда-нибудь и на носу его собственного корабля Сонхва окажется рядом, не боясь волн и смело смотря в лицо неизвестности.   Хонджун обещает себе сделать всё возможное, чтобы это случилось через шесть отведённых им дней.   Ярмарка на главной улице пестрит обилием товаров и людей в разной одежде.  Иностранцев так много, что их речи и акценты сливаются в какофонию звуков, от которой невольно начинает болеть голова. Толпа поражает своим разнообразием лиц и фасонов одежды — от чудесных летних платьев важных дам до лёгких простых рубашек их уставших слуг. Украшенные перьями бархатные шляпы дворян мешаются в толпе с треуголками моряков, среди которых теряются даже пираты, что бродят по рынку в поисках того, что потом можно будет перепродать в других странах.   Прилавки ломятся от изобилия товаров. Сонхва, живущий в столице больше половины своей жизни, удивлённо рассматривает каждый киоск. Даже несмотря на то, что здесь часто можно было найти те товары, которых не было в других городах, Сонхва не перестаёт удивляться — такого количество экзотических продуктов и вещей он никогда не видел. Торговцы кричат наперебой, подзывая взглянуть на прекрасные ткани, изысканную фарфоровую посуду, иностранные книги.   Так много всего, что невольно разбегаются глаза и кружится голова — Сонхва приходится вцепиться в тёмное пальто Хонджуна, чтобы не упасть.   — Никогда не видел тут столько людей, — Сонхва вновь вертит головой, когда очередной купец зовёт его. Аквамариновые капли скользят по его шее, отбрасывая блики на волосы и кожу. — Словно весь мир стёкся в столицу.   Хонджун согласно качает головой, неспешно идя вперёд. Стражи почти нет, поэтому он позволяет себе спустить с лица платок, чтобы подышать свежим воздухом, полным запахов масел, специй и еды.   — А ты видел такое когда-нибудь?   — Конечно, — кивает Хонджун, улыбаясь. — К северу отсюда располагается настоящая торговая столица. Город настолько большой, что и за несколько дней не удастся обойти каждый его уголок. Он окружён водой и кажется, что он плавает сам по себе. Когда я впервые приплыл туда, то не мог отделаться от мысли, что вот-вот и остров сдвинется с места. — Я так завидую тому, что ты видишь такие места, — мечтательно вздыхает Сонхва, пропуская мимо себя бегущих куда-то детей. Он провожает их с улыбкой. — Это так увлекательно.   — Могу поспорить, что тебе там очень понравится, — Хонджун кладёт руку ему на спину, мягко направляя вперёд. — Людей там так много, что поцелуй я тебя посреди улицы — никто бы и не заметил.   Их взгляды встречаются. Искреннее смущение Сонхва встречается с блеском мольбы в глазах Хонджуна. Он так и не смог сказать ни слова из своих заготовленных речей, поэтому сейчас полагался лишь на проницательность Сонхва — вдруг тот сможет прочитать в карих глазах капитана всё то, что он не решился высказать вслух?  — Не сомневаюсь, — у Сонхва нет и мысли возразить. Он уверен, что его капитан говорит правду.   Они прогуливаются дальше по торговым рядам, говоря о чём-то отрешённом. Хонджун спрашивает о сестре, о делах в аптекарской лавке женщины, что вырастила Сонхва, о его спокойной жизни в эти месяцы.   Ещё восьмилетним мальчиком Сонхва пережил ужасную трагедию. Его родители были лекарями, которые решили перебраться в более крупный город в поисках лучшей жизни. Сонхва помнил не так много из своего детства, но некоторые воспоминания всё ещё возникали мутными картинками в его голове — родители долго копили деньги на их путешествие в один конец, отец даже плавал в тот самый город, где в военном госпитале его согласились взять врачом. Родители много работали, а других родственников поблизости не было, поэтому с самого детства Сонхва помогал им, чем мог. Сперва просто подносил нужные склянки и мази, после помогал собирать травы для лекарств, а пару раз даже помогал отцу зашивать неглубокие раны.   Несмотря на то, что жили они небогато, Сонхва был счастлив. Друзей у него особо не было, зато были любимые родители и интересующее его дело. Сонхва рассказывал Хонджуну, что тяжёлый сборник трав был первой книгой, которую он прочитал в своей жизни. Ему нравилось помогать родителям и чувствовать свою причастность к великому — к помощи людям. С самого детства он знал, что в будущем продолжит дело своих отца и матери. Будет держать их небольшую лекарственную лавку, будет помогать больным и раненым, будет спасать жизни и прогонять их хворь.   Как только маленький Сонхва узнал, что им предстоит сменить место проживания, он ничуть не испугался. Кроме родителей и врачебного дела ему не за что было держаться, а перспектива жить в большом городе и продолжать помогать лечить людей была слишком заманчивой, чтобы грустить. Как только он узнал, что город находится рядом с морем, был вне себя от счастья — он никогда не видел его, представляя себе бескрайнюю синюю гладь только по словам отца и рассказам из книг. Сонхва хотелось скорее увидеть морскую пучину своими глазами, поэтому на кажущийся огромным корабль в далёком порту он взбежал самым первым.   Море подарило ему надежду на богатую и интересную жизнь. Оно же и всё и забрало.   До сих пор тот день и шторм были в его сознании мутными образами, словно всё естество Сонхва попыталось забыть происходящее. Из-за сильного ветра парус их корабля порвался, а ужасающе высокие волны отнесли корабль к скалам, где он и разбился. По счастливой случайности скалы были недалеко от самой столицы, через которую лежал их путь в новый дом. Его вынесло на главный берег страны чудом живым и целым — синяки и царапины были ничем по сравнению с тем, что море сохранило ему жизнь. К сожалению, только ему.   Лекарь, любезно перебинтовавший все его раны, отпоивший его горячим чаем и накормивший густой похлёбкой, спросил, есть ли у Сонхва ещё родственники, которым можно было бы послать письмо. Когда Сонхва, опустивший заплаканные глаза в пол, промолчал, лекарь вышел. Для маленького Сонхва разговор врача и его жены казался бесконечно долгим, однако совещались супруги всего с десяток минут. У них не было своих детей, поэтому продрогший, напуганный морем Сонхва выглядел для них как послание самих богов. Они разрешили ему остаться на столько, на сколько он посчитает нужным. Питающий надежду найти родителей живыми Сонхва смущённо согласился пожить у них месяц.   Волей судьбы он остался в их доме на долгие годы.   Они приняли его, как родного — любили, одевали, учили. Женщина смахивала горячие слёзы радости каждый раз, когда на первом этаже их небольшого дома, где располагалась аптекарская лавка, её муж задерживался с Сонхва до поздней ночи. Сонхва и вправду было повезло. Знания и скудные умения — всё, что осталось у него от прошлой жизни. А тут ему позволяли учиться, совершенствоваться, узнавать много нового. Ужасающее стечение обстоятельств подарило ему новый дом и возможность заниматься любимым делом с людьми, заменившими ему родителей.   Спустя год женщине удалось забеременеть спустя долгие годы безуспешных попыток — она родила чудесную девочку, с которой Сонхва стал неразлучен, словно они и вправду были родными по крови братом и сестрой. Жизнь стала только лучше, пусть Сонхва всё ещё мучили кошмары, полные острых камней неровного дна и душащих его волн, от которых он вскакивал ночами, задыхаясь от заполняющей его лёгкие воды. Приёмный отец первое время пытался лечить недуг Сонхва, но ничего не помогало — что ребёнком, что взрослым юношей он отказывался приближаться к берегу моря. Ему это было и не нужно, ведь он не собирался сбегать, не хотел видеть мир за пределами столицы, потому что и тут ему было хорошо.   В девятнадцать лет он пошёл работать в таверну, желая скопить денег на своё образование. Сбережений его семьи всё равно не хватило бы для того, чтобы оплатить ему учёбу, поэтому Сонхва ничего не оставалось, кроме как взять свою судьбу в свои руки. Пусть к своим годам он знал и умел так много, что отец настаивал, что в университете ему попросту нечем будет заняться, Сонхва упрямился и отвечал, что всегда есть, к чему стремиться. Может, с хорошим образованием он бы стал личным лекарем дворян, а может даже придворным врачом.   Там в таверне Сонхва и познакомился с Хонджуном. Они всю ночь обменивались взглядами, а после Хонджун пригласил его прогуляться и поговорить, и Сонхва согласился без раздумий. Было что-то в этом молодом, дерзком, безрассудном парне что-то, что цепляло с первых секунд. То ли его мягкий говор, не свойственный пиратам. А может его тонкие юношеские черты лица и самодовольная улыбка. А возможно его рассказы о дальних землях, о людях, о невиданных местах и чудесных городах. Хонджун тогда был наёмным моряком, работавшим на одного капитана пиратского судна, однако уже тогда он мечтал о большем — о своей команде, о своём корабле и о несметных богатствах, ждущих только его в далёких местах земного шара. Сонхва слушал его с таким упоением, что сам не заметил, как они дошли до пляжа.   Вот так судьба вновь толкнула его во власть моря — ступни утопали в мягком песке, уши слышали шелест волн, а глаза смотрели на будущего капитана пиратов, что готов был бросить вызов волнам и опасностям ради приключений.   С того момента Сонхва всё чаще глядел на синюю воду с утёса, безмолвно говоря с ней и умоляя её охранять любовь всей его жизни от любых несчастий. И Хонджун действительно возвращался, из раза в раз доказывая Сонхва доброту и благосклонность моря. Хонджун заставлял Сонхва забывать о своём страхе — пусть и ненадолго, но Сонхва всё чаще думал о том, что же было скрыто там, за горизонтом.   — У сестры всё хорошо, — Сонхва улыбается, прижимаясь боком к Хонджуну, пока они протискиваются сквозь спешащих куда-то людей. Серьги в его ушах игриво танцуют, приковывая внимание Хонджуна. — Ещё красивее стала. Просила тебя, кстати, к нам на ужин зайти. Всё думает, что ты привёз ей что-нибудь в подарок.   — Обязательно зайду, — Хонджун улыбается, вспоминая лицо молодой девушки, что каждый его визит в столицу по секрету рассказывала ему, как много Сонхва думал и тосковал о своём капитане.   — Мама тоже лучше, — Сонхва грустнеет, но продолжает говорить. — Уже прошло два года со смерти отца, но она всё ещё плачет. Зато аптека сильно помогает ей отвлекаться. Некогда думать о горе, когда к тебе постоянно заходят люди.   Хонджун понимающе кивает, осторожно проводя ладонью по спине Сонхва. Страшно подумать, что к своим годам Сонхва пережил уже столько смертей, но всё ещё был таким же улыбчивым и нежным человеком. От своей мечты поступить в университет ему пришлось отказаться — после ухода отца семье нужны были деньги, поэтому он остался работать в таверне, пока мать с сестрой трудились, не покладая рук, в лавке.   Они проходят мимо увешанного прекрасными украшениями киоска — купец зовёт их, расхваливая свои изделия.   — Молодые люди, взгляните! — мужчина самодовольно обводит руками подвески и кулоны. — Такой красоты вы больше нигде не найдёте! Драгоценные камни, серебро и золото — всё настоящее. Я сегодня щедр и отдам вам их практически за бесценок, уверяю вас!   Хонджун, привыкший к такому, продолжает идти дальше, даже не смотря в его сторону. А вот Сонхва вдруг останавливается — он смотрит на прилавок, щурит глаза от яркого солнца, а потом вдруг охает, хватая Хонджуна за руку:  — Смотри! У этого мужчины есть кулон с таким же камнем.  Смысл сказанного не успевает дойти до Хонджуна, когда они вдруг останавливаются перед довольно потирающим руки мужчиной. Сонхва наклоняется ближе, с интересом рассматривая украшение на столе. Синий блеск привлекает внимание Хонджуна — блестящие камни аквамарина сверкают на причудливом кулоне. Однако что-то в этом блеске заставляет Хонджуна насторожиться.  — О, у Вас изысканный вкус, юноша, — говорит мужчина. — Самый настоящий аквамарин, таких вы точно здесь не купите. Они ужасно редкие!   Сонхва скромно улыбается, заправляя пряди чёрных волос за ухо. Простое движение, не призванное похвастаться перед незнакомцем своим дорогим подарком.   — Я наслышан. Он и вправду редок.   — Вижу, Вы ценитель, — купец тут же оживляется, наклоняясь ближе к Сонхва. — Не хотите купить кулон? Уверяю, Вы прикуёте к себе все взгляды таким чудным комплектом.   — Я хотел просто взглянуть поближе…  — Ну что Вы, вам так пойдёт. Купите, не пожалеете!   Неестественно ровный, чересчур яркий синий блеск не отпускает Хонджуна. Он придирчиво рассматривает камень, пока до него вдруг не доходит, что это подделка. Постучав ногтем по камням в кулоне пару раз, он усмехается — ну конечно, обычную стекляшку попытались выдать за диковинку в таких краях, где аквамарин видели разве что члены королевской семьи. Настоящий минерал не мог быть таким однородным. Аквамариновые слёзы в ушах Сонхва имели вкрапления белой пены, их цвет был холодным, неприступно прозрачным. А это идеально ровное, пёстрое стекло не имело ничего общего, с драгоценностью.   Когда мужчина называет цену, приговаривая, что и так уступает им крупную сумму за редкий минерал, Хонджун не сдерживает смеха.   — Просить так много за обычную стекляшку? — губы Хонджуна тянутся в острую улыбку. — Трёх золотых монет будет много для подобного обмана.   — Стекло? — купец вмиг краснеет, складывая руки на груди. — Да как Вы смеете говорить такое!   Мужчина хохлится, словно индюк. Его ноздри раздуваются от злости, он выглядит неподдельно оскорблённым, пока его щёки багровеют от такого смелого заявления. Сонхва тут же отстраняется от прилавка, неосознанно хватаясь за пальто Хонджуна. Он слегка подталкивает Хонджуна уйти, но тот не сдвигается с места.   — А что, это, по-вашему, и вправду драгоценность? — Хонджун фыркает, смахивая с лица волосы. — Хоть бы постыдились так громко кричать о том, что Вы вживую-то никогда не видели.   — Щенок, — цедит мужчина, ударяя кулаком по столу. — Страх потерял? Думаешь, ты тут самый умный?   — Хонджун, прекрати, идём, — шепчет Сонхва, стараясь успокоить Хонджуна и заставить его уйти.   Однако пират не отстаёт, словно его лично оскорбили. Гордость Хонджуна задета — его милого, наивного Сонхва попытались обмануть таким наглым способом. Хонджун гонялся за аквамарином, как пёс, упрашивал продать ему такое редкое чудо ради счастья на любимом лице, а какой-то мужчина решил, что может так просто выдать обычное стекло за настоящий минерал. Желание поставить зазнавшегося мужчину на место вдруг кипит внутри.   — Я не позволил бы себе выдавать обычный мусор за драгоценности, — Хонджун надменно поднимает подбородок, смотря на торговца свысока. — Моя гордость не позволила бы мне так нагло обманывать людей.   — Чтоб тебя! Будет ещё сопляк указывать мне, что делать!   Мужчина продолжает свою злостную тираду, пока Сонхва сбито извиняется и пытается утянуть Хонджуна в толпу, подальше от разъярённого незнакомца. Сонхва оглядывается по сторонам, видя, что крики купца привлекают всё больше ненужного внимания, что люди вокруг начинают коситься, а некоторые зеваки даже останавливаются неподалёку, чтобы послушать ругань.   — Не смей извиняться перед этой крысой, — говорит ему Хонджун, не обращая внимания на восклицания со стороны. — Он не достоин твоих извинений.   — Умоляю тебя, пойдём. Нам не нужно чужое внимание, уходим же, — тараторит Сонхва, мечтая оказаться где угодно, но не здесь.   — Твоё лицо, — вдруг кричит мужчина. — Я его знаю!   Душа уходит в пятки Хонджуна, когда он слышит эти слова. Обычное желание утереть нос шарлатану оборачивается для него катастрофой. По его собственной глупости, по желанию кому-то что-то доказать происходит это:  — Стража! Позовите стражу, эти люди украли у меня товар!  — Что? — глаза Сонхва распахиваются от шока. — Украли? Да как Вы…  — Стражу сюда живо, схватите этих воришек!   Хонджун реагирует быстрее, чем это делает Сонхва. Услышав неподалёку топот, капитан натягивает на лицо платок, надевает свою треуголку на Сонхва и хватает его за руку так крепко, что тот почти взвизгивает.   — Бежим скорее.   — Но…  — Скорее!  Они бегут так быстро, насколько могут. Выросшая словно из теней домов стража гонится за ними, кричит им вслед, призывая остановиться и сдаться добровольно. Они петляют между людьми, задевают их плечами и руками, стараясь затеряться в толпе, избавиться от погони. Полные горожан улицы города впервые кажутся Сонхва запутанными лабиринтами, пока он позволяет уводить себя всё дальше. Сердце стучит в самом горле, грозясь выпрыгнуть наружу от страха. Дыхание сбивается, горло дерёт от бега, а ноги просят пощады, но каждый раз, когда Хонджун чувствует, что Сонхва начинает сбавлять темп, он лишь сильнее сжимает его руку, ныряя в очередной проход между домов.   Им приходится убегать всё дальше от оживлённых улиц, молясь, чтобы стражники были достаточно пьяны и сыты, чтобы отстать. Глазами всю дорогу Хонджун ищет подходящее место, чтобы укрыться, и спустя некоторое время наконец находит его — тёмный сквозной переулок, скрытый от чужих глаз бочками и телегами, просится стать их безопасным пристанищем. Хонджун ловко перепрыгивает препятствия и тянет за собой Сонхва, наконец, выдыхая. Отдалённый топот и возгласы стражников всё ещё слышны, но тут они их навряд ли найдут.   Сонхва сгибается пополам, пытаясь восстановить сбившееся дыхание, пока Хонджун продолжает вслушиваться в звуки вокруг. Эта улица кажется тише остальных, и Хонджун мысленно благодарит судьбу за то, что центр столицы был переполнен достаточно для того, чтобы блюстители закона оставили лошадей в стойлах. Уйти от конницы было бы намного проблематичней.   Лёгкие жжёт от недостатка кислорода, адреналин шумит в ушах волнами, грудина колет от зашедшего страхом сердца. Хонджун кладёт ладонь на лопатки Сонхва, поглаживая его спину.   — Прости, я виноват в этом. Я подверг тебя опасности.   — И часто ты так, — слова Сонхва сбитые и шершавые от пересушенного погоней горла, — влипаешь в неприятности, а потом сбегаешь?  Хонджун недоумённо замирает, смотря на навалившегося спиной на стену Сонхва. Его покрасневшие губы распахнуты, пот заманчиво блестит на длинной шее, а треуголка съехала ему на глаза. Хонджун болезненно сглатывает от вида такого Сонхва — взъерошенный, задыхающийся, с его капитанской шляпой на голове. На языке вертится странная, почти бредовая мысль, которую Хонджун, почему-то, озвучивает:  — Тебе бы очень пошло быть пиратом.   — Не пытайся подлизаться, — Сонхва улыбается, и его улыбка выглядит такой озорной, что Хонджун невольно вторит ей.   — Я говорю чистую правду, капитан, — Хонджун смеётся, склоняясь в притворном реверансе.   Когда он поднимает голову, Сонхва уже стоит вплотную, нависая над ним. Он действительно выглядит нереально. Сонхва — драгоценность, которую Хонджун должен забрать с собой.   То ли адреналин бурлит в венах, то ли от недостатка кислорода в лёгких они оба забывают о страже, о погоне, о том, что где-то там на улицах города их всё ещё ищут. Хонджун целует его крепко и сильно, сжимает в руках тело Сонхва, безмолвно обещая больше никогда его не выпускать. Каменная стена дома впивается в спину Сонхва, когда настоящий капитан ловит его в ловушку своих губ. Поцелуй выходит агрессивным, почти болезненным, но отстраниться ни один из них не может — они тонут в этой любви, задыхаются, тоскуют друг по другу даже тогда, когда стоят в объятиях в тёмном переулке столицы. Хонджун сжимает его талию руками, Сонхва расцеловывает его лицо, гладя плечи.   В голове Хонджуна всё больше оседает мысль просто украсть Сонхва, чтобы целовать его каждый раз, когда ему вздумается. Сердце Сонхва в очередной раз горько плачет, умоляя своего хозяина никогда не расставаться со своим капитаном.   — Стражник узнал меня, — Сонхва выбегает из задней двери таверны, тут же падая в руки Хонджуна.   Хонджун пообещал встретить его после работы, но не ожидал, что Сонхва выбежит так быстро. Сонхва оглядывается по сторонам, боясь, что стражник позовёт своих и прикажет схватить его или, того хуже, свободолюбивого Хонджуна, ждущего его снаружи. Вцепившись в руку капитана, он тянет его по улицам города к своему дому, постоянно оборачиваясь и вслушиваясь в каждый шорох вокруг.   — Ты уверен? Может, тебе просто показалось? — пытается успокоить его Хонджун, следуя за Сонхва по пятам.   Как только после погони они успокоились и нацеловались в переулке, на смену адреналину пришёл страх. Сонхва всю дорогу до дома, а потом и до таверны говорил о том, что их обязательно найдут. Хонджун всячески утешал его, стараясь приласкать бурю в его душе. Много раз капитан сказал, что Сонхва точно ничего не будет — кто в здравом уме будет искать их в такой толпе большого города за обычные серьги?   — Он точно узнал меня, — Сонхва упрямо качает головой. Его голос дрожит. — Я слышал, как люди шептались. Тот торговец оказался очень богатым и злопамятным человеком. Он не успокоится, пока не найдёт нас.   Стыд и вина захлёстывают Хонджуна с головой. Ему вдруг становится дурно от того, что он наделал. Своим длинным языком он накликал беду на свою любовь, хотя клялся всегда оберегать Сонхва любыми способами, чего бы ему это не стоило.   — Мне ужасно жаль, Сонхва. Прости меня.  — Не извиняйся, это не твоя вина, — Сонхва останавливается и берёт лицо Хонджуна в свои руки. Он гладит его скулы, очерчивает пальцами губы, любуется его чертами, словно пытается запомнить. — Но тебе нужно уходить.   — Что? — сипит Хонджун. Его голос теряется на фоне ночного ветра.   Сонхва смотрит на него полными слёз глазами. Он поджимает дрожащие губы и не перестаёт нежно гладить его лицо руками. Невозможная ласка, душащая любовь, с которой Сонхва относится к пирату, к преступнику, сбивает с ног.   — Уплывайте завтра. Тебе лучше не светиться здесь.   — Я никуда не уеду, — твёрдо говорит Хонджун. Всё его нутро дрожит от страха, что ему придётся оставить Сонхва здесь совсем одного, и одному Богу известно, что может случиться.   — Уедешь, — Сонхва качает головой, слеза срывается по его щеке. — Бери ребят и уезжайте на рассвете, пока не станет поздно.   — Сонхва, я уверен…  — Я не хочу рисковать твоей жизнью, — перебивает его Сонхва. — Прошу, уезжай.   Они замолкают. Улица пустынна, лишь далёкие голоса людей дают понять, что город всё ещё жив. Однако Хонджун медленно умирает на брусчатке, истекая кровью от осознания, что ему снова придётся оставить Сонхва. Он снова должен покинуть свою звезду, оставить своё сокровище здесь, далеко от себя и своего взора. Одна мысль о долгой разлуке заставляет что-то внутри болезненно ломаться.   — Я не уеду без тебя.   — Ты должен уехать, — блестящие слёзы горечи сверкают в свете масляных фонарей. Хонджуну ненавистна мысль о том, что он заставляет Сонхва грустить. — Тебе нужно уехать, Хонджун, пойми же.   — А как же ты? Что ты будешь делать, если стража придёт за тобой? — Хонджун утирает влажный бисер с любимого лица, не позволяя себе разрыдаться вслед за Сонхва.   — Я что-нибудь придумаю, — Сонхва вновь озирается по сторонам. — Я не могу уехать, ты же знаешь…  — А что про маму с сестрой? — срывается Хонджун. Он ощущает себя раненным зверем, бьющимся в клетке от отчаяния. — Как ты взглянешь им в глаза, если тебя скрутят на пороге дома? Как оправдаешься перед ними? Ты подумал о том, как больно им будет?   — Я не… — Сонхва сглатывает, смотря на Хонджуна испуганными глазами. — Нет, я не думал об этом.   Их голоса стихают. Они молчат, глядя друг другу в глаза. Луна становится тихим свидетелем их страданий. Далёкое море поёт им о своей печали, мягкими волнами вмешиваясь в их разговор. Хонджун прикрывает веки. Видимо, такой важный разговор, до которого он так и не смог дойти, находит его сам.   — Сбеги со мной. Сонхва, прошу, не заставляй меня снова проживать это. Я знаю, что ты сам хочешь увидеть мир, что ты хочешь быть рядом со мной, — вдруг взмаливается Хонджун, сжимая в своих руках ладони Сонхва. — Я не смогу спокойно уехать, зная, что тебе грозит опасность, а я не могу защитить тебя. Сбеги со мной.   — О чём ты говоришь, Хонджун? — слёзы вмиг перестают катиться из его глаз, всё тело парализует шоком. — Я не могу сбежать. У меня есть обязанности, я должен остаться здесь.   — Ты не принц, чтобы быть кому-то должным, — Хонджун гладит его пальцы. — Живым и свободным ты принесёшь своей семье намного больше пользы, нежели гниющим в тюрьме.   Сонхва хочет возразить, но ему нечем. Карты на его руках проигрышные заведомо, он не сможет отыграться. По словам людей в таверне тот купец был действительно знатным и почитаемым при дворе человеком. И даже несмотря на то, что Сонхва действительно не крал те серьги, шанс оказаться за решёткой был слишком велик. Даже если он сможет доказать, что он не был вором, одно останется неизменным — Сонхва был связан с пиратом, любил преступника и не сказал никому о том, что в столицу регулярно приезжает тот, кого стража пытается поймать уже долгое время.   Сонхва сам преступник только из-за своей любви к Хонджуну.   Слова капитана звучат логично. Действительно, если он будет на свободе, если будет жив и цел, его мать с сестрой будут только рады. Они доверяли Хонджуну, они знали, как тяжело Сонхва переживал каждый день в разлуке. Его мать была уважаемым в городе лекарем, никто не посмел бы обидеть её или её дочь. Оставаться в её доме дальше будет означать риски для всех троих. Если Сонхва посадят, если разоблачат его любовную связь с пиратом, это будет полным позором для всей семьи. Мать потеряет клиентов, потеряет авторитет, потеряет всё. Сонхва не может так рисковать. Он не может разрушить жизнь людей, что были к нему так добры, хотя он не был им родным.   — Я должен помогать семье деньгами, — шепчет Сонхва.   — Они будут жить безбедно, я клянусь своей головой, — решительно говорит Хонджун. — Ты сможешь передавать им часть денег с письмами.   — Я ничего не умею, чтобы сбегать.   — Я научу тебя всему. Я научу тебя держать меч, научу собирать парус и прокладывать маршрут, — Хонджун подходит ближе, касаясь губами дрожащих рук Сонхва. — Ты талантливый лекарь. Твои знания и умения нам бы очень пригодились, Сонхва. Каждое сражение все вспоминают тебя и жалуются, что будь на корабле ты, Юнхо не приходилось бы латать их раны кое-как.   — Я боюсь моря, Хонджун, — последний аргумент против этой глупой затеи вырывается из влажных от слёз губ.   Против этих слов Хонджуну нечего ставить. Это было главным камнем преткновения, главным препятствием между ними и их счастливой жизнью рука об руку. Хонджун сглатывает, смотря в полные ужаса глаза Сонхва. Он не сомневается, что Сонхва боится. Хонджун всегда верил этому страху, всегда знал и понимал, какую боль море подарило совсем маленькому ребёнку. Хонджуну всегда было безумно жаль Сонхва, но он не переставал мечтать о том, чтобы забрать его с собой, показать ему мир, подарить ему свою любовь не только в редкие встречи, а вживую каждые день и ночь. Раньше это желание было эгоистичным и алчным, однако сейчас оно вдруг обрело необходимость — защитить Сонхва, когда тот рядом, будет намного проще, нежели на расстоянии. Если Сонхва останется, что сможет сделать Хонджун в случае опасности? Пришлёт письмо с угрозами и просьбой стражу подождать пару месяцев, пока он прибудет в столицу, чтобы спасти Сонхва?   Хонджун ничего не сможет сделать, пока Сонхва не будет рядом. Он не сможет жить без него.   — Я научу тебя плавать.  — Я не полезу в воду добровольно.   — Я буду рядом. Я научу тебя не бояться моря, если ты пообещаешь уйти со мной.   Тысячи мыслей проносятся в голове Сонхва с такой скоростью, что он ощущает себя в эпицентре бури. В своём теле он судья и преступник одновременно. Посаженный в тюрьму страхов, вскормленный испугом, связанный по рукам мнимым чувством обязанности окружающим за свою жизнь. Сонхва рос с мыслями о том, что к морю приближаться — опасно. Что его сытая жизнь и любовь приёмных родителей — подарок, за который он будет должен им всю жизнь. Что всё его существование — воля случая, совпадение, ошибка судьбы.   Однако Хонджун всё чаще толкал его к тем размышлениям, до которых он никогда бы не дошёл сам. С ним рядом Сонхва думал о том, что море не просто страшное — оно страшно красивое, завораживающее. Что любовь его родителей — подаренный безвозмездно подарок. Что его существование — чудо, за которое надо благодарить всех существующих богов. Хонджун любил его так сильно, восхвалял в своих письмах так нежно, целовал так осторожно, что Сонхва хотелось отпустить все страхи, скинуть с себя тяжёлые кандалы ужаса. Ему хотелось смотреть в лицо риску смело, без оглядки назад.   — Обещай мне, что не отпустишь меня.   Улица вдруг светится так ярко, что Хонджуну приходится прикрыть глаза. Внутри его тела сады увядающих от тоски цветов распускаются, сердце начинает биться ровно и сильно. Все запахи, все звуки мира бьют его нутро, пока Хонджун не может поверить своему счастью — Сонхва согласился. Он поверил ему, он сделал первый шаг навстречу, и Хонджун не имел права предать это доверие. Подхватив Сонхва на руки, он кружит его на пустынной дороге столицы, прижимая его к своей груди. Восторг, счастье, любовь. Всё это бьётся под рёбрами, расползается по венам, греет душу капитана, который уже и не надеялся услышать положительный ответ.   Сонхва согласился взглянуть в лицо своему страху, пока Хонджун будет сжимать его руку. И Хонджун обещает никогда не выпускать его ладонь из своей.   — Я обещаю, что буду рядом. Всегда. Когда ты только этого пожелаешь.   На рассвете следующего дня они снова встречаются около дома Сонхва. Тот необычайно молчалив, а под его глазами залегает тень усталости. Сколько бы Хонджун не говорил, что ему надо выспаться, Сонхва всё равно не смог сомкнуть глаз. Летнее утро отдаёт остатками ночной прохлады, поэтому Хонджун покрепче сжимает в руке заледеневшую ладонь Сонхва. Он ничего не говорит, ибо слова сейчас излишни. Он не сможет успокоить Сонхва лишь своими речами — легче показать всё на деле.   Сперва они и вправду идут молча, пока Сонхва опасливо косится на ведущие к причалу улицы, за которыми уже виднеется синева моря. Но когда Хонджун специально пропускает очередную дорогу вниз, уводя его всё выше, голова Сонхва наполняется непониманием.   — Мы не пойдём на пляж?   — Нет.   Хонджун выглядывает из-за очередного угла, осматриваясь в поисках стражи. Однако судьба сегодня благосклонна, поэтому за это утро на улицах они не встретили ни одной живой души кроме двух спящих на сене кошек.   — Сегодня волны большие, — объясняет Хонджун, — учиться плавать в такую погоду плохая идея.   Сонхва нервно кусает губы от осознания, какое море непредсказуемое. Оно дышит по своим правилам, в один момент лаская борты корабля своим штилем, а в следующий уже пытаясь потопить моряков в своей пучине.   — И куда же мы? Будешь учить меня в фонтане на главной площади? — Сонхва смеётся, стараясь спасти разговор напускным весельем.   Повернувшись, Хонджун улыбается. Его улыбка добрая и снисходительная, он успокаивает Сонхва одним взглядом понимающих глаз. Он знает, что Сонхва боится, но награждает его кротким поцелуем в щёку за смелость.   — Мы идём в одно место. Тебе обязательно понравится.   — Разве есть тут ещё места, которых я не знаю? — размышляет вслух Сонхва, думая, что ребёнком облазил с сестрой и отцом все скалы и поля в поисках трав для лекарств и мазей.   — Ох, поверь мне, туда ты точно не заглядывал.   И Хонджун оказывается в очередной раз прав.   Им требуется больше получаса на путь от их места на утёсе. Они идут всё дальше, вдоль крутого каменистого обрыва. Не переставая коситься вниз на бушующие внизу волны, Сонхва продолжает следовать за смело идущим вперёд Хонджуном. Сонхва кажется, что обрыв никогда не закончится, и никакого секретного места на самом деле нет, но у одинокого дерева почти на самом краю земли вдруг оказывается дорога. Узкая тропинка вниз почти заросла травой и полевыми цветами — редко кто уходил так далеко от города, поэтому тут природа взяла вверх над человеком. Хонджун держит его за руку всю дорогу, помогая сохранять равновесие и не скользить ногами по покрытым свежей росой растениям.   Чем ближе оказывается море, тем больше страх накрывает тело Сонхва. Хонджун чувствует это, поэтому старается отвлечь его своими разговорами.   — Я нашёл это место ещё много лет назад, но не решался отвести тебя сюда, — он забирается на большой камень, а после помогает Сонхва. — За все годы я ни разу не видел тут людей, но оно и не удивительно. Если попытаться пройти сюда с пляжа, то ничего не выйдет, там скалы.   — Неужели тут совсем никого не было? — удивляется Сонхва, перекрикивая шум волн. Море оказывается совсем рядом, однако ряды валунов и скал не пропускают воду ближе к пляжу.   — Совсем, — кивает Хонджун. — Сюда нелегко добраться, поэтому никто не знает, какая красота здесь есть.   К моменту, когда они перебираются уже через десятый по счёту камень, Сонхва устаёт и совершенно забывает про свои мысли. В голове блаженная тишина мешается с шелестом неспокойных волн, а физическая усталость помогает не думать.   Однако совсем скоро Хонджун останавливается, указывая на дыру в скалах.  — Мы пришли.   Удивительно, что такое место действительно осталось нетронутым руками людей. Словно созданная гигантами из легенд пустота в скалах ведёт в невиданной красоты пещеру.   — Что это? — заворожённо вздыхает Сонхва, следуя по камням за Хонджуном.   — Это грот, — он помогает Сонхва сойти с валунов на мягкий белый песок. — Ты никогда не видел такого?   Конечно не видел. Сонхва был так близко к морю один единственный раз и поклялся себе никогда больше не ступать в его воды.   Но вот он здесь с Хонджуном.   Вход в грот подобен тайному порталу, скрытому самой природой от глаз людей. Стоит сделать шаг внутрь — и шум моря начинает долетать до них словно через мягкую перину, словно весь мир выжидающе подобрался от красоты этого места. Сквозь вход внутрь затекает вода, образовывая в центре настоящее солёное озеро и оно оказывается спокойным, словно ничто в мире его не тревожит. Пока там волны сталкиваются с утёсами, выбрасывают на берег тину и свою пену, вода здесь сохраняет свой штиль. Сонхва готов поклясться, что море здесь настолько спокойное, что он видит ровное дно — протяни руку и тут же достанешь песка.   Воздух здесь влажный и тягучий. Морская соль витает в воздухе, где-то в глубине слышно эхо капель воды, что трудятся над созданием новых сводов, которые смогут увидеть люди только через долгие столетия. Но Сонхва рад быть тем, кто застал новое начало.   Свет здесь играет иначе. Лучи утреннего солнца пробиваются сквозь расщелину на потолке. Солнечные зайчики преломляются, играют с сильными каменными стенами, подсвечивая узоры, созданные природой. В тихой воде под ногами, неподвижной и светлой, как настоящее стекло, рождаются двойники этих сияний — мерцающие, неровные прожилки солнца.  Сонхва слышит собственное сердцебиение в ушах от того, насколько здесь красиво. Ему, не выходящему за пределы города, впервые удаётся увидеть такое чудо своими глазами. А сколько же таких чудес там, за горизонтом?  Сколько ещё мест, чья красота покажется сказкой наяву, покажет ему Хонджун?   — Тебе нравится? — Хонджун подводит его ближе к воде, с надеждой смотря в светящееся восхищением лицо Сонхва.   — У меня нет слов, чтобы описать это, — Сонхва не может перестать любоваться, осматривая грот. — Спасибо тебе. Но теперь будет жаль уезжать отсюда, зная, что здесь такая красота.   Эти слова не звучат грустно. Сонхва всё больше свыкается с мыслью, что скоро они уедут.   — В мире много мест красивее этого. Я покажу тебе их все, — Хонджун мягко целует его в губы, а после отстраняется. — Но сперва тебе нужно научиться любить воду.   Сонхва вспоминает, для чего они пришли сюда, и липкий страх снова окутывает всё его тело. Хонджун медленно снимает свою одежду, откидывая ту на мягкий песок, к которому не прикасались люди. Он неотрывно смотрит на Сонхва, ожидая, пока тот начнёт раздеваться сам, но тот всё мнётся, смотря даже на спокойную воду с ужасом. Красота моря была несомненной — Сонхва находил прекрасное даже там, где его не видели другие. Однако стеклянная гладь всегда была его главным ночным кошмаром, и просто стоять так близко к тому, к чему пообещал не прикасаться, уже было невыносимо. Что же будет, когда вода окутает всё его тело?  — Сонхва, не бойся, — Хонджун проводит ладонями по его рукам вверх до плеч, слегка сжимая те, чтобы привести Сонхва в чувства. — Я буду тебя держать. Здесь не очень глубоко, я проверял.   — Я утону, — шепчет Сонхва, но усилием воли заставляет себя начать расстёгивать рубашку. — Я обязательно испугаюсь, наглотаюсь воды и утону.   — Прикуси язык, — Хонджун смеётся, медленно заходя в воду. — Я же пообещал, что буду рядом и не дам тебе утонуть.   Сонхва складывает дрожащими руками рубашку, откладывая её на камни к одежде Хонджуна. Он остаётся в одних штанах, смотря на стоящего по щиколотку в воде капитана. От его ног по воде бежит рябь, рисуя круги на маленьком кусочке моря. Сонхва набирает в грудь побольше воздуха, уговаривая себя не бояться. Солнце всё больше вступает в свои права, больше лучей света проникает сквозь каменный потолок — они падают на стены, на воду, на тело Хонджуна, тянущего к нему руки. В глазах пирата светится веселье и искренняя гордость. Хонджун и вправду гордится смелостью Сонхва.   — Ты веришь мне, драгоценный?  Щёки вспыхивают румянцем от столь ласкового прозвища, которым Хонджун окрестил его ещё долгие годы назад.   — Верю, — Сонхва вкладывает ладони в его руки, позволяя вести себя дальше в воду.   Хонджун тянет его за собой медленно, никуда не торопясь. Позволяет заходить в воду мелкими шажками, смотреть вниз, выходить на берег, чтобы перевести дыхание. Ласковая прохладная вода щекочет голые ступни, когда Сонхва медленно заходит во владения моря.  Он заходит в воду с задержанным дыханием. Его штаны постепенно намокают, становясь тяжёлыми, но Сонхва продолжает идти за Хонджуном. Когда вода достигает колен, ему приходится закрыть глаза, чтобы подышать. Сонхва вдруг становится стыдно, что Хонджун, капитан пиратов, разыскиваемый преступник и убийца сейчас возится с ним, как с маленьким ребёнком.   — Прости, что я такой.   — Какой? — Хонджун удивлено выгибает бровь, продолжая пятиться назад. Море доходит ему уже до середины бедра. — Такой отважный и прекрасный?  — Нет же, — цыкает Сонхва, вновь чувствуя, как румянец жжёт его щёки. — Такой трусливый и глупый.   — Я не вижу в тебе трусости и глупости.   — Умные люди не боятся моря.   — Умные люди знают, что море может быть опасным, поэтому они стараются подготовиться к непредвиденным ситуациям и учатся плавать, — улыбается Хонджун, покрепче сжимая ладони Сонхва. — Поэтому я вижу перед собой только умного и очень смелого человека.   Когда вода начинает доходить Сонхва до груди, его начинает мутить. Он просит Хонджуна остановиться, чтобы немного привыкнуть к ощущению невесомости. Море сопротивляется, стремясь оторвать ноги Сонхва от своего дна, однако у него не выходит. Сонхва смотрит вниз — силуэт собственного тела кажется искажённым водной гладью, а у его беспокойных ступней собирается целое мягкое облако песка. Что-то скользит рядом с его ногами под водой и Сонхва испуганно вскрикивает, хватаясь за Хонджуна.   — Что там? Что случилось?   — Там что-то есть, — Сонхва тревожно озирается по сторонам. Вода летит брызгами во все стороны, пока он пытается уйти от чего-то, лизнувшего его по щиколоткам.   — Я посмотрю, не дёргайся.   Сонхва не успевает ответить Хонджуну, когда тот неожиданно ныряет. Сердце уходит в ноги, а испуганный крик застревает в горле, когда Хонджун с головой погружается под воду. Сонхва прекрасно знает, что Хонджун умеет плавать. Он знает, что для Хонджуна нет ничего, чего бы тот боялся — именно поэтому он связал свою жизнь с таким опасным занятием, как пиратство. Хонджун любил море, обожал его больше всего на свете, однако Сонхва всё равно страшно, что с Хонджуном что-то случится, а он не сможет вытащить его из воды. Не сможет помочь из-за своего глупого страха воды.   В этот момент Сонхва понимает одну простую истину — ужас потерять Хонджуна намного страшнее бескрайних вод.   Он задерживает дыхание и ныряет следом.   Распахнув глаз, он сразу чувствует морскую соль. Она неприятно щиплет, но Сонхва не закрывает веки, судорожно ища Хонджуна вокруг себя. Тот оказывается за его спиной и когда пузыри воздуха рассеиваются, последнее, что видит Сонхва, это удивлённое лицо Хонджуна прямо перед собой. В следующую секунду что-то резко вытягивает его наружу, от чего немного воды попадает в рот, заставляя Сонхва закашляться.   — Что ты творишь? — раздаётся громкий голос Хонджуна, осматривающего его тело со всех сторон. Его руки скользят по телу Сонхва, он стучит его по спине, помогая выплюнуть остатки морской воды. — Кто так ныряет, не умея плавать?   — Я испугался, извини, — Сонхва трёт глаза, стараясь прогнать неприятное щиплющее чувство.   — Чего испугался?   — Что с тобой что-то случится, — смущённо бормочет Сонхва. — Вдруг ты бы поранился или там была большая ядовитая рыба, а может, вообще акула…  Хонджун недоумённо достаёт из воды что-то длинное и зелёное, и Сонхва вмиг становится ещё стыднее.   — Это просто водоросль, — хохочет Хонджун, отбрасывая зелёный пучок подальше. Он обнимает Сонхва, стискивая его в своих руках. — Здесь нет акул, не бойся.   Позор душит Сонхва, пока он недовольно пыхтит в голое плечо Хонджуна. На его горячей коже блестит вода, и Сонхва смотрит на это, как заворожённый — если бы он умел рисовать, то обязательно бы запечатлел этот вид на холсте.   — Мне приятно, что ты переживаешь за меня, — шепчет Хонджун и целует его в висок. — Но больше так не делай, ты мог захлебнуться.   До них двоих доходит смысл произошедшего слишком поздно. Они одновременно отстраняются, смотрят глаза в глаза, продолжая сжимать друг друга в объятиях.   — Ты нырнул сам.   — Да, — неверяще шепчет Сонхва. По мокрым волосам стекает вода, ручейками очерчивая его шею и ключицы. — Я нырнул за тобой.   Сонхва даже не предполагал, что Хонджун может кричать так громко. Его радостный смех отражается эхом от каменных стен грота, шумные волны поют в унисон с его голосом. Капитан крутит Сонхва на руках, расцеловывает его влажное лицо, дарит ему крепкие объятия и хвалит. Он неустанно хвалит и ласково зовёт Сонхва, словно тот и вправду спас его от страшной опасности в воде.   До Сонхва впервые за долгие годы доходит, что он не боится моря — он боится, что вода может отнять самых дорогих ему людей. Хонджун долгие годы пытался донести до него, что случайности действительно происходят и на них не может повлиять ни одна рука человека. Что в жизнях людей случается разное, главное смело продолжать идти дальше. Однако Сонхва всегда упрямился и говорил, что лучше держаться от моря как можно дальше, чтобы тёмное дно никогда не утянуло к себе. Что океан — водное поле ужаса и опасности, что только и ждёт момента потопить путников в своих волнах.   Он думал, что боялся моря. А оказалось, что он просто боялся потерять в нём Хонджуна.   И теперь, когда Сонхва понял это, мысль о том, чтобы уплыть с капитаном навсегда, не казалась страшной — она казалась самым сладким спасением от тоски и отчаяния.   — Ты научишься плавать лучше всех в команде, обещаю! — озорной голос Хонджуна звенит прямо в ушах Сонхва, вызывая на его лице улыбку. — Русалки отгрызут себе хвосты, если увидят тебя!  — А они и правда существуют? — заговорщически шепчет Сонхва. Он слышал множество легенд, читал кучу книг, но никогда не видел их вживую.   — Не знаю, — Хонджун пожимает плечами. — Почему бы нам не узнать вместе?  Влажный силуэт Хонджуна сверкает на пробивающемся сквозь отверстие над головой солнце. Острая улыбка любимых губ манит, украшения в ушах задорно блестят. Его капитан, его личный свет сияет так ярко, что Сонхва не может удержаться — летит на него, как мотылёк на огонь. И Сонхва не страшно, если в конце он и вправду сгорит. Сгореть в руках Хонджуна кажется благословением, которого так ждал Сонхва всю свою жизнь.   Они целуют друг друга нежно и аккуратно. Вода продолжает обнимать их тела, неустанно толкая их друг другу, сжимая их тела вместе. Губы Сонхва влажные, солёные от моря, но Хонджун влюбляется заново в знакомый вкус на самой прекрасной на всём свете улыбке. В море тело кажется лёгким, невесомым — Сонхва смело обнимает Хонджуна руками и ногами, гладит его плечи, заставляет задыхаться от любви. Под напором восторженности от мыслей о том, что вскоре они отчалят и больше никогда не расстанутся, их поцелуи становятся жарче, сильнее. Хонджун прикусывает кончик языка Сонхва, позволяет ему сжимать свои влажные волосы, разрешает делать с собой всё, что пожелает его звезда. Контраст водной прохлады и их горячей кожи кружит голову. Хонджун не может поверить в происходящее — его любовь в его руках, сжимает его всеми конечностями в море, и собственное счастье кажется сладким сном. Капитан умоляет богов не давать ему просыпаться, если всё это действительно нереально.   Но всё это, — мокрый и солёный Сонхва, кусачие поцелуи, нежный шёпот, — оказывается реальностью. Реальностью Хонджуна, которую он ждал так долго.   Сонхва седлает его бёдра, когда Хонджун падает спиной на тёплый песок. Его не заботят впившиеся в спину камушки, не волнует лёгкий зуд на коже от щекотки пляжа. Прикосновения Сонхва забирают себе всю его концентрацию, оставляя в голове лишь блаженный шорох волн, смешанный с прелестными звуками, по которым Хонджун так отчаянно скучал. Вид Сонхва на нём приобретает божественный вид — пират готов поклясться, что даже самые талантливые скульпторы мира не смогли бы повторить этот дивный образ возвышающегося над ним чуда.   Голос Сонхва спокойный и нежный, однако эхо грота заставляет его звучат сильнее, отскакивая от стен и впиваясь во всё тело Хонджуна иголками. Дрожь накатывает на всё его тело от нежных рук, что гладят каждый уголок его кожи. Он гладит бока Сонхва, отвечает на его отчаянные поцелуи, вылизывает его шею. Хонджун тихо любуется им. Чёрные волосы собираются влажными завитками на шее, капли воды мерцают на бронзе его кожи бисером, а покрасневшие от соли глаза смотрят так пронзительно, что Хонджун уверен, что Сонхва не от мира сего. Он — манящая сирена, губящая моряков своими сладкими песнями и магическими образами.   Долго предаваться ласкам не получается — желание сжигает их обоих изнутри. Они сами не знают, как им удалось продержаться так долго, однако забивать свои мысли ненужными вопросами было ни к чему.   — У тебя есть масло? — горячо выдыхает Сонхва в ухо Хонджуна, прикусывая золотую серьгу в мочке.   Хонджун вздрагивает, сильнее сжимая пальцами мягкую талию Сонхва. Всё тело отвечает сладкому, нетерпеливому голосу его драгоценности.   — Нет, — Хонджун разочарованно вздыхает. — Я даже не думал заниматься с тобой этим на пляже.   Реакция Сонхва на эти слова заставляет сердце Хонджуна сделать кульбит.   — Вот как, — хмыкает Сонхва. Уголки его губ приподняты, а дыхание свистящее, неровное. — Как недальновидно с Вашей стороны, капитан.   Хонджуну становится невыносимо горячо от такого тона Сонхва. Было что-то страшно красивое, возбуждающее в том, когда именно Сонхва звал его капитаном. Он делал это крайне редко, но каждый такой раз Хонджун ощущал, что всё его тело тягуче плавится. Страшно было даже подумать, что вскоре на корабле Хонджуну придётся слышать свой титул этим сладким голосом каждый день. Чистый, скромный Сонхва имел в себе эту жгучую сторону, с которой даже Хонджун не мог совладать. Соблазнительный, греховно прекрасный Сонхва, берущий всё в свои руки и заставляющий самого капитана пиратов дрожать под своими руками. Его драгоценность, его звезда, его любовь.   Они остаются без какой-либо одежды слишком скоро. Колени Сонхва, утопающие в песке, краснеют. К локтям лежащего на пляже Хонджуна липнут песчинки и ракушки, украшая его кожу. Масла не оказывается ни у одного из них, поэтому им приходится выкручиваться, как могут. Хонджун сбито обещает Сонхва принести свои извинения за такую оплошность в капитанской каюте, и такой расклад устраивает их обоих. Скользнув по бёдрам выше, Сонхва выравнивается с членом Хонджуна, сжимая оба пальцами. Низкий стон рвётся из его рта, когда он медленно скользит ладонью вверх и вниз. Влаги катастрофически не хватает, поэтому ему приходится сплюнуть на руку, чтобы трение не было таким неприятным. Хонджун запрокидывает голову назад, и Сонхва спешит оставить свои укусы на дёрнувшемся кадыке.   Они стонут в унисон, пальцы на ногах Хонджуна легко поджимаются каждый раз, когда море робко касается их. Бёдра Сонхва красиво напрягаются каждый раз, стоит ему сосредоточенно скользнуть влажной ладонью по головкам их членов. Хонджун не может насытиться Сонхва, не может наслушаться его дивным голосом. Не может насмотреться на прекрасный образ, принадлежащий только ему. Хонджун хочет, чтобы Сонхва принадлежал только ему. Хочет быть рядом, протягивать ему руку помощи, утешать в моменты боли, целовать от искренней радости. Хонджун положит весь мир к ногам Сонхва, только бы он был рядом.   Сонхва дрожит от удовольствия, и Хонджуну приходится помочь ему не сбиваться с ритма. Он кладёт свою ладонь поверх его и сжимает, заставляя Сонхва беспомощно вскрикнуть.   — Ты так истосковался по мне, мой милый? — нетвёрдым языком выговаривает Хонджун. Он сам слишком близок к краю, чтобы сохранять спокойствие. — Или за долгие месяцы нашей разлуки ты стал столь чувствительным?   — Ах, Хонджун, молчи, — бормочет Сонхва в ответ, слизывая пот над верхней губой. — Не останавливайся, молю тебя, не останавливайся.   И пират готов исполнить любую просьбу, потакать любой мольбе своей драгоценности.   Он управляет безвольной рукой Сонхва, увеличивая ритм, толкается бёдрами в их сцепленные пальцы, стонет в тон голосу Сонхва. В его руках тот дрожит и распадается на осколки, дрожит и требует больше, соединяет их губы и стонет прямо в рот, утопая в своей любви без возможности выбраться. Они достигают своего пика почти одновременно, одаривая друг друга искренними словами любви и обещаниями никогда больше не расставаться.  Немного погодя, лёжа на песке грота, они говорят о жизни и о море.   — Тебе никогда не хотелось стабильности в своей жизни?   — Разве моя жизнь так нестабильна? — выгибает бровь Хонджун, не ожидая такого вопроса.   — Ну, — мямлит Сонхва, пытаясь подобрать слова. — Знать, что будет завтра. Не рисковать жизнью. Осесть в своём доме и жить там до глубокой старости.   Хонджун ненадолго задумывается, не отвечая. Он изучает взглядом каменные своды, следит за влажными расщелинами скал.   — И какая в этом радость, если там — весь мир, который ждёт меня? — даже сейчас в его голосе чувствуется жажда приключений. — Я не хочу знать, что будет завтра. Хочу жить сегодняшним днём, хочу этого риска и неизвестности в море, я никогда не любил сушу.   — Но ты же приезжал ко мне.  — Ты был единственным, что держало меня на земле.   Сонхва прикусывает губу от всколыхнувшего его нутро удовольствия. Хонджун любил его так жарко, что готов был находиться там, где ему не рады. И это всё только ради него.   — А что насчёт волн? — расспрашивает дальше Сонхва. — Ты никогда их не боялся?  Хонджун улыбается, перебирая пальцами влажные волосы лежащего на его груди Сонхва.   — Боялся, конечно. Они порой сильные и такие высокие, что сердце замирает. Тогда любой испугается за свою жизнь.   — И что же тогда делать?   Пожав плечами, Хонджун отвечает:  — Рассекать их. Не показывать морю, что оно может тебя напугать.   — А ветер? — Сонхва поднимает голову, смотря Хонджуну прямо в глаза. — Моряки в таверне рассказывали, что у них бывало от силы ветра паруса рвались! Отрывались от тросов, словно тряпки.   Засмеявшись, Хонджун целует его в губы. Осторожно, тихо — обещает, что Сонхва с ним нечего бояться.   — И такое тоже случалось. Надо уметь ловить его потоки, а там и корабль полетит, как птица.   Сонхва задумывается, что ещё ему нужно спросить и узнать, но ничего не идёт в голову. Он смотрит на успокоившееся море, видит вдалеке голодных чаек и причудливую дорожку отражающегося от воды солнца.   — Я научу тебя всему, что знаю сам, — Хонджун поднимается с песка и вновь заходит в воду. По его коже бегут мурашки от прохлады, однако знакомое ощущение влажной невесомости дарит его душе лишь покой. — И сперва я научу тебя плавать.   Сонхва возвращается домой уже поздним вечером. Из-за стражи вход в таверну был ему закрыт, поэтому весь день они с Хонджуном проводят в гроте только вдвоём. Мать давно спит, оставив на столе ужин для него, но Сонхва проходит мимо, направляясь в комнату к сестре.   — Привет, — шепчет Сонхва пересохшими от долгого нахождения в море губами.  — Привет, — отвечает девушка, улыбаясь. Она откладывает книгу в сторону, обращая всё внимание на старшего брата. — Ты был с Хонджуном?   — Да, — смущённо отвечает Сонхва, а после кладёт на её кровать целую стопку книг. — Он просил передать тебе это.   Девушка восхищённо хлопает в ладоши, рассматривая каждую из них. Чудесные переплёты, твёрдые обложки. Сказки о принцах и принцессах, легенды о невиданных существах, даже новый сборник трав и растений.   — Здесь даже картинки есть! — охает она, рассматривая страницы. — Позови его к нам, ну же! Я хочу поблагодарить его.  — Позову, — Сонхва гладит её голову с убранными в косы волосами. — Не хочешь сегодня поспать со мной? Мне есть, что тебе рассказать.   Они ложатся вместе, как в детстве. Разговаривают за здоровье мамы, обсуждают новые сплетни в городе, вспоминают отца. В тишине тёмной комнаты они говорят обо всём на свете — о лекарствах, о других странах, о людях. В какой-то момент, когда сестра просит рассказать о новых приключениях Хонджуна, Сонхва замолкает. Он отводит влажный взгляд в сторону и молчит, не отвечая на вопросы сестры. Грусть ложится тяжёлым камнем на его душу. Мысли о том, чтобы рассказать о своём отъезде сестре, были лёгкими и далёкими там, в воде пещеры, но на деле всё оказывается намного сложнее.   — Сонхва, что у тебя на душе? Расскажи мне, — девушка садится в кровати, беря руку брата в свою. Она тревожно смотрит ему в лицо, стараясь поймать его взгляд.   Несколько минут Сонхва тратит на то, чтобы собраться с мыслями. Ещё минуту на то, чтобы успокоить подкатывающие к глазам слёзы, грозящиеся пролиться бесконтрольным водопадом из его глаз.   — В конце недели я уеду, — шепчет Сонхва.   — Куда? — сестра вмиг бледнеет от страха.   — Я не знаю, — честно отвечает Сонхва. Он действительно не знает, где находится их конечная точка и существует ли она вообще. — Но в конце недели я уплыву с Хонджуном.   — А как же страх моря?   — Это ещё предстоит уладить, но я почти справился.   Они молчат совсем недолго, пока тишина вдруг не нарушается крепкими объятиями сестры. Она шепчет поздравления, радостно целует его в мокрые от слёз щёки, стискивает с своих руках так крепко, что сперва Сонхва даже пугается такой реакции.   — Я так за тебя рада, Сонхва! — она плачет вместе с ним. — Подумать только — ты увидишь мир. Столько всего попробуешь, столько купишь. Так ещё и будешь со своим любимым.   — Тебе не грустно? — давится своими слезами Сонхва. Пусть она и права, но Сонхва всё ещё трудно принять мысль о том, что ему придётся оставить семью так далеко.   — Конечно грустно, — она шмыгает носом, а после смеётся. — Но я правда рада за тебя. Я всё думала, когда же Хонджун украдёт тебя? И, наконец, дождалась.  — А как же мама? Она будет в ярости.   — Мама будет рада за тебя ещё больше, — девичьи ладони утирают его горячие слёзы. — Мы хотим тебе только самого лучшего. Мама хочет тебе счастья, а счастлив ты будешь только рядом с ним.   И это правда так. Только рядом с Хонджуном Сонхва сможет быть поистине счастлив.   Следующим утром он набирается смелости рассказать всё матери. Женщина много плачет и обнимает его, просит быть аккуратнее, говорит, что будет ждать каждого его письма. На вопросы о том, не злится ли она, что Сонхва бросает их, он получает поварёшкой по голове.   — Как ты можешь так думать? — восклицает она. — Мы растили тебя, чтобы ты жил своей счастливой жизнью. И если твоё место находится на корабле рядом с тем очаровательным пиратом, то так тому и быть.   — Ты правда не думаешь, что я должен остаться?  — Сынок, — вздыхает женщина, садясь на стул напротив Сонхва. — Нам с папой ты должен только одно — быть здоровым и любить свою жизнь. А где и как ты будешь её жить уже не наше дело. Я буду молиться за твоё счастье каждый день, а ты береги себя и никогда нас не забывай.   В последние дни в родной столице Сонхва почти не выходит на улицу. Мысли о том, что его обязательно схватят, всё ещё пожирают его изнутри, однако не они держат его дома. Он помогает матери со всем — чинит в доме полки, рубит дрова на недели вперёд, пополняет заготовки трав. Смешивает лекарства, выдаёт рецепты, по несколько раз рассказывает сестре что и где лежит. Обычно до вечерней работы в таверне Сонхва помогал в аптекарской — зашивал раны людей, бегал за нужными ингредиентами по всему городу, не позволяя матери заниматься всеми этими делами. Он замешивал отвары и помогал людям, когда они приходили и не знали, от чего они хворают.   Теперь все эти обязанности должны были лечь на мать с сестрой, но они лишь подгоняли Сонхва собирать вещи, а не думать о мелочах. Женщина шутила, что это будет пинок для дочери, чтобы та скорее нашла себе возлюбленного, что помогал бы им с хозяйством.   В один из вечеров Хонджун всё же заглядывает к ним на ужин. Он послушно выслушивает все наказания женщины, которая божится, что если он обидит Сонхва, то она найдёт пирата на другом конце света и оторвёт ему голову голыми руками. Сонхва с сестрой смеются, пока Хонджун ответственно и со всей серьёзностью заверяет взволнованную мать, что будет беречь её сына как зеницу ока и никогда не сделает ему больно. Женщина вздыхает и отмахивается — хоть она и доверяет Хонджуну, но её материнское сердце всё ещё болит за любимого сына.   — Я собрала вам лекарства в дорогу, — женщина указывает на таинственный тяжёлый ящик в углу, от перетаскивания которого у Сонхва искры из глаз летели несколькими часами ранее.   — Вам не стоило так стараться, — глаза Хонджуна округляются. — Вы и так столько сделали для нас…  — Я настаиваю, — перебивает его мать, нежно сжимая руку Хонджуна. — Пожалуйста, позови своих ребят завтра, чтобы они забрали всё это на корабль.   — Спасибо Вам большое, — Хонджун благодарно склоняет голову. — Нам это очень пригодится.   В остальном ужин проходит прекрасно — они много вспоминают прошлые визиты пиратской команды и расспрашивают Хонджуна о том, куда они направятся первым делом после того, как отчалят.   Хонджун лукавит, стреляя глазами в сидящего в нетерпении Сонхва, и отвечает, что это секрет. Однако он обещает, что они обязательно отправят им письмо из первого города, в который прибудут.   — Почему ты не рассказал, куда мы едем? — тихо спрашивает Сонхва, когда они поднимаются наверх к жилым комнатам.   Мама Сонхва настояла на том, чтобы Хонджун сегодня переночевал у них — стражников за окном было подозрительно много, поэтому для безопасности их долгожданного гостя за порог не пустили. Хонджун не смел противиться, ибо переспорить эту женщину не смог бы даже дьявол.   — Это секрет, — улыбается Хонджун. Половицы лестницы скрипят под его ногами, а губы украшает загадочная улыбка. — Я хочу сделать тебе сюрприз.   — Ты и так постоянно делаешь мне сюрпризы, — смеётся Сонхва, переплетая их пальцы. — Спасибо тебе, что любишь меня так сильно.   Как только дверь за ними закрывается, Хонджун ловит его губы своими. Лунный свет робко проникает в комнату, освещая их тела своим мягким светом. Комната, в которой Сонхва провёл многие годы своей жизни, пахнет холодом и травами. Ничего в ней не выдаёт, что скоро хозяин покинет её — только скромный сундук с одеждой и книгами подсказывает, что скоро она опустеет навсегда. Хонджуну ничуть не жаль, что Сонхва покидает свой дом. По правде говоря, Сонхва тоже не грустно. Тягучая тоска от осознания скорого расставания с родными краями и его маленькой семьёй всё ещё заставляют слёзы подкатывать к глазам, однако помимо этого больше ничего не тревожит его душу. Ему не терпится отправиться с Хонджуном в захватывающее приключение, длиною в жизнь.   И море больше не пугает его, а шелест волн вызывает в нём лишь солёное предвкушение от встречи с чем-то новым, но неизменно прекрасным.   — Не благодари меня за любовь к тебе, — шепчет Хонджун прямо ему в губы. — Не любить тебя — преступление, на которое не смогла бы решиться даже моя душа.   Они решают отплыть в ночь с субботы на воскресенье. Свадьба принца всё ближе, поэтому скоро огромный королевский корабль должен будет отправиться в далёкую страну, чтобы заключить брачный союз двух государств. От этого стражи на улицах становится всё больше, а иностранных кораблей в порту всё меньше — лучше уехать сейчас, дальше ждать нельзя, иначе они не смогут отплыть без происшествий.   Вся команда тепло принимает новость о том, что Сонхва уходит с ними. Со всех сторон пираты вздыхают, что дожили, наконец, до момента, когда Хонджун решился забрать Сонхва с собой, а Уён позволяет отпустить себе шутку о том, что на корабле в кои-то веке появится настоящий врач со знанием своего дела.   — Руки Юнхо больше подходят для разделки животных туш, — смеётся он, хлопая Сонхва по плечу. — Наконец-то не нужно будет бояться, что от простой царапины тебе по ошибке отрубят ногу.   Все смеются, пока спускаются всё ниже к причалу. Ещё один страх того, что Сонхва не сможет прижиться на корабле, рассеивается в темноте ночи.   На нескольких домах Сонхва с грустью замечает знакомую листовку — портрет Хонджуна с подписью «живым или мёртвым» вновь прибит к стене, а сумма награды приобретает лишние нули. Ком встаёт в горле в тот момент, когда Сонхва замечает рядом вторую листовку — ориентировка с его корявым лицом красуется рядом. Та же подпись, та же сумма. Он быстро срывает эту отвратительную бумажку и пихает её себе в карман, надеясь, что мать не увидит их собственными глазами до того момента, пока сестра не расскажет ей о таком глупом происшествии на рынке. Он специально попросил девушку поговорить с матерью уже после его отъезда, а то она бы обязательно решила его отговорить, подумав, что Сонхва уплывает вынужденно, а не по собственному желанию.   Она бы не поняла, что это недоразумение стало лишь толчком к неизбежному — Сонхва рано или поздно всё равно бы покинул родную столицу ради того, чтобы быть рядом с Хонджуном.   Прощание выходит влажным и грустным. Сонхва сдерживает слёзы только для того, чтобы мать не увидела их и не расплакалась ещё сильнее. Даже его бойкая сестра позволяет себе повиснуть на шее Сонхва и плакать навзрыд, пока Юнхо вежливо не напоминает, что скоро рассвет и им пора уходить.   — Пиши мне! Всегда пиши мне и никогда не забывай, что мы тебя любим! — кричит мать с пирса, пока их корабль удаляется навстречу горизонту.   — Обязательно, — шепчет Сонхва, утирая слёзы рукавом рубашки, пока машет становящимся всё меньше фигурам.   Первые лучи рассветного солнца касаются флага, развевающегося над вороньим гнездом — чёрное полотно с замысловатым рисунком светится золотом, задорно сверкая над их головами. Сонхва ещё долго стоит на корме, смотря вслед превращающейся в чёрную плоскую линию столице. Пираты вокруг него суетятся, Юнхо отдаёт приказы, пока Сан сидит на марсе и поёт песни. Неподалёку Ёсан с Хонджуном прокладывают маршрут и измеряют ветер неизвестными Сонхва приборами. Они сверяются с картой в последний раз и, когда Хонджун остаётся доволен, он отпускает Ёсана к штурвалу.   — Сонхва, — нежно зовёт его Хонджун. Его командный тон вмиг теряет свою силу, превращаясь в мягкое урчание, предназначенное только для его возлюбленного. — Как ты себя чувствуешь? Тебя не укачивает?  — Палуба шатается, — покрасневшими от слёз глазами Сонхва смотрит под ноги. Разжать руки и отпустить борт не получается. — Я боюсь, что свалюсь на пол.   Хонджун весело смеётся, звонко целуя его в щёку. Сонхва тут же озирается по сторонам, словно кто-то может их увидеть, однако все заняты своими делами и даже не смотрят в их сторону. К тому, что все восемь мужчин теперь находятся в одном замкнутом пространстве посреди моря, ещё нужно было привыкнуть.   — Она всегда шатается, — Хонджун стучит каблуком по дереву палубы, ощущая себя в своей тарелке. Он слишком скучал по мягкому покачиванию судна, ведь земля всегда казалась ему слишком твёрдой и неприветливой. — Ты скоро к этому привыкнешь.   Он берёт руки Сонхва в свои ладони и медленно ведёт его вдоль правого борта. Рассказывает о корабле, называет какие-то странные слова, а после быстро поясняет, что они означают. У Сонхва кружится голова от такого количества информации — ему кажется, что он и в жизни не сможет запомнить каждое из них. Хонджун вновь улыбается и обещает, что Сонхва выучит их все за первую неделю.   Они неожиданно доходят до самого носа корабля. Сонхва за разговорами даже не замечает, как оказывается прямо перед распростёртым морем. Синева светится бликами восходящего солнца, а брызги рассекаемой судном воды долетают аж до них. Солёные капли оседают на его одежды, волны лижут бока корабля, а потоки свежего ветра ерошат волосы и играют с аквамариновыми слезами в его ушах. Диск оранжевого солнца слепит глаза, но Сонхва не может оторвать взгляда от этой красоты. Он оглядывается вокруг, стараясь запомнить как можно больше, чтобы потом обязательно написать в своих письмах сестре и матери о том, как волшебно выглядят рассветы в море, пока Хонджун вдруг не стучит его по плечу.   — Смотри вниз, а то пропустишь.   И опустив глаза вниз, Сонхва ахает от восторга. Целая стая дельфинов соревнуется с кораблём в скорости. Они выпрыгивают из воды, поют свои песни, провожают путников в далёкое странствие. Сонхва никогда не видел морскую природу своими глазами так близко, а сейчас кажется, что протяни руку — и обязательно коснёшься острого плавника. Дыхание спирает от восторга, Сонхва хочется кричать от счастья, но он сдерживается, лишь крепко сжимая ладонь Хонджуна в своей.  — Я даже не предполагал, что ты видишь такое каждый день.  — И каждый день что-то новое, — отвечает ему Хонджун.   Чёрные волны волос Сонхва пушатся на ветру, лучи света проходят сквозь камни в его ушах, бросая блики на медовую кожу. Хонджун не знает, верит ли он в магические свойства аквамарина или же считает те легенды выдумкой, однако ясным остаётся одно — сейчас Сонхва сияет от счастья ярче всех звёзд, ярче самого солнца. Он прижимается к боку капитана своим тёплым телом, указывает на детёнышей дельфинов, что стараются успеть за своими родителями, и голос его звучит так звонко, словно сотни серебряных колокольчиков заводят песнь только для одного Хонджуна. Поверить в своё счастье и везение, что Сонхва, наконец, рядом с ним в открытом море, оказывается трудно. Но Хонджун обещает себе научиться, обещает признать, что это — отныне его реальность. Рука любимого в его руке. Его тепло рядом с ним.   Любовь всей его жизни смеётся на его корабле, пока Хонджун не может оторвать своего взгляда от самой драгоценной, самой прекрасной звёзды во вселенной.   Его звезды.   Его Сонхва.   — Ты только взгляни! Как красиво! — Сонхва перегибается через борт, глядя на море с блеском в глазах. Дельфины продолжают следовать за их кораблём, словно охраняют от чужого присутствия.   — Да, Сонхва, — говорит одними губами Хонджун, глядя ему в лицо. — Очень красиво.