В клетку

Марко считает, что всё это было чудовищной ошибкой. Дурацкой авантюрой, на которую его без его же активного согласия подписали пацаны, вступившие в возмутительнейший сговор с организаторами.  Когда перед концертом менеджер, отвечавший за их нахождение в Эдинбурге, торжественно внёс в гримёрку четыре разноцветных клетчатых килта, держа их в руках, словно официант при подаче фирменного блюда, Марко лишь криво ухмыльнулся. — Ха-ха, парни, отличный прикол, и размерчик что надо, — подыграл он им тогда. — Вы шутите? Я не буду выступать в юбке в клетку, — уже спустя пару минут начал отнекиваться он же, в ужасе округлив глаза. Они же не серьёзно, правда? — Да брось, братан, — возразил Мартин, — это же и правда круто. Сам посуди, где, как не здесь, вообще попробовать такое, м? Напомнить тебе, как ты как-то едва ли не в мусорном пакете выступал? А тут смотри, какая красота! И вообще, сам ты юбка. Когда ребята один за одним подхватили слова брата с ещё более нездоровым энтузиазмом, Марко понял — он влип. Но деваться было некуда, большинство было явно не на его стороне. Пришлось торговаться, чтобы хотя бы не быть в этом весь концерт, в отличие от остальных. К счастью, торг прошёл успешно. Рим-тим-таги-дим так Рим-тим-таги-дим. Её для Марко испортить уже крайне сложно, и так сидит в печёнках едва ли не до тошноты. А так глядишь хоть какое-то разнообразие будет. Основная часть концерта пролетела как всегда незаметно, неумолимо приближая неизбежное. И вот сейчас, стоя за кулисами и настраиваясь на финальную песню, Марко теребит подол злополучного килта — спасибо, что хотя бы не заставили надевать, как правильно согласно традициям, то есть без белья — и не может найти себе места. Выглядывает из-за шторы, как будто за пять минут их отсутствия что-то в зале могло кардинально измениться, и шумно сглатывает. Интересно, а что будет, если главный солист вдруг сбежит посреди гига? Может, никто не заметит?  «Соберись, Марко, ты грёбаный артист. Яйца в кулак и пошёл. Всего одна песня. Одна чёртова песня, и этот парад неловкости закончится.» Парни вокруг шумно галдят, задирают друг другу подолы и звонко шлёпают по ягодицам, явно кайфуя от происходящего, но для Марко всё сливается в один монотонный гул, давящий на мозг и не позволяющий разжать пружину, которая застряла где-то в районе грудины. Он прикрывает глаза и глубоко вдыхает. А когда открывает, рядом никого уже не оказывается. Зал ревёт, а из колонок на всю мощность начинает звучать вступление той самой песни. Марко вертит шеей в разные стороны, будто перед выходом на ринг, и вприпрыжку двигается на центр сцены.

⊹⊹⊹

Йере не знает, в какой момент он оказался в этой точке.  В общей темноте зала софитный луч выхватывает несколько фигур на сцене, но он пытается сосредоточиться на одной. На вечно мельтешащей и скачующей фигуре, которая в красном, кровавом даже, свете выглядит то ли богом, то ли демоном. Йере не знает, молиться ему, креститься или каяться, но этот вымотанный, взмыленный Марко с чувственной хрипотцой в голосе творит с ним что-то невероятное. Одно он знает точно: неважно, бог или дьявол перед ним — на колени точно стоит упасть.  Хотя бы ради того, чтобы заглянуть под юбку.  Ох, sorry, of course, это килт, но для еле держащего себя стоя Йере эти два слова не имеют между собой никакой разницы. Марко прыгает, и расклешённый подол взмывает за ним в такт прыжкам, оголяя мускулистые бёдра. Йере бы впился в эти мышцы зубами, оставляя яркие следы, не из чувства собственничества, а из-за красоты. Да, может вкус и сомнительный, но по-другому сложно выразить весь спектр эмоций, который Марко в нём вызывает.  А вызывает он многое.  Немного тревожный и стыдливый в жизни, Марко на сцене превращается в идола, культовый объект поклонения, к которому должны стекаться паломники. Марко поёт, и Йере идёт на этот зов, как заколдованная крыса к Нильсу. Даже если тот по итогу скажет ему утопиться — он как минимум задумается.  Иногда он сомневается, что Марко просто человек. Йере слышит его в голосах толпы людей, пропевающих его песни, в треках своей любимой группы и даже в собственной голове. Когда тот поёт, на шее вздуваются вены, напрягаются мышцы, пот стекает по ямке, и Марко становится не Марко, а кем-то иным, вовсе не человеком. Или наоборот, самым что ни на есть идеалом, чей образ воздвигли как памятник искусству. Если бы в музеях были такие, Йере уж точно бы пристрастился проводить там свободное время. Но вообще-то, он лукавит, не стал бы он, конечно, никуда ходить, даже если бы из Марко сделали памятник. Не из-за того, что статуя слеплена с плохого натурщика, вовсе нет, но как из такой стихии сделать бездушный муляж из камня? В этом точно не будет никакого смысла и никакого Марко: тот был движением, энергией, страстью, но никак не глыбой, даже если мраморной.  Йере усмехается сам себе и вливает в себя очередной шот.

⊹⊹⊹

За что Марко благодарен своей психике, так это за то, насколько быстро она адаптируется к изменяющимся условиям, оставляя позади тревожность и боязнь сцены. Да, она всё равно поджидает его коварно за углом каждый грёбаный раз, но хотя бы так же стремительно улетучивается, стоит ему сделать первый шаг на сцену. Так вышло и сейчас. Кажется, зал взревел настолько мощно, что с помощью этой энергии можно было бы обеспечить весь город электричеством минимум на неделю. Настолько все были рады увидеть Марко в юбке. Даже смешно, что он так боялся. Спустя треть песни он уже был готов признать, что ему эта вся затея на самом-то деле начинает нравиться: ничто не сковывает движения, можно скакать активнее, не боясь порвать штаны в самых компрометирующих местах, ещё и вентиляция прекрасная. На Марко находит поразительное озарение — в последний раз он так кайфовал под эту самую песню аж в финале Евровидения.  Бурные подпевания, протянутые к сцене руки и крики восторга дурманят, и Марко окончательно отпускает себя. Выкладывается на всю катушку и даже возможно чуть сильнее, отдаётся зрителям и чувствует, как его захлёстывает опьяняющий кураж. Взмах чёлкой, хриплый рычащий крик в микрофон, капли пота, стекающие по вискам, прыжок один, другой, третий. В этом круговороте, абсолютно сумасшедшем калейдоскопе он наслаждается моментом, наслаждается собой и чувствует, что находится на самом правильном месте из всех возможных. На финальном проигрыше Марко как и всегда изображает активную игру на барабанах, а после, вскинув руки вверх на последнем аккорде, со счастливой улыбкой бросает взгляд в зал. И внезапно натыкается на пару знакомых глаз, цепко сканирующих его с головы до ног.  Вот дерьмо. Грохот инструментов стихает, фейерверки из установок прекращают бить в потолок мощным столбом, а аплодисменты становятся чуть глуше. Марко медленно выныривает из глубокого омута, в который его затянуло внезапно накатившее наваждение.  Улыбка сползает с лица, юбка, оказывается, неприятно колет живот, а откуда-то сбоку голые ноги обдувает мощный поток холодного воздуха, из-за которого Марко пробирает дрожь. Вмиг становится неуютно, хочется прикрыться и трусливо сбежать, будто его застали за чем-то постыдным. Слишком откровенным, слишком интимным, слишком… слишком.  Едва удержавшись от позорного бега, Марко заставляет себя сухо попрощаться с залом, выдавить подобие улыбки и помахать людям рукой, после чего рывком скрывается за кулисами под недоумевающие взгляды ребят.

⊹⊹⊹

Йере провожает взглядом Марко, спешно уходящего куда-то вглубь сцены. Прощание вышло скомканным, нервным, тревожным, и Йере удивляется, вскидывая на это вверх брови. Пожимает плечами, отворачиваясь к девушке-бармену, чтобы сказать ей пару слов перед уходом на своём плохом английском. Что ему отвечает эта очаровательная шотландка, он не понимает, но, судя по её прямому взгляду и нарочито смущённой улыбке, она явно не против утащить его куда-то в подсобку. Так-то он тоже не против запустить руки под юбку, только вот есть нюанс: не под её. Нужная юбка — килт, болван — спешным шагом умотала со сцены. Девушка целует в щёку, оставляя смазанный след помады, но он произносит чересчур манерное «bye, girl»  и машет ей рукой в жеманном жесте.  Йере нужно поторопиться. Он не болен, он правда заколдован — если ничего не сделать, то Марко опять уйдёт, убежит куда-то к себе в Хорватию, и Йере не может этого допустить. Только не так, точно нет. Ему нужно — нужно! — увидеть Марко, и это тот случай, когда если не сейчас, то никогда больше. Откуда в нём такой фатализм, он не понимает, но Йере привык себе доверять. Он пробирается сквозь толпу людей: кто-то узнаёт, хочет дать пять, машет рукой, трогает, и его чуть не сносит эта волна чужой фанатской любви. Йере искренне всё это любит — не будь перед ним цели догнать Марко, он бы с радостью остался здесь, среди этих вымотанных музыкой людей, отдавших своё сердце парням со сцены и получивших от них нечто большее. Йере тоже отдал своё сердце в какой-то степени, но он хочет вручить его лично.  Он догоняет парней, на что Мартин удивлённо восклицает и тянет его в лёгкие похлопывающие объятия. На вопросы отвечает, что проездом, и решил заскочить на гиг, а заодно и предложить новый фит, раз уж всё равно заехал. Последнее было ужасной ложью, но вполне убедительным оправданием, хотя даже если бы его спалили на вранье — всё можно было бы списать на крайне плохой английский и ужасный акцент.  Хорошая новость: Йере догоняет Марко. Плохая новость: в двух шагах позади находится весь состав группы. Он привык быть на виду, и его вовсе не смущает показуха, но с Марко хочется быть наедине. Не выставлять все свои чувства на суд общественного мнения, а оставить только ему, и пусть он ими распоряжается, как хочет. Хочет — отвергнет, захочет — оставит, а может и вообще раздавит своими ботинками-убийцами, которыми он постоянно пытается разрушить пол. Йере и сам бы не отказался быть ими придавленными, и эта мысль вызывает у него желание рассмеяться, в чём он себе не отказывает.  — Мар-рко, — рычит Йере, растягивая губы в улыбке и подлетая к нему с объятиями. — Это не гиг — это пушка. Я уже думал, что от ваших, э-э-э, прыжков и криков всё будет загорать, настолько люди были заражённые! Чужой голос разрядом молнии разрезает воздух. Марко невольно вздрагивает и медленно поворачивается в сторону источника звука. Во рту резко пересыхает, так, что сглотнуть получается с трудом. Горло по ощущениям усыпано сотнями острых иголок. Всё тело прошибает холодным потом, кулаки неконтролируемо сжимаются. Мурашки электрическим импульсом пробегают по позвоночнику, прячась под поясом. Поясом того самого злополучного килта. Марко передёргивает плечами. А он так надеялся, что до боли знакомое лицо ему просто померещилось. Мало ли какие галлюцинации можно словить в эндорфиновом приходе, правда? Да это точно не он, с чего бы вдруг ему быть именно сегодня, именно в Эдинбурге и именно в этом чёртовом клубе. Так Марко пытался убедить себя всю дорогу до гримёрки. И сейчас всё его самовнушение рассыпалось в прах одной чужой небрежно брошенной фразой. На фирменном ломанном английском. Мурлычущем, плавном и абсолютно очаровательном. Марко, оказывается, так давно его не слышал, мама дорогая. Дело дрянь. — Йе-ере! — тянет он неестественно, когда наконец заканчивает разворот, оказываясь в плену чужих рук, улыбается как-то криво, и вкупе с ногами, торчащими из-под всё ещё надетого на него килта, это всё ощущается как сцена из идиотского второсортного ситкома. Да уж, до его любимого «Офиса» однозначно не дотягивает. — Вот уж кого не ожидал здесь сегодня увидеть. Какими судьбами? — На вас в…в…килтах посмотреть, конечно, — смеётся Йере, поддевая пальцами край подола и задирая его слегка выше. — Идея — разнос. Извини, пришлось выдать секретики самой младшей лазанье: в Эдинбурге случайно, а у вас специально, решил посмотреть, что за безумие вы тут устраиваете. А, и наконец с фитом дела решить, а то всё никак не соберёмся обсудить.  Марко хоть и старается смотреть в глаза, но взгляд то и дело падает куда-то вниз к ногам, и Йере не прочь последовать такому примеру. Он всё ещё держит килт за край, водя пальцем по самой каёмке, ныряя на изнаночную сторону, не дотрагиваясь до кожи. Йере отвлекается на гитариста, который над чем-то захохотал, но руку не убирает. Возвращает взгляд обратно на Марко. Он бы любовался только им одним и сейчас, и всегда. Ему нравится Марко на сцене, ему нравится Марко в жизни: когда он уставший лежит на диване, когда скачет как угорелый под гитарные переливы, когда зажимается на интервью. Он всегда разный, но всегда Марко, и Йере хочется его коснуться. Он смотрит на женщину на его плече и всё же дотрагивается. Бицепс выглядит напряжённым и таким же ощущается — он несмело надавливает на татуировку своим пальцем с чёрным лаком, но там не мышца, а камень. В конце концов, чёрный контур нимба продавливается, и Йере думает, что ничего святого в этом нет.  — Ты таким и был, когда мы виделись в последний раз? — спрашивает он, кивая на очерченные бицепсы. Убирает руку, напоследок легко хлопая ладонью по мышцам. — Скоро уже совсем вырастешь, Малыш Лазанья, уже и несолидно такого качка так называть. Марко несколько раз глупо хлопает глазами, пытаясь вернуться в реальность. Чужие руки, фривольно порхающие вдоль тела, дурманят и будоражат, поэтому все слова, которые Йере произносит, смешиваются в кашу из разрозненных слогов и звуков.  Эти руки, всегда с безупречным маникюром, ловкие и проворные, и раньше завораживали, гипнотизировали. В целом весь Йере завораживал. Ещё с тех времён, когда Марко увидел его выступление на Евровидении. Плавные, тягучие кошачьи движения, змеиные игры языком, непробиваемая уверенность в себе и хлёсткий эротизм, балансирующий на грани, но не скатывающийся в дешёвую вульгарность, заставляли взгляд прикипать к экрану, а дыхание невольно задерживаться. Так и сейчас, Марко кажется, что он разучился дышать и уже никогда не сможет вернуть этот навык. Лёгкое похлопывание по руке отрезвляет. Марко резко вскидывается и отшатывается назад, как ошпаренный. По чужой ухмылке становится ясно, что именно этого Йере и добивался. Привлекал внимание, провоцировал, хотел посмотреть на реакцию. И всё при его же группе. Кошмар. Чужие брови подлетают, придавая лицу напротив вопросительное выражение лица, и Марко догадывается, что от него ждут какого-то ответа. Понять бы ещё, что он говорил. И в нормальном состоянии Марко приходится старательно вслушиваться в каждое слово Йере, потому что чужой акцент хоть и мелодичен, но чертовски неразборчив. А тут его унесло куда-то совсем далеко. Кажется, что шансов нет никаких. Но чужие глаза буравят, и Марко хмурится, напрягая разжиженное до состояния желе сознание. Так, что там было. Точно что-то про последний раз. А что у них было в последний раз? Совместное выступление на Евро, полнейший фурор и ядрёный коктейль из гормонов, вылившийся в спонтанные решения и поступки, о которых Марко так упорно пытался забыть.  Хотя, после этого они виделись ещё раз, когда Йере пригласил Марко выступить с ним в Финляндии. Но там он исполнил одну свою песню, мешап и фит, а потом спешно ретировался со сцены, потому что, во-первых, не хотел опоздать на самолёт, а во-вторых, не был готов ни к каким серьёзным разговорам. Разве что Йере на сцене обнял крепко-крепко. Но анализировать свой порыв потом тоже не решился. Нет, не то. Ещё что-то было про качка… Это он-то качок? Смешно. Килт вроде не так сильно утягивает, чтобы не заметить его живот, своим существованием каждую секунду напоминающий Марко о том, как тот себя после Евровидения запустил. Но спорить сейчас нет никаких сил. Да и, кажется, это было не основной мыслью, поэтому чужой выпад пока можно проигнорировать. Но что тогда?  Ах, да. — Фит, говоришь? — Марко кидает быстрый взгляд за спину. Парни развалились на диванах и потягивают пиво, делая вид, что совершенно не заинтересованы в происходящем. Ну-ну, нашли дурака. — С превеликим удовольствием обсужу его с тобой, но знаешь, может, где-то в другом месте? Хочу, чтобы это был сюрприз даже для моей команды. Выделив последнее слово, Марко умоляюще смотрит на Йере и надеется, что тот всё же сделает выбор в пользу здравого смысла и не будет его так безбожно подставлять. — Фит, фит, — повторяет Йере, всматриваясь в глаза Марко. — Пойдём перекурим, там и обсудим. Извините, пацаны, главная лазанья сказала держать всё в секрете, а я её слушаюсь. Он подходит к каждому из группы, пожимая руки в прощальном жесте. Отходит к двери, открывая её перед Марко и пропуская того вперёд. Убийственное сочетание грубых ботинок и свободной юбки на нём буквально вынуждают дышать глубже. Йере идёт позади, но его единственное желание — лечь на спину посреди пола, чтобы Марко стоял над ним, расставив ноги возле его головы. От картинки в воображении проходит электрический импульс по позвоночнику, и где-то там Йере смеётся, утыкаясь виском в чёрную кожу обуви. Снаружи он тоже смеётся, отмахиваясь от вопросов.  Они выходят в какой-то закуток, откуда слышно толпу людей, продолжающих скандировать песни. Йере подтанцовывает, размахивая руками, и пытается подпевать, насколько позволяет ему понимание слов. — Bim, ba-ra, bim, ba-ra, biggie-biggie, boom, — тянет он в такт людям вдалеке, шарясь рукой в кармане, чтобы найти затерявшуюся пачку сигарет, — I wanna know what I can do in your room.  Йере прикуривает, затягивается и выпускает дым куда-то вверх, всматриваясь в серое небо Эдинбурга. Улыбка с лица не сходит, и он продолжает притоптывать под звуки чужой песни от чужих людей, косясь взглядом куда-то в сторону Марко. На улице достаточно промозгло и зябко, отчего на чужих ногах появляются мурашки, бегущие куда-то под килт, и Йере хочет поймать их своей ладонью, чтобы они перебежали ему на руку. Он почти тянется, но в пальцах зажата тонкая сигарета, а обжечь эти ноги ему кажется кощунством и святотатством. Он конечно тот ещё осквернитель, но эту святыню не хочется вандалить — только прикоснуться к воплощённому искусству. Он усмехается сам себе, затягиваясь дымом, и стреляет глазами в сторону Марко. Если руками нельзя касаться, то уж взглядом он точно может себе это позволить. Так-то и руками тоже может, но ему не хочется переводить что-то чувственное и трепетное в вульгарную пошлость, поэтому он ждёт момент, для которого сейчас не время. Марко зябко ёжится. То ли от прохладного воздуха, лижущего голые ноги и бессовестно заползающего выше под самый подол, то ли от взгляда напротив. Он уверен: многие сегодня хотели его сожрать. Он видел эти жадные взгляды на концерте, стоило ему выйти в килте. Нет, во время всего остального концерта тоже, но как только он переоделся — показалось, что от людей осталось одно название, и их место заняло что-то низменное, животное.  Вот только Йере демонстрирует это низменное так, что хочется не сбежать или забиться в самый дальний угол, обняв руками колени, а наоборот, расправить плечи, повернуться более выигрышной стороной, преподнести себя так, чтобы он и дальше продолжал захлёбываться слюной. Сервировать, как самый вкусный и желанный десерт после изысканного ужина. Вот дерьмо, что за мысли вообще. Так долго и упорно вытравливал их из своей бедовой головы, чтобы сейчас они вернулись в стократном размере. Как же хочется курить. Марко жадно смотрит, как Йере втягивает щёки, с наслаждением выдыхая дым, и чёрт возьми, как же всё внутри свербит от желания наплевать на свои же принципы с запретами и отобрать злосчастную сигарету из чужих рук. Или чтобы длинные наманикюренные пальцы протянули сигарету к его губам, легонько касаясь их самыми подушечками и запуская крупные мурашки по телу. Или чтобы чужие губы приблизились к его собственным и передали горький дым, находясь близко-близко… Нет, исключено. Марко встряхивает головой и отворачивается, устремляя расфокусированный взгляд куда-то вглубь тёмного переулка. Он бросил почти два года назад и не намерен возвращаться к этой пагубной привычке, хоть и ощущается она крайне соблазнительно. Нельзя. Иначе всё снова затянется на долгие годы самобичевания и безуспешных попыток от неё избавиться. Он себя за такое не простит, и так сейчас не в лучшей форме. Набрав в лёгкие побольше прохладного уличного воздуха в надежде отрезвить поплывший мозг, Марко наконец подаёт голос, первым разрывая образовавшуюся между ними тишину: — Ты же не за этим сюда пришёл, правда? — выходит хрипло и как-то обречённо. Марко слишком хорошо знает, как Йере любит игры: заманивать, дразнить, руководить процессом, не давая никаких подсказок и наслаждаясь чужой беспомощностью. Сейчас правила тоже не ясны. И сил на то, чтобы в них разбираться самостоятельно, у Марко нет, в конце концов, он только что отпрыгал целый концерт. — Фит можно было обсудить в любое другое время. Например, написав мне, м? Скажи правду, зачем ты здесь? — А что такого, м? — тянет Йере с широкой улыбкой, выпуская дым в сторону чужого лица. — Не могу я прийти в гости к своему другу?  Йере садится напротив на хлипкий стул, стоявший здесь, по-видимому, со дня основания города. Грязный, весь в пыли, он наверняка испачкает джинсы, но сил стоять уже нет. Он затягивается, и Марко сквозь сизый дым выглядит миражом, плодом больной фантазии. Слишком эфемерный, слишком притягательный, чтобы быть человеком. Йере на долю секунды боится, что это правда только плод его воображения, но Марко выглядит в хорошем смысле неидеально для идеальной фантазии. Чужой хмурый взгляд не даёт никаких ответов, поэтому приходится продолжать: — Брось, Йере не обидит маленькую лазанью, — смеётся он, похлопывая ладонью по коленке в приглашающем жесте. — Не ищи в моих словах скрытых смыслов, я правда здесь случайно. Да, про фит соврал, что уж теперь. Мне просто хотелось посмотреть ваш концерт, и кто же знал, что меня ждёт такой сюрприз, — говорит он, указывая пальцами на килт. — Тебе идёт, мне нравится. Не думал устраивать такой перфоманс каждую последнюю песню?  Он заигрывает бровями, вглядываясь в глаза Марко, но тот ожидаемо не реагирует. Стоит, возвышаясь над маленьким несчастным Йере, готовым по одному слову упасть к этим красивым ногам. Да и не только по слову — взгляда будет достаточно, но Марко только хмурится и не ровен час саданёт ему свои ботинком по лицу за такую выходку. Не сказать, что такое ему не нравится, но может выйти слишком уж болезненно.  Впрочем, не дотронуться он уже не может. Медленно тянет руку к голой коленке, стараясь не спугнуть, но и не слишком боязливо. Кончики пальцев касаются кожи, и та промёрзшая, словно призывает согреть её ладонью, но Йере не ведётся на этот зов. Продолжает водить одной фалангой по косточке, собирая возникающие мурашки. Он оставляет руку на коленке, и контраст бледной кожи с его чёрным лаком будоражит. Йере не поднимает взгляд: продолжает смотреть на чужую ногу со своей рукой на ней. Это выглядит правильно, он чувствует — это правильно, он смог прикоснуться к живой энергии, по ошибке заключённой в теле человека, и этот ток прошибает весь организм от кончика пальца до затылка. И всё же Марко на мгновение действительно забывает, как дышать. Вскидывает голову с прикрытыми глазами и чувствует, как воздух застревает где-то в гортани, так и не достигая лёгких. Тело цепенеет, тяжелеет, будто кто-то выкрутил значение гравитации на максимум, и одновременно становится невесомым. Голова начинает кружиться, внизу живота сладко потягивает. Будь Марко котом, давно бы замурлыкал от такой нехитрой ласки, но окончательно расслабиться мешает вопящая в мыслях сирена: неправильно, неправильно, неправильнонеправильнонеправильно. Н-е-п-р-а-в-и-л-ь-н-о. Которая, впрочем, резко затыкается, когда чужая рука под подолом достигает кромки трусов-шорт, а один особенно проворный палец забирается под неё и аккуратно проводит по контуру. Марко едва глушит в себе вырывающийся наружу стон. Вместо него выходит только рваный хриплый выдох. Глаза резко распахиваются, и Марко опускает голову, упираясь взглядом в чужую чёрную макушку.  Что ж, ладно, в эту игру могут играть двое. Возможно, если он перехватит инициативу и возведёт её в абсолют, Йере поймёт, что связался не с тем человеком, и даст заднюю. К чёрту всё, накручивать себя и умирать со стыда он будет потом, а сейчас ему срочно нужно успокоить зуд на кончиках собственных пальцев.  Дав себе ещё пару секунд на то, чтобы передумать, он плавно поднимает плохо слушающуюся, слегка подрагивающую руку и вплетает пальцы в шевелюру, так удобно расположившуюся на уровне собственного живота. Короткими ногтями аккуратно чешет кожу, пропускает мягкие пряди и чувствует, как чужая рука под килтом на секунду замирает и напрягается, а затем судорожно впивается в бедро. Марко довольно хмыкает. — Могу не только на последнюю, знаешь. Вот только ты уверен, что готов к подобному? — на этой фразе Марко сжимает пальцы и тянет назад волосы Йере, вынуждая запрокинуть голову и посмотреть прямо в глаза. — Сотни жадных взглядов, и каждый хочет урвать себе кусок. Это ли тебе на самом деле нужно? Йере напряжённо сглатывает. Открывает рот от удивления, не задумываясь как выглядит со стороны. Рука сильно оттягивает волосы, и он не может оторвать взгляд от Марко. По ощущениям он даже не мигает — боится прикрыть глаза на мгновение, чтобы не разрушить этот странный гипнотический приход.  Он гладит бедро: под его рукой мышцы напрягаются, уплотняются, и Йере сильнее цепляется за них пальцами, оставляя борозды. Он жадный, самый жадный из них всех, он не оставит этим людям ни кусочка. Это не ревность — только дикая алчность и стремление сохранить этого человека у себя. Йере вглядывается, впивается глазами в чужие, пытаясь не упустить ничего. Или это Марко держит его своим взглядом и не даёт уйти? Так ли это важно? — Нужно, — повторяет он болванчиком последнее слово, облизывая пересохшие губы. — Я… я… да.  Йере тянет уже вторую ладонь, выкинув бычок куда-то на асфальт. Исступлённо гладит заднюю поверхность бедра, всё ещё сидя с открытым ртом. Рука Марко властно хозяйничает в волосах, перебирая пряди, и Йере уже не держит гравитация — он всё-таки падает вниз на колени, продолжая не мигая смотреть в глаза Марко.  Он придвигается на коленях ближе, словно пытаясь согреть замёрзшие ноги своим телом. Обхватывает всеми руками, обнимает, и притягивает к себе. Йере водит пальцами по внутренней стороне бедра, слегка царапая их ногтями в стремлении приласкать, а не повредить.  — Нужно, — снова повторяет он. В голове нет ни единой посторонней мысли: ни что он делает, ни почему, ни смотрит ли на них кто-то посторонний. Сейчас есть только он и Марко, хотя в данный момент и от него не осталось ничего. Происходящего вновь становится слишком: слишком много и слишком мало, слишком целомудренно и слишком пошло, да просто слишком. Хочется шикнуть, одёрнуть, напомнить, что они на грёбаной улице, и в любой момент их могут застукать, но это же Марко и завораживает, заставляя чувствовать какое-то абсолютно извращённое удовольствие. Он сам не знает, что на него нашло, потому что привычный образ дружелюбного, комфортного, стеснительного даже мальчика куда-то резко испарился, уступая место новой, малоизведанной тёмной стороне его личности. Зрачок затапливает всю радужку, словно он только что получил дозу сильнодействующего вещества. Вообще, от правды недалеко. Вид другого человека, упавшего перед ним на колени, пьянит, будоражит и не оставляет ни единого шанса не потерять рассудок. Хочется упиваться властью и одновременно позорно капитулировать.  До такого исступления его может довести только один человек. Йере. В крови разливается какой-то совершенно сводящий с ума азарт, подпитываемый чужим рвением, и Марко уже плохо отдаёт отчёт в своих действиях, а руки хаотично движутся, вороша чужие волосы, гладя затылок, переходя на скулы и не удосуживаясь согласовать свои действия с мозгом. Да и тот сейчас не помощник — он явно переживает короткое замыкание. Такое же, как и в Базеле, услужливо подкидывает ему память.  Гул трибун, вспышки разноцветных софитов, долбящие басы и напускное соперничество вкупе с переполняющим ликованием сделали своё дело. Когда ведущая прямо на сцене едва ли не вынудила их поцеловаться, у Марко впервые проскочила шальная мысль «а что, если…»  И, как оказалось, не только у него. Ничего криминального тогда не произошло, но вкус чужих губ навсегда раскалённым клеймом отпечатался в сознании, и вытравить его оттуда невозможно было ничем: ни зубной пастой, ни поцелуями с другими людьми. Анализировать произошедшее было страшно, поэтому Марко выбрал избегание. Он понимал, что ни к чему хорошему вся эта авантюра не приведёт, да и хорошие мальчики не целуются с малознакомыми партнёрами по сцене. Особенно такими: развязными, горячими, недосягаемыми. Но такой ли он хороший мальчик Лазанья, как сам же и поёт? Чёрт его знает. Тогда Марко всё легкомысленно списал на пост-концертное перевозбуждение. Кажется, оно же взяло процесс в свои руки и сейчас. Впору запирать себя на несколько часов где-то в недоступном месте и изолировать от людей, только чтобы не натворить глупостей, которые будут стыдливо прокручиваться в голове каждую ночь, не давая уснуть наравне с комарами и демонами.  — Sranje, — на выдохе выпаливает Марко, уже не понимая, что происходило с ним в прошлом, а что творится сейчас. Губы начинают гореть от фантомых влажных прикосновений, а на очередном движении настырных рук Марко не сдерживает тихого стона. Пусть этот чёртов Йере видит, что творит, и насколько его влияние пагубно. Может, это его остановит, напугает, оттолкнёт? Если он ставил своей целью только подразнить, это определённо должно отпугнуть. Железная логика, надёжная, как швейцарские часы. Йере садится, сильнее наминая чужие бёдра в своих руках. Перед глазами ткань юбки, и она всё ещё не кажется остопылевшей, но теперь под неё хочется запустить не руки, а всё лицо.  Марко где-то над ним стонет, ругается, на что Йере вяло хмыкает. Чужая ладонь расположилась на щеке, и ему приходится изгибаться, чтобы та попала на шею. Он запрокидывает голову дальше, открывая её целиком. Ему хочется — так хочется! — чтобы Марко сжал посильнее, перекрыл воздух не только метафорически, но и где-то наяву. Прикоснулся чуть больше, чуть сильнее, не оставив ни Карью, ни Йере — только себя.  — Слушай, Марко, у тебя есть группиз? — спрашивает он, наклоняясь к коленке. — Если нет — то ей буду я.  Хочется оставить на ней поцелуй, тонкий след своего восхищения, но вместо этого он проводит языком по выступающей косточке. Влажная дорожка остаётся на коже, и Йере дует на неё, чтобы снова вызвать мурашки. Чуть пьяно хихикает, наблюдая за лёгкой дрожью, после припадая уже губами к другой коленке. Там, в противовес: мягко, нежно, практически невесомо, словно обозначая намерение, а не действуя. Ныряет с головой под подол и чувствует себя безнадёжно жалким, но так наслаждается своей слабостью, что он ни за что бы это не променял. В конце концов, эта беспомощность обратимая и фиктивная, ни разу не похожая на ту, больничную, когда он не знал, проснётся после операции или нет. Стремясь отогнать лишние воспоминания, он кусает Марко за мягкое место на ляжке, выныривая из-под юбки.  «Смотри на меня», — хочет сказать ему Йере, впивая в лицо Марко взгляд. Он этого не говорит, но тянет на себя его ногу, ставя её на своё бедро.  «Я хочу, чтобы ты смотрел, — снова ненужное в голове. — Я хочу, чтобы ты меня видел.»  — Какие, нахрен, группиз? — рычит окончательно осипшим голосом Марко, не выдерживая очередной шутливой фразочки Йере. Марко чувствует себя невыносимо жалким, потерянным: он не понимает, что между ними происходит. Не понимает, кто он для Йере. Не понимает, как себя вести. В голове бьётся, что для него это всё шутка, стремление заполнить чем-то — или кем-то — время, и от этой мысли хочется спрятаться. Марко боится, что он станет очередным в этой цепочке людей рядом с Йере, от существования которой ему ни горячо, ни холодно. Что стоит звену выпасть — ничего не поменяется, а Марко прежним уже не будет. Хочется поднять того с земли, поставить на ноги, встряхнуть хорошенько и выбить правду, но вот влажный язык снова касается чувствительной кожи на коленке, и всё раздражение улетучивается, оставляя место только обжигающему удовольствию. Сквозь мутную поволоку до Марко с трудом, но всё же доходит до смешного очевидное: ещё немного, и это станет большой проблемой, ведь вставший член не прикроет ни один даже самый широкий подол. Поэтому, как бы его не будоражил чужой вид, приходится собрать остатки подавленной воли в кулак и сделать взрослый, осознанный шаг. Сейчас, ещё несколько секунд, ещё один поцелуй, ещё один укус, и он точно-точно это сделает. В это мгновение, словно что-то почувствовав, Йере отрывается от своего занятия и вскидывает глаза наверх. Свои невероятно пронзительные голубые глаза, ещё ярче выделяющися на фоне плотных чёрных теней. И в них Марко читает так много всего, что в груди моментально становится тесно. Там и слепое обожание, и вязкая похоть, и искорки лукавства, и… страх? Смятение? Мольба? Марко не может разобрать, но эта едва уловимая эмоция заставляет его отбросить всю логику и здравомыслие, которых и так осталось ничтожно мало, и действовать, как велит сердце. Он плотнее обхватывает чужую шею — надо же, он и не заметил, когда его руки успели сползти так низко — и аккуратным движением тянет наверх, намекая, чтобы Йере поднялся сам. Тот, будто дрессированная змея во власти факира, беспрекословно подчиняется. Плавно, не показывая ни капли дискомфорта на лице — а Марко даже представить страшно, как у него всё затекло, —  приподнимается с колен, вставая вплотную перед его лицом, так, что можно почувствовать чужое заполошное дыхание и, кажется, услышать бешеное аритмичное сердцебиение. Марко больше не думает. Он лишь аккуратно обхватывает одной рукой затылок, а вторую переносит вперёд на шею, легонько сдавливая. Совсем невесомо, но ощутимо. Он не может объяснить, чем руководствуется в это мгновение, но чужие глаза будто молили его об этом, и он повиновался какому-то внутреннему провидению. Когда собственные короткие ногти надавливают на нежный, уязвимый участок ещё сильнее, он готов поклясться, что слышит облегчённый выдох. И это становится спусковым крючком. Не медля больше ни секунды, он сокращает последние миллиметры между их лицами и припадает губами к губам. Марко целует его, и Йере жалеет, что встал с колен, потому что вот-вот рухнет на них снова. Тот пылкий, жаркий, немного злой, отчего Йере подмывает шкодливо захихикать прямо в поцелуй, что он, собственно, и делает. Получив на это усилившийся хват на горле, он ещё больше раззадоривается: начинает прикусывать губу, облизывать зубы и играть в горячо-холодно, то отстраняясь, то снова приникая.  Рука крепко держит Йере, не давая ему ни убежать, ни шевельнуться лишний раз. И не то, чтобы он хотел куда-то уйти, но если он будет двигаться — Марко твёрже будет пригвождать его обратно. Будто это важно, будто Йере ему нужен, и он мысленно делает себе пометочку поговорить об этом с терапевтом, но сейчас это не так сильно беспокоит. Марко держит, его пальцы холодные, отрезвляющие, но работает это совсем по-другому: Йере только больше размазывает от чужих действий, и он чувствует себя ещё пьянее, чем был. Снова улыбается, снова получает короткое сжатие на шее. Похоже на детскую игру в догонялки: когда убегаешь, но остаёшься в поле досягаемости, чтобы быть пойманным.  Он опускает ладони на чужую задницу, задирая килт вверх. Сжимает, гладит, легонько пошлёпывает, словно играет на барабане. Снова отстраняется от чужих губ и смеётся уже смелее: стоит Марко снова приникнуть, как он вновь от него уклоняется и делает вид, что пытается откусить нос. В конце концов, Йере прижимает его спиной к стене, наваливаясь всем весом, чтобы у него не было выхода, а перед глазами был только он.  — Что ты хочешь, Мар-ко? — спрашивает он, закусывая язык и улыбаясь. Тот не даёт ему ни придвинуться, ни отойти, продолжая держать шею в руке. — Хочешь, я… я… я… покажу, что ты можешь делать в моей комнате? Йере берёт свободную руку Марко и, глядя в глаза, медленно и тягуче облизывает её от центра ладони до кончиков пальцев. Тащит руку ниже к члену, толкаясь сквозь ткань брюк во влажную от его слюны ладонь. Он ведёт себя намеренно развязно: это уже стало настолько привычно, и люди вокруг только этого и ждут, что иногда он сам забывает, что может быть другим. Кем-то глубоким, чувственным, эмоциональным, а не только привлекающе-вызывающим. Ему нравится внимание, но часто он в нём теряется, забывая, что он не только красивая обёртка.  Он заливается, прогоняя смехом непрошенные мысли, и кажется, что они пугаются его хохота и отступают. В этом нет никакой шутки, просто здесь и сейчас его распирает эйфорическое чувство, что он на своём месте в нужное время, которое необходимо показать миру. Йере откидывает голову назад, смеясь в тёмное небо Эдинбурга, и возвращает взгляд обратно к лицу Марко. Тянется к губам, в попытке легко поцеловать в самый уголок губ. — Стоп, — отрезает вдруг Марко, сам пугаясь того, как громогласно прозвучал. Он разжимает захват на шее и прислоняет кончики пальцев к чужим губам под недоумевающий взгляд напротив. Грудные клетки синхронно гуляют вверх-вниз, заполошно, рвано, будто они вдвоём ныряли в бассейн и на спор задерживали дыхание, кто дольше продержится. Марко всплыл первым, и ему абсолютно за это не стыдно. Так дальше продолжаться не может.  Он соврёт, если скажет, что ему до одури не понравилось то, что Йере с ним вытворял. Кажется, отпечатки чужих рук до сих пор горят на ягодицах, и Марко сейчас бы многое отдал, чтобы вернуть их туда, но здравый смысл впервые торжествует над спонтанными, такими желанными решениями.  Чужой заливистый смех эхом звенит в ушах, и Марко, едва начавший расслабляться, чувствует себя абсолютно растерянно. Осознание бьёт по затылку наотмашь. Разумеется, это всё было исключительно забавой на один вечер. Провокацией, игрой, попыткой прощупать его границы допустимого. Внутри всё противится подобным мыслям, но иного, более логичного объяснения на ум не приходит. Для Йере это просто развлечение от скуки.  Для Марко оно никогда таковым не было.  Перед глазами вновь вспышками пролетает Базель: репетиции, интервью, сцена, гримёрка, Йере. Йере, Йере, Йере. Яркий, эпатажный, жутко хаотичный в своём образе, в общении он оказался душевным, приятным, многогранным человеком и огромным профессионалом. Подбадривал, когда что-то не получалось, внимательно слушал и прислушивался, терпеливо выносил все репетиции и прогоны, не пожаловавшись ни разу на чужие косяки. Вне камер он позволял себе быть Йере, но всё равно так или иначе оставался Карьей: переводил всё в шутку, беззастенчиво флиртовал со всем, что движется, вытворял, ну, разное, а ещё очень заразительно смеялся. Он всегда шёл по жизни с улыбкой, но, что важнее, — был олицетворением этой самой жизни. Он, будто Солнце, освещал любое помещение, стоило ему в него зайти, и все вокруг тянулись к нему, как истосковавшиеся за зиму растения тянут свои ростки к тёплым весенним лучам. Марко не стал исключением. Несмотря на то, что пообщаться лично им довелось не так долго, за время совместной работы в студии над записью треков и после, уже в Швейцарии, Марко успел достаточно проникнуться этим человеком, чтобы во время кульминации их номера у него сорвало последние тормоза. А потом накатило запоздалое осознание, что же он натворил. Грёбаный хорватский Икар. Да, возможно, он сам отчасти виноват, что пустил ситуацию на самотёк, залёг на дно, долгое время игнорировав того, кто вызывал в нём целую бурю противоречивых чувств, и сейчас справедливо получает подзатыльник вернувшимся бумерангом. Но так было исключительно потому, что Марко испугался того необъятного и тёплого, что начал испытывать к Йере. Такому яркому, живущему моментом и берущему от него всё. Такому далёкому и недоступному. Возможно, именно это его и напугало. Марко ему не ровня, и даже несмотря на то, что фанаты их сравнивают, на поверку оказалось, что до Йере ему далеко, как до Луны пешком. Или, правильнее было бы сказать, до Солнца? Но сейчас тот приехал сюда. К нему. Тот тянется, смотрит так, что выть охота, и Марко окончательно теряется. Что ж, избегание, спасибо, ты было неэффективным. Кажется, пора пускать в ход тяжёлую артиллерию. Разговоры словами через рот.  Марко набирает в лёгкие больше воздуха, неотрывно смотрит в растерянные глаза напротив и, не давая себе времени передумать, выпаливает наконец: — Что я хочу? Поговорить. — И о чём же хочет поговорит Марко? — спрашивает Йере, пытаясь ухватить зубами кончики пальцев. — Я в быту неприхотлив, к лотку приучен, а позиция не имеет значения, — быстро дополняет он, лукаво вскидывая одну бровь — Именно об этом, Йере, — обречённо качает головой Марко, одёргивая руку и выскальзывая из плена чужого тела. Он устало обрушивается на всё ещё единственного свидетеля их непотребств — старый скрипучий стул — и ссутуливается, чувствуя, как на плечи давит вся усталость мира. Хочется стать крошечным, а лучше сколлапсировать и исчезнуть, настолько он ненавидит все эти разговоры. Но обратной дороги больше нет. — Ты только не подумай, мне правда понравилось, но… — Но-о-о? — говорит Йере, удивлённо оборачиваясь. Марко грузно садится на несчастный стул и выглядит таким же потрёпанным, как и эта мебель. Он сделал что-то не так? Слишком быстро? Медленно? Напористо? Марко нравится более классический вариант? Ему неприятен сам Йере? — Давай без ролей, но проблемо.  Йере подходит ближе, осторожно садясь на корточки и пытаясь выхватить чужой взгляд из-под опущенной головы. Марко чувствует, как предательский ком подступает к горлу. Ощущение собственной беспомощности и жалкости накатывает с невероятной силой, и он не понимает, куда себя деть. В носу щиплет, а от былого запала не остаётся ничего, кроме догорающих углей. Ну вот что это за нотки тревоги в чужом голосе? Что за проявления заботы? Кажется, от перепадов чужого настроения Марко скоро свихнётся. Он трёт пальцами пульсирующие виски и не без труда поднимает голову, чтобы посмотреть в глаза напротив.  — Чёрт, я не к этому. Дело не в ролях или не в чём-то типа того. Просто… Sranje! Да что ж такое, — он пытается, правда пытается собрать мысли в кучу, но те рассыпаются и скачут по черепной коробке, как горох. Марко резко выдыхает и снова отводит взгляд. Поддерживать зрительный контакт оказывается невыносимым. Разочарования в чужом взгляде он не перенесёт. — Короче, прости, если испортил тебе вечер. Просто в какой-то момент я понял, что это, ну… не совсем моё, окей? Не хочу как в Базеле, знаешь, — Марко горько фыркает, — я этого, если честно, на жизнь вперёд наелся. — О, — глупо говорит Йере, в противовес улыбаясь шире. Так обычно и бывает, он всегда так делает, словно рухнувшее сердце тянет уголки губ наверх. — Окей, я понимаю. Я… Я… Ладно. Он бы много что хотел сказать или спросить, но нужных английских слов не находится, а на финском его вряд ли поймут. Марко этого не надо: ни крикливого роллера Карьи, ни самого Йере. Даже секса от него не надо, когда тот сам себя отдаёт в руки Марко. Возможно, нужно было подумать об этом заранее. И поговорить, впрочем, тоже. Тот кажется сейчас меньше, чем обычно, и его становится жаль. Йере бы успокоил его, но внутренний словарь опустел, а руки прячутся за спину в неловком жесте, боясь прикоснуться. Он поднимается с корточек, нарочито смешливо кряхтя, чтобы сгладить неловкость и разочарование от собственной неуместности.  — Я… Я не знал, что тебе неприятно, извини. Услышав возню и подавленное бормотание, Марко прошибает озноб. Позвоночник леденеет, животный страх скользит по нему вперемешку с липким отчаянием. Нет. Нет-нет-нет, да кто ж его, чёрт возьми, учил разговаривать-то, что из его невнятного лепета Йере сделал вот такие выводы?!  Не отдавая себе отчёта в действиях, он инстинктивно вытягивает вперёд руку и хватает Йере за предплечье. Нужно всё объяснить, нужно донести мысли правильно.  Нужно только не дать ему вот так уйти.  Почувствовав, как чужое тело напряглось от его порыва, Марко разжимает ладонь и одёргивает её, словно ошпарился. Прижимает неловко к груди и смотрит полными сожаления глазами.  — Прости, я… — но язык отказывается повиноваться. Марко прокашливается. — Мне не неприятно и никогда не было. И мне жаль, если ты так подумал или я, э-э, подавал такие сигналы? Интонация звучит вопросительно, потому что он не понимает, как трансформировать в слова всю ту бурю кипящих эмоций, которые в нём вызывает Йере. Тоже кряхтя, но не наигранно, а из-за периодически простреливающей болью спины, Марко встаёт со стула и делает шаг в сторону Йере. Сидеть сейчас кажется чем-то неправильным. Хочется быть ближе. Хочется быть на равных.  — Скорее наоборот, это всё, — продолжает он, обводя рукой пространство между ними, и делает ещё один робкий шаг, — слишком приятно, чтобы не остановиться, пока мы не зашли слишком далеко, и я не начал мучиться от поганой бессонницы из-за… всякого. В плане, всё было бы прикольно, если бы не… если бы я… — ну давай же, соберись, Марко, — если бы потом мне не было тошно. От самого себя. Я на самом деле далеко не тот задорный легкомысленный парнишка, который нелепо скачет на сцене под весёлую музыку. Я придаю всему слишком большое значение, когда другим это не нужно. И сам же потом страдаю. Мне хватило, правда. Касание чужой руки всё ещё остаётся фантомным следом на предплечье. Когда Марко резко одёрнул руку, Йере показалось, что это реакция на него самого, но последующие слова перечеркнули это ощущение. Ясности, впрочем, не добавили.  — Так, я не понял. Тебе не неприятно. И тебе понравилось, — уточняет Йере. — Почему тебе тошно? И, и, и, в чём проблема, если всё, что между нами, зайдёт куда-то далеко? В том, что я узнаю, что ты не скачешь в жизни так же, как и на сцене? Йере вопросительно смотрит на растерянного Марко, пытаясь получить в его глазах ответы на вопросы, потому что пока он не понимает решительно ничего. Всё, что он понял, — так это, что Марко тошнит от себя самого и его из-за этого мучает бессонница, но как это связано с их… отношениями? Ситуацией? Дружбой?  Тот стоит, слишком потерянный, словно не он отталкивает Йере, а мир отталкивает Марко, и тому некуда деться, кроме как на загаженный стул посреди тёмного вечера. Он бы прикоснулся, но Марко сейчас выглядит как один сплошной ожог, что неважно: ударишь ты его или приласкаешь — ему будет неприятно, если не больно.  — Давай заново: ты придаёшь нашим… нашим… — он пытается подобрать слово и щёлкает пальцами в попытке поймать нужное, — ситуациям слишком большое значение, поэтому ты плохо спишь и тебя тошнит от своей… чего? Сильной реакции на происходящее, я правильно понял? Правда, я не особо понимаю в чём проблема. Ты мне нравишься, тебе нравится происходящее — поэтому я не понимаю вот этого… слишком большое значение. Это как?  Он снова достаёт пачку сигарет, вытаскивая одну зубами. Зажигалка затерялась где-то в карманах джинс, и эта потеря даёт ему спасительную минутку, чтобы выдохнуть и не думать. Слушая упорные попытки Йере подобрать нужные слова, видя, как тот пыхтит, напрягает шестерёнки в голове и в задумчивости жуёт губу, пытаясь во всём разобраться, Марко не может сдержать нервной улыбки. Когда Йере начинает заполошно хлопать по карманам в поисках зажигалки и бубнить под нос ругательства на финском, Марко прыскает коротко, надеясь, что тот не посчитает это насмешкой над ним самим. Что его так веселит, он и сам понять не может: то ли резкий контраст между развернувшейся перед глазами картиной и давящим напряжением в воздухе, то ли просто менталка уже совсем ни к чёрту. Марко не без труда душит в себе малодушный порыв на всё плюнуть и молча Йере обнять. Но нельзя — рано, и не факт, что нужное время вообще наступит. Не все точки над ä расставлены. А для этого нужно очень постараться.  Марко смурнеет. Он снова всё сказал не так. Точнее, так, но забыл сделать скидку на языковой барьер. Благо, Йере вроде не собирается никуда убегать, поэтому можно попробовать предпринять ещё одну попытку.  — Давай я просто скажу, что не создан для ван найт стендов, — пытается подобрать максимально понятные слова Марко. — Дружба — супер, класс, замечательно, но вот что-то большее без достаточной эмоциональной привязки я делать не могу. А когда привязываюсь — становится больно, если для другой стороны это несерьёзно. Так понятно? Марко стоит близко-близко, и Йере приходится слегка запрокидывать голову, чтобы смотреть в глаза. Ему не хочется продолжать этот разговор — чем дальше, тем больше он чувствует себя несчастным, заставляя страдать ещё и Марко. Тот выглядит загнанным в клетку диким зверем, каким-то затравленным, отчего Йере уже в который раз ощущает себя слишком нелепым, слишком неуклюжим и неуместным.  Он хотел бы предложить Марко всего себя, но тот сбегает от него всякий раз, и Йере решил, что если тому нужно только сбросить напряжение — он может предоставить себя Марко. Да, достаточно дерьмовая попытка почувствовать себя ему нужным, но эта иллюзия слишком дорога его сердцу, чтобы от неё отказываться. — Я не… Это не несерьёзно, почему ты так решил? — тихо спрашивает он, отводя взгляд куда-то в сторону. Йере пытается вернуть себе на лицо улыбку, принять более расслабленную позу, но всё это — тухлые попытки сделать вид, что собственная уязвимость перед Марко не ранит, что его отвержение не разрушит эту красивую картинку в своей голове.  Он думал, что может предложить Марко хотя бы тело и интересное времяпрепровождение, но оказалось, что ему не нужно даже этого. Чем больше Марко смотрит на несчастное лицо Йере, тем больше жалеет, что вообще всё это затеял. Ну что он, в самом деле, не мог потерпеть? Хорошо бы провели время, он уверен, ему бы понравилось. Да, подумаешь, потом бы какое-то время собирал себя по кускам, но зато он не ранил бы Йере. Замечательного, жизнерадостного Йере, который усилиями Марко теперь выглядит настолько подавлено, что впору разреветься. Ведь он этого абсолютно не заслуживает. Солнце не должно гаснуть, особенно от рук простого смертного. Вновь становится от себя тошно. И вот как ответить на его вопрос? Он так решил, потому что это Йере? Все его любят, все его знают, все с ним хотят работать, хоть в очередь вставай. Но на Евровидение он вернулся именно с Марко. Именно с ним разделил момент триумфа и всеобщего обожания. С ним, и ни с кем больше. Это вскружило голову, отравило разум дурманящей вседозволенностью. Марко посмел подумать, что стал ему ровней. Самонадеянно решил, что может приблизиться к Солнцу без последствий, а в итоге обжёгся так, что до сих пор отскребает обугленного себя с твёрдой земли.  Марко мнёт подол чёртового килта, будь он неладен, и панически бегает глазами по лицу напротив в поисках хоть чего-то, за что можно ухватиться. — Я… Всё произошло так быстро, я, наверное, стушевался, — стоит ему начать, как становится ясно до смешного очевидное: он сам не понимает, почему так решил. Сам всё это заварил ещё тогда, сам трусливо сбежал, не удосужившись поговорить, сам игнорировал, а теперь обвиняет в чём-то Йере. Хочется себя чем-нибудь ударить. — Просто это же, ну, ты, понимаешь? До сих пор не понимаю, с чего решил, что я до тебя дотягиваю, — Марко болезненно морщится и тяжело вздыхает. — Вообще-то, если быть с тобой до конца честным, я должен извиниться. Ну, за Базель. Я ведь тогда сам первый полез. Самонадеянный идиот… — Это же я? И поэтому ты думаешь, что это для меня несерьёзно? — Йере вспыхивает, но эта злость направлена не на Марко. В какой-то момент он и сам не заметил, как для всех его близких остался Карья, не оставив ничего для Йере, и глупо винить в этом других людей: ему просто бесконечно грустно, что он забыл, как себя вести по-другому. Что он может выражать себя иначе, а не только как тот самый сумасшедший финн, танцующий ча-ча-ча.  Он цепляется за одно слово, вокруг которого вьются все мысли, и накручивает себя до предела: ходит кругами, не в силах успокоить руки. Трёт лицо ладонями, пытаясь протрезветь и от алкоголя, и от возникающего множества эмоций. Собственная чувствительность никогда не была для него проблемой, но иногда этого становится так много, что думать рационально уже проблематично. — Слушай, я…я… — Йере вскидывает голову наверх, тяжело выдыхая воздух куда-то в небо. — Не понимаю. Извиниться за то, что ты первый полез в Базеле, ты хочешь, а что занимался и..игнорированием после этого — нет? Меня устраивает, что ты ко мне полез. Если бы нет — я бы сказал.  Он зло затягивается сигаретой, будто это она виновата. Хочется обжечь лёгкие едким дымом, чтобы вытравить из себя эти эмоции и зажить спокойным человеком. Ему нравится Марко, но он не знает, что тому предложить, кроме своей фриковатости. Нет, ему определённо нужно поговорить с терапевтом в ближайшее время, он уже начал в себе теряться. — И что это за «не дотягиваю»? — удивляется он, вспомнив фразу Марко. — Я тебе кто, Тейлор Свифт?  Йере выпаливает наружу едкие слова, и ему не хочется ранить ими Марко, но сдерживать их не получается. Марко молчит. Открывает рот, закрывает, снова открывает и жадно хватает воздух. Чужие едкие слова выбивают из лёгких весь кислород, будто в солнечное сплетение прилетел кулак. Но самое противное, что он и правда заслужил каждое из них. Хочется свернуться калачиком, лечь прямо на сырой асфальт и скулить побитой собакой от собственной беспомощности. Мысли путаются, роятся, как полчище бестолковых ос, причины меняются местами со следствиями, и теперь сказанное Марко действительно кажется несусветной чушью. Плохо. Всё очень-очень плохо. И чем дальше, тем он глубже сам же себя закапывает дурацким неумением разговаривать. Катастрофа. — И за это тоже прости. За игнор, — Марко сминает подол в кулак, вымещая злость на самого себя на несчастном клочке клетчатой ткани, — за то, что всё надумал за двоих и что сейчас несу полную чушь. Мне просто страшно, ясно? Быть очередным в веренице людей, окружающих тебя. Стать тем, кого забудут через день, потому что найдётся кто-то интереснее, — он запинается, понимая, как это звучит со стороны. — То есть, я не считаю, что ты такой, просто… Со мной подобное уже бывало, и это откровенно паршиво. Видимо, поэтому теперь я стараюсь избегать подобных ситуаций, но иногда… Теряю контроль? Позволяю себе мысль, что что-то может сложиться по-другому? Я не знаю, правда. У меня в башке на самом деле столько дерьма, лопатой не разгрести. Оно тебе явно не нужно. На последней фразе Марко резко разжимает кулак, вскидывается и с вызовом смотрит в чужие глаза. Инстинктивно делает шаг назад, будто боится, что за свои слова может получить по лицу. Он уверен, что Йере никогда бы так не поступил, но сердечный ритм зашкаливает, а тело потряхивает от адреналина.  — Мы можем прекратить этот разговор. И я пойму, если тебе больше не захочется иметь со мной никаких дел, — его голос надламывается, в конце срываясь на хриплый шёпот. В носу погано щиплет. — Прости ещё раз. Мне правда очень жаль. Йере слушает, вытаращив глаза на Марко. Тот стоит потерянный и выглядит до того трогательно, что ему хочется дотянуться, снять ладонью ту головную боль, что его измучила, но расстояние вытянутой руки растянулось, помножилось на само себя. Они стоят близко и невыносимо далеко. Ему кажется, что даже если вскинуть руку и дотронуться — он не дотянется, слишком уж далёким тот выглядит. Где-то погрязший в своих мыслях, чересчур опечаленный, и Йере хочет надеть на себя клоунскую маску, чтобы снять этот груз с чужого лица.  И он почти уже тянет губы в улыбке, чтобы сделать вид, что он снова в порядке — смешливый и хохочущий Йере, но выпаливает совсем другое: — Ты решил, что это мне не нужно. Ты решил, что я с какого-то хера для тебя неизмеримая высота. Меня спросить ты не решил, а? — устало выдыхает он. Всматривается в чужое раздосадованное лицо, останавливая мышцы лица от ненужных улыбок. В груди снова чувствуется жрущий его червяк, который вопит о собственной неуместности, что бы он ни делал. — Слушай, я понял, да. У меня правда много… много… много близких мне людей, но они все в моей жизни постоянные. Я имею в виду, нет такого, что стоит появиться кому-то новому, так сразу забываются старые. И наоборот тоже. Это вообще… Кто так делает? Это не наезд, я просто… Vittu, я расстроен. Подожди, стоп, нет. Стоп. Он отворачивается к стене, погасив бычок об стену. Прикладывается лбом к кладке — та холодная, отрезвляет разгорячённое сознание, но успокоения не приносит. Йере готов бежать, сбежать, присесть, отжаться, лишь бы выместить все эти чувства. И он стонет, выпуская со звуком часть напряжения. — Марко, слушай, — заново начинает он, поворачиваясь обратно лицом. Подходит ближе: между ними уже не рука, а еле-еле ладонь, но даже этого становится много. — Ты мне нравишься. И мне нравится, что между нами происходит. Я думал, что тебе тоже. Я хочу встретиться с тобой, потому что… потому что… э-э-э, потому что хочу встретиться с тобой. Не из-за того, что мне нечем заняться, скучно или что-то ещё. Я же говорил: не ищи скрытых мотивов. Я здесь, потому что хотел тебя увидеть. Ни больше, ни меньше. У тебя потрясающая энергия, милые песни, хороший музыкальный вкус. Мне нравится проводить с тобой время. И сам ты тоже… тоже…. тоже хороший. И меня устраивает, если… если тебе не нужно что-то большее, я привык. Но тебе, кажется, не нужно, и я не понимаю. Мне нечего больше тебе дать, не потому что я…я…я жадный, а я просто… просто больше ничего нет, Марко, извини. Я бы хотел уметь сказать больше — нет, не сказать, — выразить тебе всё, что у меня к тебе есть, но я не знаю как себя вести, если тебе этого не надо. Йере говорит с таким надрывом, надломом, отчаянием, что у Марко слетают последние предохранители. Он с трудом дожидается, пока тот закончит свой монолог, впитывает и пропускает через себя каждое слово, и когда Йере затихает, сдувшись, как воздушный шарик, преодолевает остатки дистанции, незаметно между ними сократившейся, и резко тянется к сгорбленной фигуре, сгребая того в охапку, будто если он этого не сделает — пропадёт, исчезнет, перестанет существовать. Пальцы судорожно комкают ткань толстовки на чужой спине, а лицо утыкается в сгиб шеи. Марко пытается вдохнуть поглубже, но воздух отказывается поступать в лёгкие, и на шумном, хриплом выдохе слёзы ручьями брызжут из глаз. Ему никогда не было стыдно за излишнюю эмоциональность. Он всегда считал свою чувствительность огромной силой, но сейчас ему совестно. Не за то, что дал слабину, а за то, что позволил себе наговорить Йере. Что собственноручно привёл их в эту точку и теперь не знает, как оттуда выкарабкиваться. — На-до, — запинаясь от всхлипываний, выдавливает он, — ты даже себе не представляешь, насколько. Кольцо рук становится ещё плотнее, жар от чужого тела согревает снаружи, но внутри образовывается вакуум. Пустота. И разъедающий едкий страх. Марко панически боится, что его сейчас оттолкнут, прогонят, скажут, что он всё испортил, и будут правы. Но, чёрт, как же ему сейчас это нужно. Марко подрывается к нему, стискивает в объятиях, и Йере так же крепко сжимает его в ответ. Он чувствует на своём плече влагу, а трясущееся тело Марко говорит, что без слёз сегодня не обошлось, пусть не он первым начал. Йере обхватывает его руки — те всё ещё голые и наверняка замёрзли. Пытается дотянуться до головы в стремлении успокоить, погладить, а сердце заходится нервной морзянкой, отстукивая повторяющийся ритм конкретных букв. «Надо», — всплывает в голове чужой отчаянный голос. Йере стоит, прибитый внезапным эмоциональным взрывом. Часто-часто дышит, не способный ухватить хоть немного воздуха, будто всё, чем он дышит, — газ, в котором нет кислорода, и чем глубже он пытается вдохнуть, тем больше отравляется. Сердце шумит чужим лихорадочным «надо», отскакивая от стен и асфальта. Это слово стучит звуком чужих всхлипов, голосами толпы на соседней улице и собственным неровным дыханием. Надо. Он задерживает дыхание, представляя, что погружается в воду, зажимает нос и рот, закрывает глаза, но слово никуда не уходит. Продолжает бить внутри черепной коробки, будто стремясь вырваться наружу, заполонить собой не только мозг Йере, но и всё окружающее его пространство. Он даже глаза не открывает: боится, что чужая мольба окажется высеченной на стене.  — Я… я… Ты мне тоже нужен, Марко, — говорит он в итоге, когда тот немного успокаивается. — Может, даже больше, чем кажется. Я не знаю, какой я тебе нужен, но я готов, ладно? Смысл сказанного доходит до Марко не сразу. К тому моменту он уже приходит в себя и немного успокаивается, но голова всё ещё мутная, чугунная от недавних рыданий, и требуется несколько секунд, чтобы обработать поступившую информацию. Когда это наконец удаётся сделать, он нехотя ослабляет хватку, тем не менее полностью Йере не отпуская, переносит руки на чужие плечи, немного отстраняется и внимательно всматривается в лицо напротив с недоумением. Пронзительные глаза смотрят затравленно и как-то совсем уязвимо. Марко послышалось, или… — Что значит «какой ты мне нужен», Йере? — он хмурится, и кожу вокруг глаз неприятно стягивает под высохшими следами от слёз. — Я не понимаю… В горле першит, словно там застрял кусок грязи с песком. Все несказанные слова скопились в одном месте, и Йере снова почти блюёт ими, но резко останавливается на звучном выдохе.  — Я могу быть разным, — говорит он осторожно. Йере соскучился. По его рукам, по взгляду, по голосу, по разговорам. Но сейчас эта бережливость по отношению к нему смущает, запечатывая в панцире зелёного болеро, от которого он долго пытался избавиться. Так проще, легче, и посчитав, что Марко это ни к чему, Йере просто натягивает широкую улыбку на лицо. Чтобы соответствовать чужим представлениям, так сказать. — Смотря что тебе надо.  Эти сумерки становятся то ли проклятьем, то ли благословением — ночь опускается прямо на них, и Йере смелеет. Он устал, бесконечно устал от себя самого и бессвязного калейдоскопа отдельных своих частей, которые меняются, стоит людям на него посмотреть. Это не лживость — он абсолютно искренний в своих поступках и чувствах, но крутится витражными осколками в зависимости от человека рядом. Его злит собственная изменчивость, и Карья стал отдушиной, где он может оставаться цельной частью себя. Жаль только, что эта цельная часть имеет привычку поджирать другие. — Что ты хочешь? — спрашивает Йере еле слышным голосом, подходя вплотную. — Я могу целовать тебя здесь. Он тянется к скуле, оставляя на ней смазанный поцелуй.  — Или здесь, — переходит на другую щёку. — Здесь, — целует под подбородком. — Что хочет Марко? Я сделаю. От очередной смены вектора их сегодняшнего взаимодействия у Марко начинает кружиться голова. Ему кажется, что он застрял на бесконечной карусели, которая то подбрасывает его на волнах эндорфинов высоко в стратосферу, то швыряет на самое дно, заставляя беспомощно барахтаться и пытаться сгруппироваться, чтобы удар вышел менее болезненным. А ещё он понимает, что чертовски вымотан.  Поэтому от такой нехитрой ласки глаза сами закатываются, а из горла вырывается облегчённый то ли выдох, то ли стон. Йере продолжает осыпать его подбородок крошечными поцелуями, и Марко так хочется отпустить себя, завершить уже начатое, позволить телу взять верх над разумом и не продолжать то препарирование, которое они друг другу устроили.  Хочется безумно. Вот только — до Марко это осознание с опозданием дотягивается через томное марево, сотканное чужими губами — препарировали пока только его. Едва ему показалось, что Йере готов открыться, что хочет ответить искренностью на искренность, как он тут же захлопнулся, натянув на лицо свою любимую маску. Если он это имел в виду, когда предлагал выбрать одну из версий себя, то Марко свой выбор давно сделал.  Спасибо этим горкам и этому вечеру за наглядную демонстрацию чужих актёрских способностей. — Я же вижу, что ты делаешь, Йере, — печально констатирует он, медленно отстраняясь. Раз выбрал участь почётного обломщика, нужно следовать статусу до конца. — Сделаешь, что я хочу, да? Тогда покажи мне себя настоящего, — выделяет последнее слово и незаметно переходит на шёпот. — Ну же, давай. Поверь, я как никто другой знаю, насколько это тяжело и одновременно охренеть как нужно. Я знаю, каково это, пытаться натягивать счастливую маску, когда внутри разрывает от отчаяния, — по лицу напротив пробегает нечитаемая тень, но Марко продолжает, — когда ты не имеешь права на негативные эмоции, потому что от тебя ждут только лёгкости и веселья. Я знаю, каково это, когда видят не Марко, а только малыша Лазанью. И знаешь что, jebi sve skupa! Он аккуратно цепляет двумя пальцами чужой подбородок, приподнимая лицо Йере, и мягко поглаживает его. — Пожалуйста, — плавно проводит большим пальцем по нижней губе, — я же знаю, что в этом не весь ты, — переходит на верхнюю, — отпусти Карью, — приближается обратно к подрагивающим губам, — и покажи мне Йере, — шумно выдыхает, разделяя воздух на двоих. И запечатывает свою просьбу лёгким поцелуем, больше похожим на бережное касание. Такой трепетный поцелуй выводит Йере из себя. Хочется прикусить этот большой палец, демонстративно облизать, но… — Это я, — хихикает он, тыкнув пальцем в чужой нос. Он хочет продолжить ломать комедию, но в носу свербит, глаза щиплет, а взгляд сам собой утыкается в асфальт. В поле зрения попадают голые икры и тяжёлые ботинки, на которые что-то капает. Дождя только не хватало. Добавляет тише: — Тоже я.  Он поднимает голову наверх, избегая смотреть на Марко, и только тогда понимает, что небо-то безоблачное. Тёмное, синее, почти даже звёздное, но слишком размыленное за слезами. Йере хохочет: заблудившийся в самом себе, запутавший Марко, он так боялся потеряться в собственных глубинах, что не заметил, как всё это время от себя сбегал. Сейчас он так далеко, что почти уже не видит, сколько придётся возвращаться обратно, и ему странно, что глаза на это открыл Марко, а не терапевт, которому он отваливает кучу денег.  Йере поднимает руки к лицу, трёт его с силой, закрываясь ладонями от смотрящего на него с тоской неба, от такого же участливого Марко, и кричит в ладони. Может, всему виной эти шоты, а может, всё-таки накипело.  — Фух, я… — говорит он чуть подуспокоившись. Коротко смеётся, но больше нервно, чем весело. Голова всё ещё запрокинута, а в глазах копятся отдельные слезинки. — Я… Нет такого, что Карья — это отдельный образ. И что я себя так не веду. Я просто… Я… Потерянный. Так часто все вокруг видят во мне только его, я сам слишком часто вижу его в зеркале, иногда мне хочется стереть своё лицо. Или его лицо. Или оба. Будто кроме него во мне ничего нет, и я от такого… такого… большого количества повторений поверил в это.  Йере возвращает голову, устало смотря на Марко.  — Но ты… ты… видишь? Э-э-э, смотришь? Как сказать? Не так, в общем. Даже я сам на себя так не смотрю. А ты — да, — он подходит вплотную, и расстояние наконец-то перестаёт казаться ему таким бесконечно далёким. — Ты мне нравишься, Марко.  Он тянется к губам и так же мягко касается их своими, как сделал Марко раньше. Без языков и активных прикосновений, будто он целомудренная девица в монастыре. От сравнения хочется смеяться, и Йере снова улыбается, закрыв глаза и падая в целиком поглощающее его чувство освобождения. — Ты тоже мне нравишься, Йере, — вторит ему Марко, ненадолго отрываясь от чужих губ и непроизвольно зеркаля чужую улыбку. — Все версии тебя. Он бережно проводит подушечками пальцев по чужим щекам, собирая подсыхающие слезинки, а затем начинает их сцеловывать. Чёрные, окрашенные подводкой, они смотрятся фантасмагорично и одновременно так по-настоящему, что сердце Марко не выдерживает. Трещит по швам, переполняемое нежностью и благодарностью, покорённое чужой откровенностью и готовностью обнажить то, что было так тщательно и глубоко спрятано от посторонних глаз. Бешеный вихрь захлестнувших чувств он пытается передать прикосновениями своих губ.  Укрыть то нежное и уязвимое, что было доверчиво протянуто ему в ладонях. И он был бы готов просуществовать в этом моменте примерно парочку вечностей, но хрупкую тишину тёмного переулка разбивает беспардонная трель рингтона. От неожиданности Марко вздрагивает и отпрыгивает от Йере, воровато озираясь по сторонам. Вокруг всё ещё никого, кроме них двоих. Сообщение, понимает он. Лезет в складки килта, чтобы вытянуть из маленькой поясной сумки, закреплённой на ремешке, телефон, о котором напрочь позабыл. Удивительно, что никто не удосужился потревожить его раньше. Он смахивает экран блокировки, подставляя своё лицо для распознавания, щурится от неестественно яркого света, убавляет яркость и видит входящее от Мартина: «Бро, если что, мы укатили в отель. Гримёрка ааабсолютно пустая (если ты понимаешь, о чём я). Но учти, что ровно в полночь карета превратится в тыкву. Я серьёзно, местные охранники просто звери, лучше не рисковать и поторопиться. ЦЕЛУЮ!» — Kreten, — бурчит себе под нос Марко, читая сообщение от брата, и чувствует, как широченная улыбка растягивается на всё лицо. Впервые за вечер он ощущает невероятную лёгкость, внутри приятно клокочут тысячи крошечных пузырьков, как во взболтанной бутылке шампанского, и всего вмиг становится так много, чувства распирают так сильно, что того и гляди — рванёт. Он не сдерживает пробивающегося наружу смеха. Сначала прикрывает рот ладонью, но потом отпускает себя и позволяет смеяться в полный голос. Просто потому что ему наконец-то хорошо. Заметив озадаченное выражение лица напротив, Марко на автомате поворачивает телефон экраном к нему, мол, на, держи, читай, но когда бровь Йере ползёт ещё выше, а глаза мечутся от экрана к Марко и обратно, он осознаёт, что Мартин писал на хорватском, и начинает смеяться ещё громче, уткнувшись лбом в удобно подставленное плечо. — П-прости, я что-то, — прерываясь на смешки, пытается объясниться Марко, — что-то меня развезло. Фу-у-ух, — более-менее успокоившись, он распрямляется и спешно пытается оправдаться. — Тут Мартин, идиот, недвусмысленно намекает, что гримёрка освободилась, — он непринуждённо пожимает плечами, но затем слегка напрягается, — в плане… Это ни к чему тебя не обзывает, просто… Просто этот придурок так смешно написал, вот я и… Марко тушуется. Он не понимает, насколько уместно сейчас то, что он мелет без разбора, подгоняемый эндорфинами, и как отреагирует Йере, поэтому замолкает на полуслове и выжидающе смотрит, нервно жуя губу. Он ничего не понял из того, что показал ему Марко. Этот неразборчивый текст так его веселит, что Йере сам улыбается, глядя на него.  — Малыш Лазанья хочет мне всё-таки сказать, что я могу делать в его комнате? — ехидничает он, порывисто обнимая Марко. Стоит, прижимаясь всем телом и медленно покачиваясь. Ему легче, спокойнее, и в чужих объятиях он расслабляется, даже трезвеет. В конце концов, какая разница, Карья это или Йере: он слишком разобщил свои части друг от друга, и пришло время собраться заново. Главное, что Марко здесь, держит его в своих руках и, кажется, отпускать не собирается. Он его, впрочем, тоже.  Йере идёт на него, толкая спиной вперёд к стенке. Зажимая между собой и камнем, не даёт ему возможности выбраться. Целует в сгиб между шеей и плечом, и его кожа холодная: Йере согревает её губами, оставляя их в этой ямке. Поднимается выше, выцеловывая шею. Водит носом по жилам, утыкаясь лицом, вжимается и чувствует себя так хорошо, что даже удивительно.  Останавливается возле уха, вдыхая запах волос у виска и прикусывая мочку с тоннелем. Обводит языком ушную раковину и шепчет: — Я могу тебе показать, что умеют сумасшедшие финны, — говорит он, забираясь пальцами под килт. Марко покорно открывает шею, обнажая самые чувствительные места, и сдавленно мычит. Наконец-то всё становится на свои места. Никаких недомолвок и избеганий, никаких игр и притворств, и он чувствует, что может дышать полной грудью. Ничто больше не придавливает бетонной плитой к земле, ничто не тяготит, и теперь чужие пальцы под подолом ощущаются настолько правильно, будто всегда там были, будто так было задумано природой изначально. Придавливает только чужое горячечное тело к шершавой кирпичной стене, выбивая воздух из лёгких и целуя так жарко, что температура на улице перестаёт ощущаться — настолько он сейчас во власти чужих рук горит и плавится. Последних крох самообладания хватает лишь на то, чтобы прохрипеть: — Не здесь... м-гм… Гримёрка… — и разочарованно со свистом выдохнуть, когда приятное давление ослабевает.  Удивительно, он даже не успел осознать, когда ему настолько понравилось ощущать на себе вес чужого тела и не иметь возможности двигаться, пока ему не позволят. Об этом точно придётся подумать позже, но на сегодня раздумий хватило, поэтому он не даёт себе сомневаться больше ни секунды. Хватает чужое запястье в кольцо пальцев и аккуратно тянет за собой, мягко поглаживая косточку, словно прося прощения за то, что вновь их прервал. — У нас есть чуть меньше часа, прежде чем нас отсюда выгонят, — он открывает свободной рукой техническую дверь и оборачивается к Йере. — Предложение показать ещё в силе? Йере толкает собой Марко к двери. Разворачивает к себе спиной и подгоняет того двигаться быстрее. Шлёпает его ладонью по заднице, приговаривая «nopeasti, nopeasti, nopeasti». Хочется вжать его в себя, запрыгнуть с ногами, повалить на пол — и Йере теряется от того, сколько всего он хочет сделать с Марко.  Он бы зацеловал его, чтобы не осталось свободного места. Оставил бы засосы-укусы и передал обратно эту страсть. Чтобы залюбить, приласкать, возбудить до предела: когда личность стирается, оставляя только бездонную любовь на двоих. Йере готов стать этим неиссякаемым источником, показать, что Марко с ним делает и сколько всего Йере оставил невысказанным, но чувственным. Они залетают в гримёрку, и Йере не даёт ему опомниться: хватает ладонью за заднюю сторону шеи и тянет на себя. Целует развязно, влажно, слишком вызывающе, чтобы это можно было назвать приличным. Ловит краем глаза отражение в зеркале: собственная ладонь, крепко обхватывающая шею, и часть лица с размазанной чёрной подводкой, которая выглядывает из-за затылка Марко.  Он меняет их местами, и теперь Марко, если откроет глаза, будет видеть в зеркале своё лицо и его затылок. Йере разрывает поцелуй, хватая за нижнюю челюсть напоследок и кусая куда-то в царапающуюся бородку.  — Ты — смотришь туда, — указывает он себе за спину на зеркало. — Я — целую. И присасывается к шее, запуская руку под килт и накрывая ладонью член. Марко резко распахивает глаза, как ему было сказано, ведь он хороший мальчик. Повелительные нотки в чужом голосе сотней тоненьких игл прошивают насквозь, добавляя остроты ощущениям. Марко хрипло мычит, пытаясь выплеснуть хоть каплю из того, что распирает грудину, грозясь разорвать в клочья, если не сбросить накопившееся за вечер напряжение.  Картинка перед глазами плывёт и смазывается, меняет кадры, как старый диафильм, и ему требуются нечеловеческие усилия, чтобы сфокусировать взгляд в зеркале напротив. В момент, когда члена касается чужая рука, Марко ослушивается, закатывает глаза и не сдерживает гортанного стона.  Ноги подкашиваются, и он теряет равновесие, заваливаясь на столешницу, расположившуюся вдоль стены за его спиной. На автомате приобнимает голову Йере, старательно вылизывающего, прикусывающего, беспардонно терзающего шею, и утаскивает его за собой, прижимая ещё плотнее, ещё ближе. Кажется, что если они прервутся сейчас хотя бы на секунду, Марко точно лопнет. Йере на его действия фырчит, Марко треплет короткие волосы на его затылке в качестве извинения.  Наконец, почувствовав опору, ему удаётся рассмотреть развернувшуюся откровенную картину, которую уже сейчас хочется выжечь на внутренней стороне век, чтобы ни малейшая деталь не посмела ускользнуть. Грязно, пошло… потрясающе. Собственные глаза блестят шало, губы влажные от слюны, а грудная клетка двигается рвано, аритмично, то и дело пропуская очередной вздох. Йере сдвигается немного вбок, чтобы предоставить лучший ракурс для обзора, и Марко тут же жалеет, что умеет видеть. Смотреть на это оказывается абсолютно невыносимо, но одновременно с этим глаз оторвать уже невозможно. Чужая рука под подолом гуляет совершенно беспардонно, топорща ткань то там, то тут: хаотично гладит ляжки, переходит на ягодицы, то и дело возвращается к члену, который стоит уже едва ли не болезненно и требует к себе более пристального внимания. Йере, будто услышав его мысли, прицельной проводит ладонью по всей длине прямо через бельё, снова и снова. Лишняя ткань неимоверно раздражает, и Марко впервые за этот вечер жалеет, что не надел килт правильно, как настоящий шотландец.  Но долго сожалеть об этом не приходится. Чужой проворный палец аккуратно обводит по контуру головку. Марко скулит, отпускает чужую голову, намертво впиваясь пальцами в столешницу, и шире расставляет ноги. Йере подхватывает его под бёдра и сажает на стол. Разводит ноги по обеим сторонам от себя, устраиваясь между ними и возвращаясь обратно к губам. То ли целует, то ли кусает: он до того распалился, что не видит никакой разницы — ему просто хочется Марко. С силой обхватывает коленки, впиваясь ладонями в мышцы над ними, чтобы почувствовать больше контакта. Ему мало, безумно мало Марко.  Снова опускается к шее: к другой её стороне, всё же оставляя засос где-то сбоку. Часто-часто дышит, и ему кажется, что он скоро словит гипервентиляцию. Мир сужается до одной точки — он существует только там, где его руки и губы касаются Марко. Это не просто банальное желание, оно до того всепоглощающее, что Йере не знает, куда себя деть.  Грубая резкая страсть и изматывающая, почти болезненная нежность борются внутри, не оставляя ни капли здравого смысла. Он косится на Марко, и его охватывает глубокий трепет. Он готов снова упасть, раствориться в этом человеке: в нём не страшно заблудиться. И Йере теряется — спускается ниже, цепляя чужую чёрную майку зубами в необъяснимом приступе выплеска энергии. Чувств до того много, и ему на долю секунды становится страшно, что он его просто разорвёт.  Йере поднимает взгляд на Марко перед тем, как упасть перед ним на колени. Не моргает, не отводит взгляд — снова призывает смотреть, что тот с ним делает. Видеть, каким Йере становится рядом с ним.  Он проводит языком по голени: медленно, тягуче, глядя в чужие глаза до такой степени, что в своих скапливается режущее напряжение.  «Смотри на меня.»  Переходит к коленке и целует её на внутренней стороне так, что слюна чуть ли не капает на пол. Хочется раздразнить, вымотать, чтобы тот тоже потерялся в чувствах Йере. Он ведёт руку к паху, снимая с Марко эти надоевшие и явно сейчас лишние трусы. Тот ёрзает, приподнимается, чтобы их приспустить, и Йере стаскивает их прямо через ботинки, не озаботившись такой банальщиной, как гигиена. Кому она нужна сейчас, в самом деле.  Залезть под килт — проще простого. Он приподнимает ткань, всё ещё не отводя взгляд, подмигивает и забирается прямо под подол, накрывая чужой член своими губами. Марко рефлекторно сдвигает колени, зажимая плечи Йере в тиски. Впивается в несчастный стол до ноющей боли в костяшках, запрокидывает голову и утробно рычит. Тело бьёт мелкая дрожь от смеси удовольствия и облегчения, а в голове настолько блаженно пусто, что кажется — все демоны и комары до единого разлетелись и больше никогда не вернутся. Ему давно не было настолько хорошо, спокойно и уверенно, находясь с кем-то рядом. Он чувствует себя важным, нужным и таким чертовски желанным — становится плевать и на собственную несуразность, и на несовершенства внешнего вида, и на реальный мир, который замер в ожидании, запертый за пределами гримёрки. Когда Йере смотрит на него так и вытворяет с ним такое, кажется, он готов всего себя без остатка вручить тому насовсем: на, держи, делай, что вздумается. Марко больше не страшно. Он верит, что с Йере будет в полной безопасности. Всё это нестерпимо хочется выразить, хочется подарить Йере хоть какую-то ласку в ответ, хочется показать, как много он для Марко значит, хочется отблагодарить. Но чужой проворный язык играется с уздечкой, и Марко не только не успевает об этом заикнуться, он едва ли не забывает, как его зовут. От захлёстывающих эмоций и настолько ярких ощущений Марко понимает, что вновь вот-вот разревётся. Он пытается проморгаться, чтобы стряхнуть скопившиеся в уголках глаз слезинки, машет головой и возвращает взгляд вниз. И это становится фатальной ошибкой. Подол колышется волнообразно от поступательных движений, и выглядит это настолько же безобразно, насколько пленительно. Чужая голова скользит по члену ритмично, ткань струится, обволакивая её, а плывущий клетчатый узор гипнотизирует. Заворожённый, Марко не осознаёт, как рука сама медленно тянется к Йере, чтобы прикоснуться. Кончики пальцев зудят, кажется, что если он сейчас же этого не сделает, то исчезнет, пропадёт, погрузится во мрак или распадётся на звёздную пыль — настолько невозможным воспринимается происходящее. Надо срочно убедиться, что это всё реально. Что Йере реален. Марко едва ощутимо, чтобы не напугать, касается двумя пальцами макушки, прячущейся под тканью, и выжидающе замирает. Голова под подолом останавливается, сбивается с ритма, и для Марко это кажется одновременно пыткой и облегчением. Уже смелее, он укладывает всю ладонь на чужую макушку, невесомо поглаживает, а затем легонько давит, поощряя и умоляя продолжать.  И Йере снова его не подводит. Никогда не подводил, если честно. Всегда был рядом, поддерживал и тянулся к Марко, а всё, что получат в ответ — сухие обрывки фраз и ледяное равнодушие, за которыми Марко пытался спрятать своё калечное недоверчивое сердце. И, чёрт возьми, каким же болваном он был и сколько времени упустил. Вот если бы… — Jebati, — шипит он, когда Йере берёт член в рот целиком, второй рукой надавливая на сверхчувствительное местечко под мошонкой, и непрошеные мысли вновь улетучиваются, оставляя только звон в ушах от накатившей волны удовольствия, грозящейся преобразоваться в цунами.  Марко понимает, что долго не протянет, поэтому предупреждающе сжимает руку на макушке и бессвязно сипит: — Йере… я… пожалуйста-а-ах… не могу… скоро… — Sekä, — говорит он, выпуская член изо рта с лёгким причмокиванием. Дует на него холодным воздухом, чтобы чуть-чуть остудить пыл, и чтобы Марко получил от него максимум.  Йере встаёт с колен и подходит к нему снова вплотную. Нависает, обеими ладонями обхватывая его лицо по бокам. Тот раскрасневшийся, взмыленный, пряди липнут ко лбу, и Йере одним движением зачёсывает их назад, открывая лицо. Целует в скулу, припечатывая поцелуй на несколько секунд. Чувственно, искренне, чтобы Марко сохранил его на своём лице и каждый раз вспоминал, когда смотрится в зеркало.  Кстати о зеркале.  Он за бёдра сдвигает Марко ближе к краю стола, оставив пустое пространство позади. Тому, судя по взгляду, алкоголь в крови передался половым путём, иначе почему тот выглядит захмелевшим? Да кого он обманывает, знает же, почему тот такой. И это — самая красивая форма искусства, которую он только видел.  — Ч-ч-ч, жди, — успокаивает его Йере, кусая за ушную раковину. Облизывает участок за ней, выдыхает у кромки волос и отстраняется. Ненадолго, но это потерянное выражение лица у Марко вызывает стремление сейчас же вернуться. И Йере вернётся, но чуть с другой стороны.  Он пытается влезть в маленькое пространство на столе между Марко и стеной. Лишний вес имеет свои трудности, и сейчас он ругается на финском на себя за то, что так запустил. Но подумает он над этим позже. Кое-как втиснувшись за спину Марко, он обхватывает его поперёк. Снова целует в шею, водя руками по торсу, по груди, переходя на кадык, и, наконец, помещает одну руку на подбородок. Он поднимает его голову, чтобы тот увидел зеркало перед собой.  Там абсолютно выжатый Марко, а позади сидит он сам. Йере смотрит ему в глаза через отражение и говорит тихо, специально понижая голос: — Я хочу, чтобы ты смотрел, — шепчет он, перемещая свободную руку под подол. Член в руке влажный, весь в его слюне — по нему водить приятно. Медленно спускается к мошонке, с оттяжкой открывая головку, и возвращается обратно к ней. Накрывает ладонью, водит пальцем по контуру, продолжая вглядываться в глаза Марко. — Смотри, Марко.  Поцелуй в сгиб плеча выходит резким, злым и немного неудобным: он пытается и целовать, и про член не забывать, и всё ещё смотреть Марко в глаза через зеркало. Йере то замедляется, то снова ускоряется, шепча на ухо рыкливые фразы.  — Если Марко не будет смотреть — Марко не закончит, — предупреждающе говорит, стоит тому отвести взгляд в потолок. Марко жмурится до белых кругов перед глазами. Хочется немного подразниться, специально начать рассматривать стены, показательно покрутить головой или обернуться, с вызовом посмотрев в чужие глаза через плечо, но взгляд случайно соскальзывает в зеркало — и уже не может от него оторваться. Вся спесь мгновенно слетает, а сил сопротивляться и проявлять бунтарский дух больше не остаётся. Йере смотрит серьёзно, глубоко, пытаясь взглядом пробурить дыру до самой души, и у Марко спирает дыхание от него вот такого. Тяжёлый томный взгляд из-под полуопущенных ресниц, приоткрытые пухлые губы и кончик языка, то и дело облизывающий острые клыки, завораживают, заставляя проваливаться всё глубже и глубже в эту зияющую непроглядную бездну. Плотное кольцо пальцев с чёрным маникюром туго движется вверх-вниз, то пряча в себе, то обнажая раскрасневшуюся влажную головку, и периодически спускается ещё ниже, пережимая член у самого основания, мучая, дразня, не давая получить желанную разрядку. Мышцы сковывает судорогой. Вдохи и выдохи сбиваются, перемежаясь с хриплыми, тихими, отчаянными стонами, прямо возле уха слышно чужое заполошное сопение, а рука скользит с пошлым хлюпаньем, и всё вместе сливается в один сплошной непрекращающийся саундтрек удовольствия. Хоть записывай и клади на бит. Марко ловит тёплое дыхание виском и, ощутив внезапно острую потребность приластиться, трётся им о чужую скулу. Собственные руки, не зная, куда себя деть, хаотично мнут задравшийся подол килта, пропитывая шерстяную ткань влагой с дрожащих ладоней. Йере гладит большим пальцем уздечку, и Марко едва не подскакивает, но вторая рука крепко обнимает его поперёк талии. Он чувствует себя загнанным, пойманным, обездвиженным, будто редкая бабочка, которую проткнули булавкой и спрятали под стекло. И он соврёт, если скажет, что ему это не нравится. Нравится, даже слишком: чувствовать, что всё решили за него, что тело больше ему не принадлежит, а за любую провинность непременно последует наказание. Проверять это утверждение уже не хочется, но он уверен, что Йере в своих угрозах был серьёзен. А ещё ему нравится чувствовать, как чужой взгляд через зеркало жадно впитывает каждую микроскопическую смену эмоций на собственном лице, каждый излом бровей, как считает каждую скатившуюся по виску капельку пота. Марко болезненно прикусывает губу, чтобы удержать поток нецензурных хорватских слов, который хочется выпустить пулемётной очередью. Вместо этого на очередном поступательном движении он отпускает несчастный подол и впивается обеими ладонями в чужие бёдра, расположенные по бокам от собственной задницы. Левой рукой он старается удержать равновесие, правой же ползёт выше. Царапает, гладит, рисует узоры на чужой коже сквозь жутко мешающие плотные джинсы, а затем, поймав в отражении чужой взгляд, подмигивает и заводит руку за спину, нащупав упирающийся в поясницу напряжённый член. Прикосновение оказывается настолько неожиданным, что Йере останавливается. Подумать только — забыл, что у него тоже есть член, и что ему тоже нужна разрядка. Марко водит рукой по ширинке, сильно надавливая. Мысли постепенно отключаются: чем дольше он его касается, чем мощнее сжимает, тем меньше в сознании остаётся сознания.  Какой кошмар.  Он свободной рукой пытается расстегнуть джинсы и приспустить свои боксёры, дав Марко больше пространства. Йере звучно стонет, выдыхая куда-то опять в плечо. Роняет голову в сгиб, когда Марко касается голой кожи, и вот здесь мысли уже неразличимы. Не осталось ни Йере, ни Марко — только ощущение чего-то большого, нарастающего, чего-то, что стирает границы тела. Каждое движение, звук, дрожь и вздох: он не разбирает, чьё это. Всё вокруг становится невыносимо острым — мир свёлся даже не к Марко, а к ним обоим.  Йере смотрит в своё отражение. Пытается. Взгляд плывёт, и он видит только чёрное пятно и чужие голые ноги. Кажется, там, под килтом, двигается его рука. Он не чувствует собственных движений, но чувствует Марко, и в этом странном единении он ощущает почти болезненное наслаждение.  Взгляд фокусируется на чужих руках. Или на своих? Йере снова хнычет, задирая голову вверх. Чувство, будто он всё это время существовал в мире по ошибке, и только сейчас вернулся домой, в этот момент, где нет ни имён, ни мыслей, ни времени, никого другого. Только он, дробящийся на частицы, и Марко. Хотя и между ними теперь нет никаких границ. Они оба распадаются в руках друг друга, перемешиваются, сталкиваются и отдаляются.  Марко сильнее сжимает головку, отчего он довольно вскрикивает. Водит рукой по контуру, убирает её, снова накрывает ладонью. Йере утыкается лбом куда-то в загривок, дышит часто-часто: короткими, прерывистыми вздохами, сливающимися со стонами.  Они оба ускоряются. Йере становится агрессивнее — пытается, наконец, избавить Марко от томительного ожидания, потому что на поверку оно оказывается нестерпимым. Кажется, он получил по заслугам. Нечего было издеваться над хорватскими певцами.  Рука Марко тоже движется быстрее, активнее, злее: Йере из последних сил пытается сохранить контроль, оттянуть эти секунды томительного ожидания, но он больше себе не принадлежит. И никогда не принадлежал, с тех пор, как увидел Марко. Всё, что он делал, думал, чувствовал — всё в итоге стремилось сюда, в эту точку, повинуясь этому неумолимому божеству, укравшему глупое сердце.  Йере стонет, хнычет, чуть ли не плачет: внутри разрываются все органы разом цветным фейерверком. Его сметает этой волной, он уже не видит, не слышит, не чувствует — только ожидает этой крайней точки, последней грани, после которой между ними не будет никаких преград.  И Йере растворяется, когда страсть превращается в освобождение, и в этой злополучной гримёрке не остаётся ничего, кроме загнанного сердца, отстукивающего своим ритмом чужое имя. Последнее, что помнит Марко перед тем, как выпасть из реальности — звучный рык уткнувшегося в сгиб шеи Йере. Он прокатился по телу мощными вибрациями, и когда одновременно с этим чужая рука надавила сильно, почти болезненно, мир перед глазами поплыл. Марко откинул голову, уронив затылок на подрагивающее сзади плечо, и впился сильнее свободной рукой в напряжённое бедро, чтобы не свалиться бездыханным мешком прямо на пол. Падать было нельзя, он ещё не закончил с Йере.  Состояние Марко удивительным образом не помешало продолжать двигать рукой по чужому, твёрдому словно камень члену. Обводить узоры вен, дразнить бархатную головку и абсолютно не обращать внимания на то, что собственная кисть уже затекла и болезненно ноет от неудобного угла. А стоны, хрипы и проклятья на финском заземляли, служили якорем, который помог не затонуть в Бермудском треугольнике, поглощённым смертоносной стихией. Наконец тело, которое Марко уже привык ощущать собственной спиной, с которым практически сросся, чьё сердцебиение начал чувствовать, как своё, содрогается, испускает какой-то совершенно неразборчивый булькающий звук, обмякает, а в ладони становится тепло и липко. Марко наощупь старается собрать как можно больше — это у него есть сменные штаны, а Йере придётся шлёпать в этих.  Когда после недолгой передышки Йере сзади отмирает и начинает шевелиться, забавно причмокивая губами, Марко аккуратно приподнимает голову, сползает со стола, расправляет изрядно потрёпанный подол многострадального килта и разворачивается лицом к Йере. Снова ловит его взгляд: мутный, расслабленный, абсолютно поплывший. Не моргая, подносит собственную испачканную ладонь к лицу, высовывает язык и плашмя проводит по ней, собирая всё до последней капли. Глаза напротив, ещё секунду назад слипавшиеся от посторгаземнной неги, округляются, и Марко не сдерживает смешка. А ещё очень надеется, что его учитель будет им доволен. Пользуясь чужим оцепенением, он проделывает то же с чужой ладонью, на которой уже начали подсыхать следы собственного семени.  Он бы никогда в жизни не подумал, что будет способен на подобное, но, кажется, развязность и эпатажность передаются половым путём, особенно если этот путь пройден бок о бок — член о член? — с сумасшедшим финном. Возможно, эффект будет кратковременным, и скоро он будет гореть от стыда, но сейчас Марко не чувствует ничего, кроме извращённого удовлетворения от вида чужого шока. Он ухмыляется одним уголком губ, наклоняется ближе, оперевшись руками на столешницу, и одним рывком запечатывает раскрытые губы поцелуем, делясь с Йере их вкусом. Сначала приходит тишина. Мир замирает, оставляет их двоих в этом моменте. Марко ужасен, абсолютно точно кошмарен, и Йере целует его в ответ так же пылко. Обнимает руками за шею, навалившись разнеженным телом. Восторг от такого Марко нельзя выразить ни словами, ни мимикой — остаётся только лихорадочно целовать, чтобы тот почувствовал на себе всю свою же невозможность.  Йере чувствует себя самым сильным человеком на Земле и самым уязвимым одновременно. Он не отпускает Марко — продолжает терзать поцелуями его губы, словно стоит этому прекратиться, и момент исчезнет, оставив после себя только липкий след на руке.  Отпрянув от губ, он прикладывается лбом о чужой, пытаясь отдышаться. Смотрит исподлобья в чужие глаза, и, кажется, совсем сходит с ума. Изнутри что-то рвётся, по ощущениям, прямо через грудную клетку наружу: разрывая лёгкие, протыкая сердце и ломая рёбра. Всё его существо тянется к Марко, разбивая собственное тело, и Йере смеётся. Прижимает его к себе теснее, снова роняя голову на плечо, и смеётся, смеётся, смеётся.  Он смеётся тем счастливым смехом, когда кроме эйфории внутри не остаётся ничего и хочется делиться частичкой этого счастья с окружающим миром. Марко в его объятиях почти задыхается, но он его не отпустит. Не сейчас. Йере втискивает его в себя то ли в попытке продлить то странное состояние единения, то ли чтобы передать кусочек счастья.  Вечер стал до того магическим, что становится страшно. Утро поджидает за углом, рассеивая солнечными лучами все чары. Где-то в полночь карета превращается в тыкву, а где-то с наступлением рассвета Солнце выжигает всё это волшебство, когда двое людей растворились друг в друге. И Йере крепче прижимает к себе Марко, надеясь, что время остановится и они подольше застрянут в без десяти двенадцать.  — Мы закрываем подсобные помещения через пятнадцать минут, — раздаётся приглушённый голос из-за двери вместе с настойчивым стуком в дверь. Йере смеётся от этого ещё сильнее, утыкаясь в плечо Марко. Марко, разомлевший от чужих объятий, крепких настолько, что аж дыхание спёрло, вздрагивает от громкого стука и через медленно рассеивающуюся поволоку с трудом различает слова на чистейшем шотландском диалекте.  Напоследок сжимает Йере и нехотя отрывается от чужой груди. Сразу становится зябко и неуютно. В чужих сильных руках казалось, что им всё нипочём, но сейчас реальность скользкими щупальцами заползает в сознание, и тревога, соизволившая расслабить ненадолго тиски, впивается в горло с новой силой. А Марко так надеялся, что этот момент будет не настолько болезненным.  — Нам нужно собираться, — сдавленно говорит он, не сдерживая разочарованного выдоха, когда чужие руки его полностью отпускают.  Он фокусирует взгляд на Йере, и у того в глазах плещется такой вихрь невысказанного, и улыбается он так тепло и нежно, что хочется кричать. Марко дарит ему в ответ искреннюю, хоть и с привкусом горечи, улыбку и отходит от стола. В желании чем-то занять руки, чтобы думалось меньше, он наклоняется за откинутыми в страстном порыве трусами. Брезгливо морщится, поднимая их двумя пальцами, и швыряет в сторону собственного рюкзака.  А когда разгибается, взгляд сам собой соскальзывает в зеркало напротив. В то самое зеркало, которое показало всё необъятное и откровенное, что между ними произошло. Только вот сейчас вместо тех картин, от которых не хотелось отрываться примерно никогда, на Марко оттуда смотрит лохматое, покрывшееся неровными красными пятнами, абсолютно шальное бесформенное нечто, в этой дурацкой помятой юбке больше похожее на Бабу Ягу, чем на самого себя. Первым порывом хочется исчезнуть. Но взгляд перепрыгивает на Йере, неотрывно наблюдающего за ним всё с теми же отголосками чувств в глазах, и Марко делает глубокий вдох.  Смаргивает внезапно накатившую истерику, вздёргивает плечами и отворачивается от злополучного отражения. Ловит себя на мысли, что раньше он бы точно сбежал. Но когда на тебя смотрят вот так, сбегать от себя больше не хочется. По крайней мере, пока. Марко надеется, что его минутная слабость ускользнула от чужого внимания. К очередной порции душераздирающих разговоров он не готов.  Вместо этого он всё так же молча скидывает ботинки, цепляет брюки, с самого концерта висевшие на спинке стула, натягивает их прямо под юбку и наконец снимает её через голову, предварительно отстегнув сумочку. Любовно оглаживает колючую плотную ткань и робко улыбается. Подумать только, перед концертом он был готов сжечь её, растерзать на куски и выкинуть в окно, лишь бы не надевать на себя этот до чёртиков пугающий кусок клетчатой ткани. А сейчас в том числе благодаря нему он оказался в этой точке. Они оказались. И сейчас же им придётся из этой точки выйти. Марко знает, что завтра словит сильнейший откат, уже мысленно готовится ко встрече с апатией, которая точно накроет его на какое-то время. Но пока Йере рядом, он запрещает себе загоняться. Потом, всё потом. Вместо этого он заворачивает злосчастные трусы в ещё более злосчастный килт, впихивает небрежно бесформенный ком в рюкзак, закидывает лямку на плечо и поворачивается к Йере.  — Ну что, идём? — Марко пытается прозвучать как можно бодрее, но улыбка выходит кислой, а голос предательски надламывается. — В твою комнату? — спрашивает Йере, лукаво прищуриваясь. — Да, мне нравится эта песня и что? Он спрыгивает со стола, застёгивает джинсы и подходит ближе к зеркалу. Там не Йере, а какой-то чёрт: лохматые волосы, чёрные пятна от подводки по всему лицу, ошалевший взгляд и слишком довольная улыбка.  Он бы так и оставил, даже бы штаны не надевал: хочется, чтобы все вокруг знали, что между ними сейчас произошло и сколько ещё будет. Но тревожного Марко нервировать тоже не хочется, поэтому Йере вздыхает и говорит: — Жди. Скинь салфетки, я лицо… лицо… потру? Перетру? Протру? Как сказать? Ты понял: скинь.  Слишком ватными руками он не успевает схватить пачку, и та прилетает ему прямо в лоб. Странный смешок вылетает сам собой, и он трёт свою кожу, уже не думая, что хотел бы стереть и лицо.  — Всё, пошли, — говорит он, ущипнув Марко за мягкую задницу. Прохладный полуночный воздух отрезвляет. Марко глубоко вдыхает его, прикрыв глаза, и тревога, равно как и отголоски былого возбуждения, затихают. Остаётся только необъятный трепет к человеку, разделяющему с ним эту чудесную летнюю ночь. А ещё грусть, фоновая, тихая, но жутко тоскливая. Ему чертовски не хочется, чтобы эта ночь заканчивалась, но таковы законы природы, и они — два маленьких существа — ничего не могут с этим поделать. Только смириться и адаптироваться. Было бы взаимное желание, а остальное — решаемо.  Не открывая глаз, он тянется рукой чуть назад и вправо, туда, где по его прикидкам должен находиться Йере, и почти сразу нащупывает ладонь. Кажется, за этот бесконечно долгий вечер, пролетевший так бессовестно быстро, он научился чувствовать того на уровне элементарных частиц.  Ладонь тёплая и мягкая. Весь Йере такой — будь воля Марко, он бы вечность провёл в чужих объятиях, вцепился бы, как коала, и утонул в них совершенно счастливым. Но вместо этого лишь хмыкает себе под нос. — Боюсь, в мою комнату сейчас не вариант, — с сильным запозданием он отвечает наконец на чужой шуточный вопрос, упомянутый за последние пару часов неприличное количество раз. — Мартин, конечно, всё поймёт, но боюсь, это напрочь сломает его психику. Жалко. Какой-никакой, но всё же брат. Да и вылетать нам завтра утром, так что… Марко напоследок коротко сжимает пальцы Йере, прежде чем выпустить их и развернуться к тому лицом, взглядом уперевшись в носы собственных ботинок. Так много хочется сказать, спросить и сделать, но для начала — самое важное. То, от чего сейчас зависит примерно всё.  — А что мы… — слова предательски застревают в глотке, но Марко с трудом собирает последние крупицы храбрости, вскидывает взгляд на Йере и всё же выдавливает: — Что будет дальше? Не сегодня, — он активно жестикулирует, рисуя рукой абстрактные узоры, — а в целом. — А дальше будем мы, — просто говорит Йере, подкуривая сигарету. Он хватает Марко за предплечье, поглаживая нежную кожу запястья большим пальцем. Целует во внутреннюю сторону, запечатывая своё предложение. — Ну, если ты не против, конечно.  Затягивается и не чувствует никакого волнения по поводу ответа. Марко сам переживает, мнётся, смотрит так трогательно-волнительного, что у Йере не остаётся сомнений относительно их будущего. Ему нравится это состояние томительной влюблённости, когда всё только-только начинается, но уже понятно, к чему это идёт.  — С расстоянием это сложно, со временем тем более, но, я думаю, легче, чем казаться, — продолжает Йере свою мысль. Выдыхает дым куда-то в сторону от головы Марко, а потом целует его в губы, приобнимая. — Не против, — с запозданием выдыхает Марко в поцелуй, чувствуя, что не может оставить чужой вопрос без ответа, даже если его уже и не ждут. По телу разливается приятное обволакивающее тепло. Йере говорит так спокойно, расслабленно и уверенно, что никаких сомнений больше не остаётся. Даже тревога, вечная спутница Марко, поднимает руки, признавая своё разгромное поражение. Да и чёрт с ним, с расстоянием. Завтра Марко улетит домой, в Хорватию, а Йере… Кто его разберёт — это же Йере. Птица непредсказуемая, вольная: в клетку не засунешь, да и незачем. Он мог оказаться где угодно, но выбрал сегодня быть именно здесь, в Эдинбурге, рядом с ним. И это говорит куда больше любых слов. Оттого ценность момента возрастает в разы. Марко целует его жадно, смакуя привкус табака, прохладный ночной ветер треплет волосы, и всё становится таким неважным.  Что будет дальше?  «А дальше будем мы.»