раз, два, три. раз, два, три. пей.

sia - chandelier

«Нет ничего стопроцентного в этом мире» — думает Умути лежа на коленях Хёна. Младший сам предложил, и он тут совершенно не при чем. Младший сам пришел и спросил, почему он не спит. Это все Хён виноват, не Умути, нет.

Раз, два, три. Раз, два, три. Пей.

Умути укладывается головой на коленях друга, словно в этом нет ничего странного и необычного. И это действительно так. Когда-то они были довольно близкими, но даже не заметили, когда все прекратилось. И сейчас, когда они уже некоторое время существуют совсем рядом, когда они на пути к тому, чтобы стать семьей, чувства из прошлой жизни выходят наружу и слепят, сковывают, путают. Умути давно и хорошо знает Хёна, но думает, что совсем забыл его. А может и за несколько лет тот совсем поменялся. Но он все еще такой же мягкий и приятный, а его голос такой же бархатный и успокаивающий. Хён был первым кому Умути позвонил тогда, и он до сих пор полон благодарности за то, что его предложение не отвергли. Вроде бы он говорил об этом младшему, по крайней мере Умути надеется, что так, ведь иначе он круглый дурак. Нет, сказанное на камеру не в счет, это все ерунда. Да, он искренен всегда, но совсем другое дело, сказать что-то когда вы наедине.

Раз, два, три. Раз, два, три. Пей.

Хён ругается, угадывая, что Умути немного выпил, но все равно не отказывает другу. Ведь это он. А Умути совсем не чувствует последствий опьянения. Это просто маленькая деталь, из-за которой не стоит волноваться. Особенно пока Хён накручивает его пряди на свои пальцы и слегка поглаживает ухо и шею. Умути улыбается из-за того, что щекотно, но больше из-за того, как это приятно близко. Черт, этого не может быть.

Раз, два, три. Раз, два, три. Пей.

— Хён, скажи, я молодец? Умути говорит это тише, чем рассчитывал. Как будто голос перекрывает пелена смущения перед всем миром. Он так яро борется за то, чтобы каждый мог быть собой, но сам… — Конечно ты молоде-ец. Умути не устраивает не сам ответ, а тон. Тот самый, милый, будто говорят с ребенком. Нет, он не хочет такого. Он хочет, чтобы ему сразу шептали на ухо, что он самый лучший, а не ждали других вопросов. Он хочет ощущать тепло не пальцев, но губ на своей шее. Он хочет повернуться и уткнуться носом в живот Хёна, и позволить успокаивать себя, а не продолжать делать вид, что в целом он абсолютно в порядке.

Раз, два, три. Раз, два, три. Пей.

— Хён, скажи, я лучший? Умути знает ответ, но все равно спрашивает. Это уже стало их маленькой традицией, так что даже ощущается чем-то совсем рутинным. Лидеру не нравится, но иначе никак. — Разумеется, ты лучший. Возможно, Умути только хочется так думать, но как будто с каждым разом эти слова Хёна звучат все теплее и ближе. И его пальцы все дольше задерживаются на шее. И теперь Умути все чаще ложится на спину, когда использует колени Хёна как подушку. Он может украдкой смотреть на то, как мягко улыбается его друг, пока тщательно перебирает прядку за прядкой, словно пытаясь отыскать какой-то секрет. И ждать, когда тот случайно коснется кончиками пальцев его скул.

Раз, два, три. Раз, два, три. Пей.

— Хён, ты меня любишь? Хён всегда с легкостью отвечал на этот вопрос, потому что он действительно любит. Пусть не говорит об этом прямо и не просит взаимности. Он любит сильно и давно, но это чувство не взаимно. Да, Умути тоже любит его, но не так. И каждый раз от этого вопроса внутри Хёна что-то рвется, потому что всегда хочется ответить не простым «да», но он не может. — Конечно, я люблю тебя. И хуже всего, что чем дальше, тем сложнее это произносить. Хён думает, что сошел с ума, потому что эти ночные поглаживания становятся настолько привычными, что почти перестали смущать и Руи и Хару, которые время от времени застукивают друзей, которые в общем-то и не делают ничего такого. Вот только Хёну нехорошо. Он не может простить себя за то, что позволяет себе трогать лицо и губы, которые никогда не будут принадлежать ему. Он должен признаться, что наделяет совсем иным смыслом эти ночные встречи, но его эгоистичная сторона не может сдаться. Он не хочет потерять эти крохи, но он и не может больше страдать.

Раз, два, три. Раз, два, три. Пей.

— Хён. Умути произносит его имя так, что сердце сначала пропускает удар, а потом начинает биться с удвоенной силой. Он не должен был больше ничего говорить. Ведь после «я тебя люблю» ничего не идет. Хён знает наизусть их сценарий, ведь он повторяется из раза в раз на протяжении многих недель. Может быть он забыл, потому что их последняя такая встреча была довольно давно? — Хён-а, может быть мы… Нет, это точно что-то новое, потому что Умути запинается. Он смотрит прямо в глаза, что со стороны наверняка выглядит как решительность, но на деле Хён рассматривает испуг в уставшем и до одури родном взгляде. Он и сам цепенеет, боясь пошевелиться и разрушить все, что они так долго строили. Хён хочет быть смелым, но не может, и он взглядом умоляет Умути продолжить. — Хён… Может быть мы… Поцелуемся… Умути не знает, как он сумел произнести это. И он выдумал себе тысячу развитий сценария, и придумал миллион ответов и объяснений, но ни один не понадобился. Потому что Хён молчит. Он не смеется и не фыркает. Он не задумывается и не корчит странные лица. Хён не моргает и просто ждет. Тогда Умути поднимает голову с коленей Хёна и изо всех сил пытается не упустить его взгляд. Словно стоит моргнуть и все это исчезнет навсегда. Умути выпрямляется и придвигается так близко к лицу младшего, что становится уже почти невозможным смотреть в глаза, но все еще ждет ответ. — Да. Хён произносит это еле слышно, и звук даже не успевает рассеяться, как Умути приближается вплотную и целует одними губами, словно продолжая спрашивать, но на этот раз без слов. Они почти не дышат и даже когда прекращают поцелуй, то их губы все еще слегка касаются. Хён недолго колеблется, и совсем скоро размыкает губы, разрешая. Умути читает приглашение сразу же, и полностью теряет рассудок. Они целуются влажно и долго, даже слишком. Словно каждый боится остановиться, потому что потом нужно будет много чего объяснять. «Нет ничего стопроцентного в этом мире, — думает Умути, снова укладывая голову на коленях Хёна, — ничего, кроме…»