Над Вратами Балдура восходит солнце

Вдали от других домов, на границе Верхнего и Нижнего города Врат Балдура стоит древний замок, готическая громадина. В замке огромные окна, должно быть, от пола до потолка – залы наверняка весь день залиты светом солнца, а ночью – лунным и звёздным. Когда-то замок выглядел иначе. Он был чёрным, мрачным, окна казались матовыми на свету, совершенно непрозрачные, будто у хозяина не было денег на хорошее стекло. Люди на рынках шептались, что там живут вампиры, но ни разу охотники на чудовищ и искатели сокровищ не заходили туда. Там жил аристократ, избегавший частых выходов в свет, что только подкрепляло слухи о вампирах. Он был мрачным, нелюдимым, с холодным непроницаемым лицом и пронзающим насквозь взглядом. Девушки из богатых семей шептались, что у него было семь невест и все умерли до свадьбы в тот же день, как переступили порог его замка. Никто не знает, что стало с ним. Какой-то пьяница с безумными глазами несколько дней говорил каждому встречному, что видел, как четверо зашли в замок через неприметную дверь на городской стене. Никто не верил ему; да никому и не было дела, в городе и так творилась полная неразбериха, он практически был в осаде, а потом чуть не оказался стёрт с лица земли иллитидами – это известная история. Половина зданий потом стояла в лесах пару лет, пока хозяева собирали деньги на ремонт. Но замок отстроился быстро. Он будто очнулся от долгого кошмара: зазеленели деревья вокруг и во внутреннем дворе; камни и черепицу отмыли до изначального светло-серого цвета; окна засияли, отражая голубое небо над Вратами. Там поселился новый хозяин – тоже аристократ, тоже эльф, но полностью противоположный своему предшественнику. Он был ярким, саркастичным, с живым подвижным лицом и манящей улыбкой. Говорили: он ангел, посланец Селунэ и Латандера, ведь его волосы белые как луна, а глаза красные как рассвет. Он появлялся всюду, где было весело; брал от жизни всё в самом прямом смысле слова – у него для этого были все средства, сотни лет копившиеся в мрачных подземных сокровищницах, и он, казалось, собирался проверить, как быстро сумеет потратить всё. Он любил хорошее красное вино и приятную компанию; у него повсюду было столько поклонников, что он, казалось, никогда не оставался один – его никогда не видели в одиночестве, задумчивого или тоскующего. Он был счастлив, светел, как луна и рассвет. Совершенно случайно в храме Ильматера мальчишка, помогавший сторожу подметать полы по вечерам, нашёл среди кучи старого хлама дневник. Обложка на нём потрескалась, страницы пожелтели и осыпались по краям, но на чернила храм никогда не жалел средств, и потому текст отлично сохранился. В дневнике среди прочих записей – в основном молитв – нашёлся пересказ предсмертной исповеди одной женщины, анонимной, конечно. Уже сама запись не должна была появиться, но, видимо, чем-то история так зацепила жреца, что он всё же взялся за перо. Умиравшая когда-то была служанкой в том замке, в замке между Верхним и Нижним городом. Она застала обоих хозяев, и старого боготворила и боялась, оставаясь там, ослеплённая надеждой, обещанием вечной жизни и вечной юности за хорошую службу. От нового хозяина она бежала, как от огня, говорится в дневнике. У нового хозяина была невеста. Слухи молчали об этом; никто не знал, только какой-то пьяница пару дней рассказывал на рынке, как на рассвете видел на балконе замка две фигуры: платье и волосы одной из них развевались на ветру, а потом вторая закружила её, и он клялся, что слышал счастливый смех. У хозяйки была лёгкая походка и ловкие пальцы: она ходила по длинным залитым солнечным светом коридорам беззвучно, а по вечерам перебирала струны лютни или клавиши рояля в одинокой задумчивости. Женщина заслушивалась её игрой; под утро домой приходил хозяин и говорил: «Пойдём со мной, оставь свои глупости; мне больше по душе другая музыка». Она смеялась на его пошлости – звонко и невесомо, как капель, – но позволяла увлечь себя наверх. Потом она стала часто возвращаться на рассвете. Долго сидела за роялем, наблюдая, как восходит за огромным окном солнце, заливая светом пустой бальный зал, и её руки устало лежали на коленях. Иногда, когда в городе не происходило ничего интересного, хозяин оставался дома по вечерам и просил её сыграть что-нибудь. Она играла, а он отходил к окну и смотрел, как медленно садится красное, как его – и её – глаза солнце. Она часто обрывала пьесу на середине, говорила: «Ты не слушаешь», – он оборачивался и морщил нос, а потом улыбался соблазнительной полуулыбкой и говорил: «Прости, дорогая, я уже весь в будущем; составишь мне в нём компанию?» Она хмурилась, но он обнимал её, сцеловывая морщинки со лба, и они оставались в зале с роялем на долгие часы, а потом он уходил на рассвете, растворяясь в солнце. Она сидела за роялем и расчёсывала спутанные им волосы и, казалось, просвечивала на свету. Женщина знала, что старый хозяин был вампиром. Конечно, она знала, потому она и пошла к нему служить: надеялась, что однажды он обратит её, как обратил ещё семерых когда-то. Она знала, что после этого больше никогда не увидит солнце, но была готова пойти на это ради вечной молодости. Она знала нового хозяина. Он был одним из семерых; первым, любимым из всех, самым красивым и самым сломанным. Он тоже был вампиром. Но потом что-то случилось: он убил старого хозяина, вместе со своей невестой и её друзьями, и перестал бояться солнца. Он ничего ей не обещал, но разрешил остаться служить ему, а она продолжала надеяться. Она знала его когда-то, бледную тень, скользящую по коридорам замка беззвучно, в надежде не попасться на глаза хозяину. Он боялся и ненавидел старого хозяина сильнее всех, и ему было за что: его криков она не могла забыть даже при смерти. Он был вампиром, но не боялся солнца: он его обожал, купался в свете, наслаждался каждой секундой каждого дня – и сам блистал, как солнце. Он имел гораздо больше, чем старый хозяин когда-либо. Она – его невеста – любила его. Он носил её на руках. Он исполнял любую её прихоть, украсил целый этаж цветами, скупил шелка и бархат всех оттенков на платья, в которых она ни разу не вышла в свет – они были только для него. Она сидела за роялем однажды вечером, перебирая клавиши; мелодия медленно и плавно спускалась вниз, как ручеёк. Он остановился в дверях, минуту послушал и прервал её: «Оставь, пойдём». «Я не хочу», – сказала она, подняв руки над клавишами, и тонкие пальцы замерли, просвечивая на фоне закатного солнца. «Почему?» – он чуть нахмурился. «Просто не хочу» – ответила она, не опуская рук. «Тебе же всегда хорошо со мной, – он поджал губы, прищурился. – Или тебе со мной плохо, дорогая?» «Мне хорошо», – она взглянула за окно, на закат. «Тогда пойдём же», – настаивал он. Она повернулась к нему. «Я не хочу», – повторила она, опустив руки на колени, сминая дорогой шёлк юбки. Белый, в таком освещении он тоже переливался всеми оттенками красного. Глаза молодого хозяина блеснули. «Я хочу, – сказал он тихо. – И я хочу, чтобы ты захотела». Её руки упали вдоль тела; она поднялась, неловко отодвигая стул, не закрыв крышку рояля; пошла к нему, медленно, и в красных лучах солнца казалось, что её тело объято пламенем. Он заключил её в объятия и увлёк за собой. После пересказа этого разговора исповедь обрывается – женщина скончалась, и Ильматер принял её душу. Вечно молодого, ослепительно прекрасного эльфа давно не видели в высшем обществе или на улицах. Замок на границе Верхнего и Нижнего города стоит и темнеет от времени. Дети на переменках в храмовой школе шепчутся, что там живут призраки. Кто-то рассказывает, что на рассвете на стене видели женщину в белом платье с длинными волосами. Это всё ложь, заявляют другие: у неё короткие волосы и вообще рога, как у тифлинга, а платье красное. Это мужчина, говорят некоторые; это призрак мужчины, у которого когда-то жена упала с этой стены, и он сам бросился вслед за ней. «Никто никуда не бросился, – говорит учитель, – хватит молоть языками, начинаем урок». «Если не бросился, он всё ещё жив?» – спрашивает самая младшая девочка в классе, и другие дети смеются, а она обиженно надувает губы и утыкается носом в тетрадь. На рассвете Астарион выходит на балкон. Солнце кажется таким большим, как будто оно сейчас поднимется ещё выше – и поглотит его, и его замок, и его город. Оно почти пугает, как будто ещё способно причинить ему вред. Как будто что-то в этом мире способно. Да оно даже не режет ему глаза, так быстро работает регенерация вознёсшегося вампира, сильнейшего существа в Фаэруне. – Ты обещала разделить со мной вечность, – тихо говорит Астарион самому себе. – Что ж. Жаль. Какая потеря – для тебя, конечно. Он уходит с балкона, не оборачиваясь, не взглянув вниз. Над Вратами Балдура восходит солнце.