- Иоганн, покажи мне настоящего цСашу Белова

На берегу Вислы было тихо, лишь редкие прохожие сотрясали мгновенья уединения. Юный Шварцкопф нервно кусал щеку, кажется, перестарался — вкус крови тронул язык. Встретить Иоганна Вайса было верхом неожиданности. Ничем не обременённый, он шагал следом, говоря о духоте и пыли. Попытка тактично избавиться не увенчалась успехом. Встав стеной, Вайс протянул руку и, невзначай, застегнул на Генрихе третью пуговицу сверху, и проделал то же самое с собой. —Сегодня мы с тобой одинаковы, небрежны. Пребывая во всепоглощающем смятении, Генрих раз за разом складывал в голове всё то, что говорил ему Вайс. Иоганн Вайс, друг с беззаботных времён Риги, — советский разведчик. Скрывшись от лишних глаз на заброшенной брандвахте, Вайс передал дело, вскрывавшее правду о Рудольфе Шварцкопфе. Поднявшаяся ненависть жаждала выхода. Дядя Вили, братоубийца, заслуживает расправы. Но Иоганн холоднокровно пресекает любые попытки самосуда. Продолжая потрясать Генриха, открывает, что отец Шварцкопфа был гражданином Советского Союза. Генрих оседает; потребовалось пару мгновений, чтобы прийти в себя. От такого известия он не ощущает ничего, кроме… радости и благодарности. Он не предатель своей родины, он не предал своего отца; выходит, сейчас он — прямой продолжатель дела. Его охватывает гордость. Он так благодарен Иоганну за то, что тот принёс эту спасительную весть, подобную глотку для умирающего от жажды. Генрих порывается вперед, его мягкие ладони обхватывают затылок Вайса. Прикосновение губ. Мгновенье. Генрих не успевает отдать отчёт в своих деяниях, отшатывается, и лишь тепло фантомом остаётся на губах. Отстранённый, спокойный Иоганн тут же превращается в напуганного зверька. Опешивший от своей глупости, Генрих успевает подметить разительное изменение. —Генрих… ты пьян? —Нет, — парирует Генрих, успевая даже обидеться. Метнув взгляд, его серые глаза приобретают привычную сталь. Мотнув головой, будто смахивая смятение, Иоганн говорит о задании. * Генрих торопливо перепрыгивает две ступеньки крыльца дома, оборудованного под госпиталь. Чуть не сбивая миниатюрную медсестру, парень торопится попасть к пострадавшему другу. Открыв дверь, он видит Иоганна: бледный, исхудавший, парень будто тень себя прошлого, но блеск в глазах сильнее физической слабости. У кровати сидит женщина, видно, что она напугана таким стремительным вторжением в палату. Генрих, подобравшись, нервно приглаживает растрёпанные волосы. —Прошу прощения, — будто подкрадываясь, он чуть тише произносит не слушающимся голосом: — Иоганн, я думал, что ты... Ты здесь! —Мама, знакомься, — это мой близкий и очень хороший друг Генрих Шварцкопф. Он вместе с нами работал в антифашистском освободительном движении. Женщина с интересом рассматривает представленного гостя и, немного помедлив, отвечает на уверенном немецком: —Рада с вами познакомиться. Шура мне только о вас и рассказывает. Вижу, как вы близки. Это хорошо, что его окружали такие люди в страшное время. Генрих притих в углу, наблюдая за Иоганном и его матерью. Вслушиваясь в незнакомую русскую речь, следя, как меняется лицо друга: оно в один момент просияло, то стало чернее тучи. И только сейчас нашли выход те мысли, роившиеся с того признания Иоганна. А ведь и нет никакого Иоганна, а есть Александр Белов. Хотелось расспросить о многом: как он смог так хорошо внедриться, как он жил до войны и какой он на самом деле, этот советский парень. Сердце защемило. Генрих понял, что все их непринуждённые разговоры в Риге — неправда. Вайс не желал того, о чём говорил; Вайс не любит того, о чём говорит; Вайс не переживает о том, о чём говорит. Ведь никакого Вайса нет. Червяк обиды проползла в душе Шварцкопфа. Его обманывали. Он понимает, что во имя великой победы, и у этого поступка не было конкретной цели обидеть или унизить его, «немецкого золотого мальчика»; он просто был ключом к высшим чинам. Взрослые люди все всё понимают, но обида никак не хотела покидать его. Она лишь затихла, притаившись меж рёбер. * Генрих навещал Вайса так часто, как мог. С приходом победы он времени не терял и активно включился в работу над восстановлением мирной жизни своего народа. Его навыки инженера и острый ум открыли перед ним уважаемую, но столь же ответственную должность. Смена чёрной формы карателя на строгий серый костюм пошла ему на пользу. Жить хотелось куда охотнее. Да и не состоявшийся разговор с Иоганном не торопил на тот свет. Радовало, что для Иоганна выделили отдельную палату. В суматохе дней свой личный кусочек одиночества ощущался благом. Вайс был слаб, хоть и, по словам, готов хоть в бой. Бледность, слабость движений и частая потеря сознания — все признаки говорили, что до полного выздоровления Вайсу ещё далеко. Непростое физическое состояние и полностью вымотанная психологическая система — вот заключение доктора. Генрих сидел в палате, внимательно изучая, впитывая образ друга. Принесённые фрукты покоились на тумбе у изголовья постели. Будничная суматоха была где-то далеко, за пределами небольшой комнатки. Генрих делился тем, как проходят его неспокойные дни, о сложностях и неиссякаемой готовности к ним. Иоганн слушал молча, искренне заинтересованно. —Иоганн, поправляй здоровье и к нам, — закончил Шварцкопф. Иоганн ответил не сразу, видно было, как сложно ему собраться с мыслями: —Обязательно, но... Я поеду в Москву, мать меня ждёт. Генрих понимал, что Вайс жаждет встречи с Родиной, но отпускать его так не хотелось. Помолчав немного, Генрих, прибавив в тон нотку непринуждённости, спросил то, что не давало покоя так давно. —Ты меня прости за столь наглый вопрос, но мне правда интересно: а как ты жил? Ну тогда, до войны, до Риги... — хотелось добавить «до меня», но прозвучало бы слишком странно. Взгляд Вайса метнулся по палате, куда-то в потолок, будто в миг не он правит мыслями, а они им. —Это было... Да было. Давно. А что именно тебе интересно? Как я попал в Ригу? Генрих, сидевший до этого расслабленно, облокотившись на спину стула, наклонился ближе. —С самого начала, Иоганн... Ох, прости. Никак не могу отвыкнуть. —Ничего страшного. Если тебе удобно, то называй по-прежнему. —Ну нет. Это как-то бесчестно. Я хочу узнать тебя. Настоящего. Александра... — произнеся неуверенно, разделяя по слогам, имя казалось чужеродным, холодным, но Генрих непреклонен. —Саша. Называй меня Сашей. Так меня называли дома. Так... рассказать о себе... Ну, я родился в Сибири, в Красноярске. Отец — учитель математики. Мать — врач, из поволжских немцев, она меня и научила азам по сказкам братьев Гримм. —Вот почему у тебя в ящике лежали сказки. —Какой ты наблюдательный и любопытный. А я ведь понял, что кто-то аккуратно интересовался содержимым ящичка. До победы, когда Иоганн жил в квартирах для высокопоставленных чинов рейха, он припрятал то единственное, от чего не смог избавиться, даже будучи на вражеской земле. Эта книга была ему дорога как память, маяк, тускло светивший в мраке тяжестей работы разведки. Он понимал, что даже если он попадёт под подозрения, при обыске детская книга не должна показаться чем-то провокационным. —Прости, — искренне извинился Генрих, чуть сконфузившись. Рыться в чужих вещах — это, с какой стороны ни посмотри, низко. Иоганн снисходительно улыбнулся и продолжил рассказ: — Поехал в Москву учиться. Поступил в МГУ на литературное отделение. На третьем курсе мне предложили вступить в разведку. Почему согласился? У нас, комсомольцев, был интерес к европейским странам, где шли подвижки в сторону пролетарской революции. Да и благодаря матери для меня немецкий — как второй родной язык. Любил я эту страну и жаждал избавить её от гнёта фашизма. Легенду «Иоганна Вайса» создавали два года. Я жил в немецкой деревне под Саратовом, пас коров, учил диалект. Твой дядя Функ. Его досье было моей настольной книгой. Я знал о тебе, Генрих, ещё до Риги... Услышав это, по телу Генриха прошла волна волнения. — Когда ты говорил со мной, это были заученные фразы? Хм... Как-то даже неловко, я же тебе такого понарассказывал, искренне. Ты — отличный разведчик, Иоганн Вайс. — Генриху не удалось подавить колкое чувство использованности. Он всё понимает: дело, долг, Родина — в этом уравнении ему не хотелось быть переменной, при всей своей объективности. Саша молча опустил глаза, ковыряя пальцем прохудившуюся наволочку. —Ты имеешь полное право злиться на меня. Но пусть это прозвучит не как отговорка: мне очень хочется с тобой поделиться этими... сомнениями... Искренне. — Серые, холодные глаза, цветом рижского неба, взметнулись, крепко цепляя взгляд Генриха. — Когда ты впервые привёл меня в свой дом, познакомил с отцом... я чуть не провалился. Потому что Рудольф, кажется, догадывался, что я никакой не репатриант. Он напомнил мне моего отца. Скептичный, принципиальный. А потом поступил приказ Функа — очернить его в твоих глазах. Сделать так, чтобы у тебя и мысли не было о том, что твой отец лоялен к Советской власти, да что уж, является её гражданином. И лгать тебе было непросто. Одно дело — штудировать досье, понимать цепочку действий, но другое... Ты честный, добрый, и видеть твои страдания, тем более усиленные моей вынужденной ложью, было тяжело. Вайс склонил голову и негромко продолжил:— Генрих, я не думал, что, выполняя работу, свой долг, я найду друга. Такого друга. Все наши разговоры, хоть и были по указанию сверху — наладить контакт, войти в доверие, — но твоя искренность и доверие поменяли моё отношение. Я признателен тебе, ты помог мне хоть на мгновение ощущать счастье, непринуждённость. Помнишь заезд вдоль Даугавы... ты говорил, что мечтал стать авиаконструктором, показывал чертежи. Плечи Генриха расслабились. Вид Иоганна... Нет, ведь Иоганн Вайс остаётся в прошлом. Александр — такое настоящее имя того, кто был с ним пять тяжёлых лет. Умиление и благодарность всколыхнулись в Генрихе, а голос Саши, такой тёплый и наполненный вдохновением, продолжал свой рассказ. —Помнишь, я как-то застал тебя за игрой на пианино? Ты играл Шопена, кажется, «Ноктюрн». Ты опешил и больше не сыграл ни единой ноты. А я-то знаю, что ты терпеть не мог марши, а тайно любил Шопена. Ноты прятал в переплёте книги Гитара. Генрих притворно встрепенулся. —А сам-то... шарил по моим вещам? —Да, мы стоим друг друга. — Тихий смех вырвался из груди Вайса. —Что ещё обо мне знает советский разведчик? — Нагловатая ухмылка тронула губы Шварцкопфа. Вайс на миг приумолк, обдумывая и стараясь сосредоточиться. —Тебе нравятся высота и скорость. Восхищаешься новой архитектурой небоскрёбов. Ты не любил кофе, но пил, чтобы показать отцу, какой ты «взрослый». Запах сирени навевает воспоминания о рижских садах. И с недавних пор пользуешься одеколоном Maurer & Wirtz 4711. Закончив, Иоганн потянулся за стаканом воды на тумбе; непослушная прядь тёмных волос упала на лоб, щекоча, заставляя смешно хмуриться. Генрих молча наблюдал, немой и слегка удивлённый. Наконец, оживившись, он тронул жилистую, вялую руку: — Будь я просто твоим заданием, ты бы не акцентировал внимание на стольких деталях. Я поражён. Длинные пальцы на миг сжались от прикосновения, но тут же расслабились. Генрих негромко спросил:— Ну а ты? Всё, что я знал о тебе раньше, — неправда? Ведь так, цСаша... Белов ухмыльнулся. Почему-то услышать настоящее имя из уст Генриха с ужасным акцентом было чудесно и прекрасно. Он ощутил, как грудь с удовольствием распирает от большого количества кислорода. Белов будто увидел себя и Генриха со стороны. Что-то незримое витало в воздухе. Неловкость заставляет вывернуть руку из тёплой ладони. —О чём на самом деле мечтал ты? Что любишь? — замявшись, произнёс Генрих, шутя: — Да и, наверное, мне нужно узнать, какой аромат ты предпочитаешь. Дверь скрипнула, в палате появился пожилой мужчина с громоздкими очками на носу. Время посещения завершилось, и Генриха попросили удалиться. Их прервали. Генрих так и не удовлетворил любопытства. Но сегодняшнее открытие смело подчистую зёрна обиды. * Неделя пролетела незаметно. Заботы не уменьшались, наоборот, чем больше Шварцкопф стремился поскорее закончить, тем больше на него наваливалось в двойном объёме. В мыслях немца Саша поселился основательно, даже в сегодняшнем сне посетил уставший разум. Ему снилась Рига. Там был он, но другим: немногословность в реальности сейчас во сне чётко виделась сосредоточенностью и волнением. Генрих проснулся с досадой. Жалость и умиление скреблись в душе. Жить под чужой личиной, сминать себя долгих пять лет... * В следующую их встречу Иоганн выглядел бодрее. На лице играет цвет жизни, а в голосе слышится привычная крепость. Генрих вкратце делится новостями о жизни за пределами госпиталя и на самом-то деле надеется на продолжение их прерванного разговора. Но Иоганн всё расспрашивает и говорит о чём угодно, только не о себе. Не доверяет? Считает лишним? Или попросту забыл, не акцентировал внимание? После долгих пятнадцати минут Генрих не выдерживает и просит прямо. Тёмные брови Иоганна на мгновение хмурятся. Пружины скрипнули, Иоганн поднялся с постели. Укутавшись в халат, подошёл к окну. Летние лучи заката тронули осунувшуюся фигуру. Генрих молча сидит у кровати, не торопит. —Перед отъездом один человек... хм... девушка, её звали Лина, сказала, что я дорог ей, и ждала взаимности. Но я не смел ответить взаимностью. Генрих, никак не ожидая такого ответа, напрягся. —Кажется, тогда я дал себе команду, приказ: отставить всё лишнее, отягощающее. Я понимал, что будет непросто, но это мой выбор... — Саша повернулся. — Ты меня спрашиваешь обо мне, но это смешно. Я помню себя, но не чувствую. Того Саши, кажется, уже нет, он наивен и юн. А сегодня Иоганн Вайс, стремящийся всеми правдами и неправдами подняться выше, больше не нужен... — Кадык нервно дёрнулся под бледноватой кожей. Генрих осторожно приближается. —И ты меня спрашиваешь вроде о таких простых вещах, а я не могу на них ответить. — Иоганн подался вперёд, тяжёлая голова упала на плечо Генриха. Это молчание, этот незамысловатый контакт холодной мазью облегчает вскрывшуюся душевную рану. Такого рода стенания Саша предпочитал не учитывать, теперь же это кажется невозможным. Его пугает их натиск, их влияние на работоспособность, на умение жить. —Я приказал себе не привязываться, но ты... Генрих, я не хотел сделать тебе больно, лгать про отца. Но это моё задание, понимаешь? Всё поломалось. До сих пор не понимаю, как всё в итоге вышло. Я не прокололся, меня не запытали в подвале, не наградили свинцом в затылок... Сверху слышится грустный вздох. Аккуратные пальцы Генриха легли на выпирающие позвонки. —А хочешь, я расскажу, что знаю об Иоганне? —Зачем? —Ты погоди, не отказывайся. Да, ты знаешь Иоганна, но такого — по приказу и бумагам. Но я-то эти пять лет общался с человеком. — Рука поднимается выше, тёплое прикосновение остаётся на загривке, под пальцами появляются мурашки. — Послушай. Иоганн, которого я знаю, часто задумчив и учтив. Он заботлив, он никак не посмеет в трудную минуту больно уколоть, подставить. Товарищи для него на первом месте, он самоотвержен и смел, и это — из чистых, личных побуждений. Он человечен и... — в мягком, успокаивающем тоне проскальзывает что-то неведомое, глубокое, — он выполнил свой долг и может уйти на покой. А Саша... может выйти на свет, ко мне, и если позволит — узнать его поближе. Саша вскидывает голову, вопросительно и с некой опаской смотрит в синеву глаз Генриха. Тот мягко улыбается, щуря глаза; в свете закатного солнца светлые кудри магически сияют, притягивая к себе. Саша тянется к ним, задевает щеку. Генрих обнимает эту ладонь, подносит к губам, оставляя едва ощутимое прикосновение. И всё это время голубые глаза неотрывно всматриваются в Сашу. Из глубин поднимается что-то тёплое, опаляет рёбра, сладко засасывает под ложечкой, доходит по шее до щёк и распускается краской. Саша нервно сглатывает, не зная, как остановить такую видимую уязвимость. —цСаша... — срывается с губ прежде, чем Генрих накрывает сухие, истерзанные губы Белова. Никакой спешки. Генрих крепко держит Сашу не с желанием принудить насильно, а из-за потяжелевшего в момент тела. Это соприкосновение губ прерывает Саша, но лишь для того, чтобы углубить поцелуй. Он банально забыл о такой стороне человеческих чувств, но инстинкт или какая другая нелогичная часть несёт его. Смятение и лёгкое головокружение никак не скрывают факта поцелуя с мужчиной. Это Генрих — товарищ, некогда враг, а теперь желающий узнать его настоящего с рвением, не присущим другу. Именно в этот момент Генрих, придерживая подбородок, с удивительной жадностью кусает губу и зализывает вскрывшуюся ранку. Саша, дрогнув в объятиях, вжимается в широкую грудь, пытаясь подавить порыв издать малейший звук. Тогда на брандвахте Генрих уже осмелился поцеловать Сашу, но тогда этот порыв казался издевкой. Саша испуганно крутил в голове мысль о возможном провале не только в основной части задания, но в позорной привязанности к Генриху. Ещё с самой Риги в нём теплились чувства, но он ни за что не смел себе в этом признаться. Генрих, оторвавшись от горячих губ, впился в шею. Кусая и лаская, оставлял горячее дыхание. Жилистые пальцы Саши нервно перебирали светлые пряди, тянули и гладили. А ведь им следует прекратить сейчас же. Они у окна, в военном госпитале, и не за запертой дверью. Благоразумие побеждает в Саше. Он, словно голодный, отрывается от предлагаемой живительной пищи и, переходя с шёпота на хрип, просит прекратить. —Генрих, нам нужно прекратить это немедленно. Слышишь? Генрих! Генрих слышит, очень даже, и сам прекрасно всё понимая, напоследок впивается с такой силой, что тут же на щеке под скулой расцветает синячок. Помогая Саше добраться до постели, он тут же отходит на добрые два шага к двери. Ему пора, однозначно пора. Он утолил свой интерес и даже более, правда теперь вскрылся целый ящик Пандоры, и что делать с этим — и думать страшно. Саша открыл рот, но за дверью послышались тяжёлые шаги доктора. * Всю ночь, точнее, вторую её часть, Генрих не может уснуть. После последней встречи в больнице прошло около недели. Все эти дни Генрих с готовностью задерживался на работе допоздна. Оставаться наедине со своими мыслями было невмоготу. Генрих думал и думал, мысленно возвращался в палату, вёл диалог с Сашей, говорил другими словами, делал иные действия, но всё приходило к одному: он всё равно желал быть с Сашей. Как странно это звучит во внутренних размышлениях! Произнести вслух подобное казалось верхом глупости и неуважения к Саше. Генрих чувствовал себя насильником, развратником и попросту больным человеком. Саша слаб и болен, а он является к нему с такой пакостью. Но с другой стороны, он… ответил. По крайней мере, Генрих понял для себя именно так. Кутаясь в домашний халат — часть роскоши времён жизни с дядей, — в поисках сна Генрих заваривает третью кружку чая. Небосвод вспорол первый луч нового дня. Тем временем на больничной койке ворочается Белов. Все эти дни он отсыпался; от такого количества таблеток казалось, он выспался на всю оставшуюся жизнь. Тяжесть в том, что почти в каждом сне он всё чаще видит Ригу, дом Шварцкопфов и озорную улыбку Генриха. Они разговаривают, сидя в гараже, то мчатся по серпантину вдоль Даугавы. И Генрих каждый раз такой живой, будто наяву, и каждое прикосновение вновь отдаётся сладкой тянущей болью в животе. Саша просыпается раздражённым. Его организм совсем вышел из строя. И как он раньше жил? «Генрих, чтоб его, сломал, вывел из строя, превратил в безмозглое животное». * Генриху звонят утром. Дежурный врач сообщает о желании Белова выписаться раньше положенного и, если товарищ Генрих Шварцкопф не против, хочет, чтобы его приютили у себя. Генрих, тут же соглашаясь, просит, чтобы Белов дождался восьмого часа вечера и ни в коем случае не пускался в пешие приключения. Этот жаркий июньский день в миг становится радостнее и заботливее. Пролетает обеденный час, тут уж и до вечера недолго. Уходя в неожиданное для всех ранее время, Генрих, глупо улыбаясь, объясняет коллегам о долгожданной выписке друга. Генрих в радостном смятении добирается до госпиталя. «Не обиделся, не отверг», — размашисто вспыхивают мысли. Не успевает Генрих выбраться из автомобиля, как с крыльца выскакивает Белов, а за ним женщина в белом халате кричит что-то вдогонку. Крепко обнявшись, Саша благодарно принимает у неё протянутые пилюли и пузырёк. Саша отвечает ей по-русски. Генриху и не нужно владеть «великим и могучим», чтобы понять, что Саша, буквально сбегающий от больничного быта, благодарственно принимает недопитый курс лекарств. — Ну вы даёте, Александр, — посмеивается Генрих, укладывая невеликий багаж на сиденье Wanderer. —Я больше и часа там не проведу, — машет головой Саша, забравшись на пассажирское сиденье, и, чуть подумав, добавляет: — А может, как по старинке, я поведу? —Ну уж нет. Считай, что с этой минуты ты мой гость, и я к тебе со всеми почестями. Да и угодить в первый же кювет я не намерен. Саша отводит глаза в сторону, скрывая ухмылку. Путь занимает около получаса; окольными путями они останавливаются у уцелевшего, но небольшого дома в пригороде. —Хороший домик, — рассматривая новое жильё из окна автомобиля, говорит Саша. —Не сравнится с хоромами, к которым меня приучил дядюшка, но вполне ничего. Саша укоризненно измеряет шутника взглядом. Они проходят в маленький палисадник. Генрих достаёт связку ключей и, подобрав нужный, отворяет толстую дверь. Прохлада дома тут же окутывает мужчин. —На первом этаже кухня и столовая с выходом на задний дворик. Если пройти дальше, к лесу, дойдёшь до озера. Тут тихо и спокойно, немногие участки пострадали. На втором этаже спальня и кабинет одновременно. Ты пока осмотрись, а я нам сделаю чай. Ты голоден? Смастерю что-нибудь из того, что есть. Генрих скрывается на кухне, оставляя Сашу наедине. Хорошая мебель, почти целые окна; лишь трещины на большом окне в столовой и некоторая заброшенность дома говорят о неспокойном прошлом. Толстые, повёрнутые рамой к стене картины привлекают взгляд Александра. Повернув одну из них, с монохромной фотокарточки на него смотрит безмолвная пара. Мужчина в хорошем костюме с одутловатым лицом и дама в разы младше своего спутника в платье со щедро украшенным воротником. Генрих, быстро управившийся с приготовлением чая, появляется сзади, протягивает чашку. —Это прошлые жильцы? —Да. Когда мне выделили жильё, оно уже пустовало. Эта милейшая пара скрылась в самые горячие дни, видимо, не желала признавать новую власть. Саша поставил фотографию обратно к стене и принял чашку у Генриха. —Присаживайтесь, товарищ, ну рассказывайте, как вам на воле? —Генрих, — нехотя перебил Белов и серьёзным тоном продолжил, — через два дня я возвращаюсь в Москву. —Как? Уже?! —Вот поэтому я так рвался из больницы. Хотелось напоследок… увидеть тебя. — Сашино холоднокровие ненадолго продержалось. Генрих мягко улыбнулся, не в силах скрыть напавшую на него печаль. Саша залпом прикончил остатки чая и, поднявшись, резво развернулся: —Отставить грусть! Целых два дня. Я хочу провести их без распорядка и расписания. — Раскинув руки, Саша встал у окна, смотря на темнеющий вдали лес. — Озеро, говоришь, есть. Устраивал заплыв? Генрих, заражаясь оптимизмом, подскочил: —Да какой там! Я же живу на работе. Рад, когда поспать удаётся. Саша залихватски закинул руку на шею Генриха, притянул его к себе: —В таком случае я внесу небольшой бардак в ваши планы, сэр. —Боюсь, вы меня ничуть не расстроили. Я уже всем уши прожужжал о боевом товарище, что из госпиталя сбегает, так что на денёк-другой, думаю, меня не хватятся. Лето входило в силу. Первые числа июня выдались аномально жаркими; шагая по сухой траве, ощущался поутихший зной. Солнце закатилось за сосновый бор, и редкие лучи освещали протоптанную дорогу к озеру. Берег был заросшим и выглядел нетронутым. Скинув рубашку, Саша принялся за обувь. —Как-то дико тут. Может, тут никто и не купается? — Генрих за озирался по сторонам, нерешительно теребя пуговицу. —Так конечно, мы будем первыми! — Саша, оставшись в одном белье, побрёл к воде. Генрих, помедлив секунду, тоже скинул одежду и пошёл за другом. «Вот это да, прыткий, не думающий — это что-то новенькое. Вот тебе и Саша Белов. Генриху определённо это нравится». Вода оказалась тёплой; лишь заплыв глубже, стопы ощутили холод бьющего ключа. Генрих потерял из виду тёмную макушку, остановился, замотал головой. Минута, вторая — тишина. «Вот и поплавали, называется». Генрих хотел окликнуть товарища, набрал воздуха в лёгкие, как резко что-то потянуло его на дно. Распахнув глаза в тёмной воде, он увидел приближающийся силуэт. Саша обогнул Генриха и ущипнул где-то под лопаткой. Генрих потянулся к обидчику и, удачно схватив того за запястье, притянул к себе. Контраст тёплого тела и глубокой непрогретой воды вызвал табун мурашек. Саша норовил выскользнуть, но Генрих держал крепко. Воздух в лёгких стремительно заканчивался. В пару размашистых гребков он потянул за собой Сашу. Отфыркиваясь, Генрих, не отпуская Сашу, бормотал осипшим голосом: —Ты, водяной! Я уж подумал — всё, капут. А ты играть вздумал. Саша больше и не думал вырываться из хватки, послушно был рядом, зыркая серыми омутами. —Ты сколько там просидел? —Около четырёх минут? Не знаю. Но помнится, что в юности мог и на пять, но это до курения. —Чемпион ты наш. — Генрих взъерошил Сашины волосы так, что тот стал походить на воробья. Капля за каплей мерно стекали на щёки и шею. Генрих невольно проследил за одной крупной: она обогнула тонкие губы, сбежала по подбородку, спряталась под челюстью и на миг блеснула на длинной белой шее. Генрих залюбовался плечами, что игриво то появлялись из воды, то опять пропадали. Сумрак опустился на озеро, и в полутьме Генрих не сразу распознал аккуратный синячок справа на шее. «Это же я, виновник порчи такой красоты». Генрих отвел глаза и тут же наткнулся на взгляд Саши, который, кажется, так же пристально рассматривал его. Руку Генриха, что до сих пор стискивала Сашино предплечье, накрыли крепкие, с едва ощутимыми мозолями пальцы. Генрих не видел их руки, но ощущал жар их сплетённого замка. Стуча зубами, Саша прошипел по-русски: —Ну, холод… — И, погодя, сказал: — Замёрз. Поплыли на перегонки. Генрих только успел понять, как Саша, барахтаясь, уже преодолел одну треть пути. Стоя на берегу, Белов победно блестел ехидной улыбкой. Генрих, тяжело дыша, выкарабкался на мелководье. —Тебе нужно больше курить, цСашенька… Улыбка с лица Саши пропала, взгляд остановился на уровне бёдер Генриха. Тот непонимающе оглядел себя. На правом бедре сбоку притаилась пиявка. Скривившись, Генрих беспомощно посмотрел на Сашу. —Без паники. Это обычная пиявка. — Саша опускается на колени и легонько подцепляет её ногтем. — Смотри, какая жирнющая. Насосалась кровушки и скоро отпадёт. Генрих молча, паникуя, смотрит на тёмную макушку. «Ну пловец, советский пионер, затащил меня в логово пиявок, а самому хоть бы хны». Водяная жительница и вправду отваливается, оставляя после себя неприятное жжение. —Ты из меня всю кровь высосешь с твоими приключениями, — смущённо бормочет Генрих. Саша, посмеиваясь, поднимается: — Не знаю пока насчёт крови, но есть я и вправду хочу. В доме электричество бывает с переменным успехом, поэтому Генрих расставляет свечи по самым нужным частям комнаты. Из еды находятся консервы и немного сырой картошки. —Небогато, — грустно замечает Генрих. —Ты что? Это целый походный ужин будет. Прям как в детстве. Мы летом с ребятами костёр разводили, палатку ставили и, как же без неё... — ловко подкидывая картофелину, Саша бросает её Генриху, — вкуснейшей на свете картошки в золе. Ел такую? Генрих мотает головой. — Сейчас сделаем. Соорудив колодцем костёр, Саша в минуту разжигает его. Поблизости кидает два пенька. За это время Генрих отыскал сухую одежду для Саши и откупорил пузырёк спирта. Пить он не намерен, а вот промыть боевое ранение желает. Через десять минут, сухие и продезинфицированные, они усаживаются у костра и, чтобы так сказать заморить червячка, вскрывают первую банку тушёнки. Чистое небо над головой переливается оттенками розового и кое-где рыжего. Одна-единственная звезда моргнула над кудрявой головой Генриха. Саша молча наблюдает, как волосы покачиваются от лёгкого ветерка, пока Генрих добирается до дна банки. —Вроде ем их каждый день, но сегодня они какие-то особенно вкусные. —Это потому что ты голодный. —Нет. Это потому что ты рядом. — Откидывая пустую жестянку, Генрих закуривает. Дрова, потрескивая, разламываются, поднимая стаю золотых искр. С леса доносится одинокое ворчание ворона. Саша поднимает голову, крепко затягиваясь, и выпускает дым, смешивая его с облачком, выпускаемым Генрихом. —Мне будто снова пятнадцать, — говорит Саша негромко, но так, чтобы Генрих услышал его. Саша ощущает непрерывный взгляд Генриха на своей щеке. Белов сидит боком, так чтобы перед ним открывался широкий простор. —Хотел бы я посмотреть на тебя тогда, — мечтательно протягивает Генрих. —Как давно это было. Кажется, не одна жизнь прошла. — Отыскав длинную тростинку, Саша притаптывает окурок и зажимает её меж зубов. — Этот вечер будто привет из прошлого. Подарок. Не шутка ли — просыпаясь каждое утро, напоминать себе, кто ты и что от тебя нужно. Штудировать информацию, записывать детали в памяти так, чтобы без ошибки донести в Центр. А сейчас… Я могу оставить место для себя, для воспоминаний. Зимними вечерами я буду вспоминать этот костёр, эту тушёнку и тебя, Генрих. Я хочу, чтобы, когда говорили «Берлин», я вспоминал этот вечер. — Саша, говоря, прекрасно понимает, что никакой вечер не способен затереть лишения, голод, пытки, лагеря, костлявые оболочки и существ, напоминавших когда-то людей, людей со своими радостями и горестями. Не забудется и постоянное напряжение, холодные маски, застенки гестапо и тяжесть железного креста, носимого на груди. Саша смахнул наваждение и ощутил, как по щеке покатилась слеза, одна-единственная и такая горькая. Генрих не решался помешать, он, хоть отчасти, но прекрасно понимает всю тяжесть, несомую на плечах. Он тоже повидал всякое: и предательство родного дяди, и жизнь с ним под одной крышей, и крепость решимости — не одинокой мести за отца, а мести за весь народ и невинных людей. Генрих вновь вспоминает то глубокое дно, на которое скатывался с каждым прожитым днём. И Саша, его Саша, протянул руку помощи. Генрих будет обязан ему до конца дней. Молча он находит стиснутый кулак Саши и всем немым прикосновением говорит больше, чем мог бы выразить словами. Саша поворачивается к нему; в глазах читается, что он понял, услышал. Выкурив по сигарете, становится чуть легче. Огонь потух, краснеющие угли красиво вспыхивают, словно дышат. Взяв картошку, Саша находит местечко, где угли потемнели, создаёт ямку и кидает три картофелины, накрывая сверху. —Минут тридцать — и будут готовы, — вставая, разминаясь, поясняет Саша. — Как нога? —Да всё, почти ничего не чувствую. —Хорошо промыл, дай посмотрю. — Что ты тут увидишь, темень. Да и не промыл, а спиртом омыл. Саша заинтересованно повернулся. — Принеси, а? Лица Саши не видно, но Генрих чувствует поддразнивающую улыбку. Сам же Генрих напросился узнать Сашу Белова настоящего — вот получите, распишитесь. —Да я чуть-чуть. Имеет право солдат отметить победу, ну! —Слушаюсь, капитан! — Подпрыгнув, Генрих определённо бы стукнул каблуками, если на нём была хоть какая-нибудь обувь. Вернувшись, отдаёт графин в руки Саше и с интересом тыкает палочкой в угольки в ожидании обещанного лакомства. —Майор. —Что? — не поняв, отвлекается от интересного занятия Генрих. —Теперь майор. Повышение. Недавно узнал. Генрих расплывается в улыбке: — Так это стоит отметить. Наливайте и мне, майор. Саша мотает головой в поисках рюмок или на худой конец кружек, но, не найдя их, опрокидывает в себя прямо из горлышка. С шумом занюхав ладонь, передаёт этот кубок огненной водицы. —За тебя,— ограничившись коротким, но крепким тостом, повторяет всё в точно таком же порядке. Медленно хмелея, они осели на траву, смотря в небо, считая звёзды и не единожды сбиваясь. Графин печально пустой лежал рядом. —Ну что, как там ваш деликатес-с, с-сов-советский? — неуклюже поднимаясь, подбирается к горке угольков. Саша оказывается рядом и, не щадя руки, раскидывает угольки и чёрными пальцами вытаскивает первую картофелину; надломив, клубится лёгкий пар. Незаметно подступил предрассветный сумрак. —Генрих, это тебе, — протягивая одну половину, довольный Саша откусывает свою часть; его лицо тут же хмурится в порыве удовольствия. — Теперь и помереть не страшно, — прожёвывая, бубнит измазанным в саже ртом. Генрих с интересом пробует. Картошка и картошка, но с каким удовольствием её поглощает Саша! Аппетит сам собой нарастает. Доканчивая последнюю, Саша возвращается на эту бренную землю, открывает глаза и с искренним хохотом тянется к перепачканному рту Генриха не менее чистой рукой. Генрих, не сопротивляясь, делает то же и с Сашиным лицом. Нос окончательно чернеет, росчерки пальцев украшают щёки. Генрих умилённо застывает. Какой же Саша красивый, когда такой живой и искренний! Они настолько близко друг к другу, что можно увидеть крапинки в глубокой радужке глаз; Генрих подмечает едва уловимые веснушки на переносице — а Сашка-то на самом деле поцелованный солнцем. И Генрих, не желая отставать, тянется к нему губами. Саша морщится и продолжает улыбаться. —Генрих, а Генрих, почему ты постоянно меня целуешь? — игриво спросил Саша, но в глазах стоит такая трезвость, что, кажется, становится неловко. —Так я же люблю тебя, — просто и без затей отвечает Генрих. —Получается, мы больные? Я думал, я один такой. А ты… тоже. Генрих, поднимаясь, тянет за собой Сашу. Кувшин, стоявший для полива цветов, пустеет. Генрих умывает сначала себя, и всё это время Белов стоит молча, сверлит затылок взглядом. Потом, подойдя к Саше, умывает его. Наконец, выдохнув, Генрих отвечает: — Получается, так. Подойдя к костру, он выливает оставшуюся воду на угли; вода шипит и пузырится. —А их ведь тоже умерщвляли, — тихо говорит Саша. —Знаю. Но только от этого их меньше не стало. Я был там, на самой верхушке фашистской власти, среди приближённых, и должен сказать — там много таких. У них было много «игрушек» — так они называли этих юных мальчиков, почти что детей. Это омерзительно! — со злостью Генрих отшвыривает кувшин. Резко поворачивается к Саше и хватает того за локоть. — Но мы не такие! Не монстры! Мы — люди, слышишь, цСаша? Уж ты-то точно. Скольких ты спас! Ты не можешь таким быть. —Тогда я иной, но всё же... Генрих злостно сотрясает Сашу: — Нет, ты нормальный! И я. Просто мы чуть-чуть другие. — Генрих с силой обнимает Сашу, вжимается в шею, громко дыша. — Люблю я тебя, цСашенька, и тогда любил. Иоганна полюбил. Саша зарывается руками в растрёпанные пряди. «Как же он любит эти светлые волосы, эти сильные руки, обнимающие его так крепко, эти глаза, которых он сейчас не видит, но не сомневается в их чистой синеве». Генрих устало бубнит в шею: — Умираю, как спать хочу. Пойдём со мной, а? Кровать большая, нас двоих выдержит. Двигаясь по этажу, они задувают не потухшие свечи, поднимаются по скрипучей лестнице. Тут жарко, духота дней засела под потолком. Генрих быстро раздевается и принимается за Сашу. Наконец, оказавшись в горизонтальном положении, они сплетаются ногами. Никакого смущения — сейчас есть место только для усталости и удовольствия от близости. Они остались в белье. Генрих, целуя шею, спускается руками по покатым плечам к спине, царапает её ногтями, крепко держит за талию, а после, приспустив бельё, гладит крепкие ягодицы. Под пальцами тело напрягается, и Генрих успокаивающе шепчет: —цСашенька, не бойся, я не сделаю тебе больно. Сам же Саша перебирает мягкие пряди, хватается за загривок, щекоча короткими волосами ладони, и глупо повторяет: —Генрих, Генрих… ещё. Только не уходи. А Генрих не понимает ничего, кроме своего имени, но по интонации слышит, что его просят не останавливаться. Генрих стягивает бельё окончательно, прижимается всем телом к Саше и не может унять радостной дрожи. Глаза слипаются, зато ощущения выкручены на максимум. Сашино естество твердеет у него в руке. И, Боже мой, Генрих готов так провести остаток дней — в таком клубке ощущений. Нежная плоть, поддавшись, открывает влажную головку. Саша, жмурясь, задрав голову, прижимает тыльную сторону ладони ко рту. Генриху это не нравится; оторвавшись от шеи, он нависает сверху и, любуясь хмурыми бровями, отводит ладонь подальше ото рта. —Иоганн, покажи мне настоящего цСашу Белова. Пальцы, что были на члене, плотнее обхватывают его кольцом. Саша, вздрогнув, открыто стонет — так, как желалось Генриху. Он опускается ближе, целует Сашу в румяную щёку. Рука переходит к мошонке, нащупав шов, нежно надавливает, массируя. Дотрагивается до ануса и вновь поднимается вверх, щупает головку. Такими не торопливыми кругами Генрих доводит Сашу до исступления. Откровенные стоны ударяются о потолок и стены, погружая их мир в нéгу блаженства. Генрих сам пару раз трётся о бедро Саши, всё ещё находясь в белье, и получает удовольствие от растягивания возбуждения. Саша силится что-то сказать, но подступающее удовольствие лишает его дара по-человечески изъясняться. Лишь стон и жалобное мычание. На руку стекает семя, крупные капли попали на живот. Генрих поднимает свою рубашку с пола, стирает все следы удовольствия и ложится рядом. Саша подрагивает и тянет руки к Генриху. Пальцы заскреблись по потной широкой спине. Горячий влажный поцелуй приводит Сашу в норму. Оторвавшись от губ, Саша шепчет на ухо: —Я хочу кое-что попробовать. Разрешишь? Генрих, не задумываясь, соглашается. Сильные руки опрокидывают Генриха на спину. Саша садится, с минуту смотрит на Генриха и, решившись, тянет за бельё. Генрих с удовольствием вздыхает. Стоящий колом член болезненно подрагивает. Саша пристраивается между длинных стройных ног, гладит по бёдрам; светлые мягкие волоски щекочут пальцы. Подняв голову, он как-то пугливо зыркнув, прячет глаза и целует Генриха в лобок. Крупные мурашки тут же покрывают бёдра, а живот дёргается. Саша повторяет так снова и снова, опускаясь чуть ниже. Один поцелуй становится влажным — язык оставляет мокрый след. Саша накрывает совсем чуть-чуть головку. Не сразу отстраняясь, он пробует, отслеживает ощущения; насаживаясь глубже, пускает слюну, помогая себе рукой, придерживая под корень. Ноги в коленях свело, Генрих шуршит стопами по простыне. Не зная, куда себя деть, он хватает Сашу за волосы — не насаживает, не отстраняет, а просто держит, поглаживая и едва натягивая тёмные волосы. —цСаша… цСашенька… — мотая головой, шепчет Генрих. Саша начинает двигать головой, язык трогает тёплое и вязкое; он, сглотнув, продолжает брать глубже. Слюны набежало так много, что капает на яйца и постель. Саша тянет руку вверх, кладет на напрягающийся живот; мышцы под ладонью ходят ходуном, он скребёт их ногтями. Генрих вздрагивает всё чаще, тяжёлое дыхание слышится всё отчётливее. Саша, не останавливаясь, помогает себе рукой — сильно, быстро, «как любит Генрих», — отчётливо промелькнуло в поплывшем сознании. В этот момент вязкого и тёплого на языке стало больше. Саша отстраняется не сразу, рефлекторно дышит носом и уходит в ощущения. Генрих заботливо отстраняет Сашу, всё ещё пребывая в остаточных конвульсиях удовольствия, тянет Сашу к себе, смазывая большим пальцем белые подтёки, и целует сначала в висок, потом под скулу, где на месте одного засоса сияют штук семь, а где-то — откровенные следы зубов, а потом — в губы, углубляя поцелуй. Тело к телу, горячие, поблёскивающие потом в первом чистом предрассветном луче. Саша ёжится — с открытого окна тянет сырой прохладой. Генрих накрывает простынёй, снова целует Сашу в висок, вжимаясь в его спину, уходит в сладкую спокойную дрёму. Саша засыпает не сразу. Он наблюдает за солнцем, как ветер раскачивает сосновые лапы, и думает о словах, сказанных Генрихом. Они другие, но нормальные. Почесывая шею, чуть морщится от ноющих укусов; прикрыв глаза, не может сдержать улыбку. Тишина, лишь мерное дыхание сзади и тепло любимого человека — то, на чём он может сейчас сосредоточить внимание. Морфей сразил и Сашу. Радостное смятение