Красное полусухое

      

1

      Вино привез Рыжий с Небесных островов. Имело солоноватый привкус, если держать его в рту и вдавливать языком в небо, отдавало в нос фруктовым ароматом, обжигало горло и безвкусным теплом опускалось вниз.              Вино алело в очередном бокале, Михок поднимал его за ножку, делал глоток, плотно наполнявший запахами и вкусами рот и нос, но не разум. Разум целиком и полностью принадлежал этой женщине.              Этой женщине, которая вошла в зал.              Михок должен был видеть длинный подол ее платья, замаравшийся внизу из-за слякоти на улице, сапоги на каблуке длиной с рукоять Когатаны с узенькой серединкой и расширением внизу, корсет, затянутый сзади и поднимавший ее грудь, королевское ожерелье с крупными алыми, как засохшая кровь, камнями, аналогичные тем, которое висели у нее на серьгах и были инкрустированы в заколку волос, спадающих ей на плечи и лопатки. Но Михок видел только ее тонкую шею, и Когатана, прочувствовав настроения хозяина, начинала требовать крови.              Михок отпустил короткий клинок и потянулся к бокалу.              Горосеи хотели говорить с ней, и она стояла посреди зала без стражи и без сопровождения, не считая Михока, пока в мраморе дворца затихало эхо ее шагов.              Вино было с Небесного острова. Его притащил Рыжий несколько месяцев тому назад. В самый подходящий момент, чтобы Михок не убил эту женщину, потому что красное полусухое напоминало по вкусу кровь.              

2

             В мутную пелену в глазах начинали прокрадываться очертания потолка, люстры, сводов, карнизов, подсвечников. Голова неохотно склонялась на бок, почти бессильно, щеки касалась его ладонь, но в ушах гремело, и она не слышала, что он говорит. Руки не слушались. Она не могла заставить себя сфокусировать взгляд, и было тяжело дышать, и сердце билось. Она накрыла его ладонь своей.              — Я в порядке.              Он говорил ей что-то, он просил ее о чем-то, он убирал прядь ее волос. Видел, что она не может отдышаться, обнажил Когатану. Подрезал тугой шов корсета, он распался.              Вслед за движениями головы на шее трескалась подсохшая кровь, каплями дотянувшаяся до ключиц и там смазанная его пальцами.              — Я никуда не ухожу, — она не совсем намеренно это сказала, оно само сорвалось, и его движения замедлились. Кажется, она только сильнее его напугала, и он долго вглядывался в ее лицо. Она очень постаралась ответить ему мягкой полуулыбкой, скрытой в уголках губ, как когда нужно показать королевскую благосклонность, но не опошлить это веселостью, и потеряла сознание снова.              

3

             Человеческая кровь на вкус как песок, или как если вода пройдет сквозь песок и сольется в стакан, как влажная земля или поднявшаяся пыль. Человеческая кровь на вкус как яблочная кожура, терпкая, суховатая и несладкая. Упругая, плотная и становится бордовой, если стекает с вены, как бочок спелого яблока, повернувшийся к солнцу. Человеческая кровь пахнет как металл Йору, если им убьешь человека — сытый клинок только немного жаднее господина, и человеческая кровь на вкус как слизывать виноградный сок с Когатаны. Кровь на вкус как красное полусухое.              — Соколиный глаз!              Михок поднимал утомленный взгляд на Главнокомандующего и перекладывал одну ногу на другую на его столе.              — Слушаю.              И все же человеческая кровь — слишком пошло для обсессии. Михок никогда не будет одержим человеческой кровью. Уподобляться бесконтрольному клинку или жадному металлу. Низко.              — Ты должен отправиться в Рибера дель Дуэро и доставить на Мариджою ее королеву.              — Она мертва.              — Это не так, об этом сообщил Сайфер пол. — Михок смотрел из-под полей шляпы на Сенгоку. — Людей моих не трожь.              — Пусть не просятся на клинок, — предложил Михок, поднялся и вышел на улицу.       

4

             Это только сначала казалось невыносимо. Только сначала ударило в голову, сперло дыхание, помутнило взгляд, едва-едва не заставило его взять клинок и пойти подрезать ей горло, но Михок вложил Когатану обратно в ножны.              Только сначала казалось невыносимо. Скрутило сухостью горло, иссушило губы, наполнило пустотелым, свирепым голодом. Сфокусировало все внимание на то, как бьется незаметно для человеческого глаза жилка на ее шее. Она закрыла ее, подняв воротник плаща.              Сначала казалось невыносимо. Стоять над ее младенческим сном в качающейся на волне лодке, как в колыбели, когда прозрачным и жемчужным лунным отсветом высвечивает на ее голых запястьях синюю сетку вен. Стоять с отвращением к пристрастию и кисловатому привкусу на языке от вина, которое смазывало жажду в тоскливую, размытую неприязнь к слабости к человеческой крови, которой он никогда не испытывал, а теперь:              Казалось, невыносимо смотреть, как с ее щеки стекает на шею кровь, такая соблазнительная, как последний глоток вина на изгибе донышка бутылки. Революционеры подкупили ее стражу, и два тела, одетые в доспехи, распласталась перед ней и заливали кровью полы, но Михока интересовала только эта маленькая скупая капля крови из тонкой царапины на ее щеке. Она катилась вниз, обогнула угок рта и линию челюсти и впиталась в платок, на который Михок подловил ее, прежде чем она упадет ей на платье.              Невыносимо — это так только вначале казалось, а со временем это стало просто мучительно, смертельно и немыслимо. Дело было не в человеческой крови, дело было в ее крови, и Михок долго держал в кармане платок с этой каплей, пока в мозгу зудел непозволительный, безрассудный и беспочвенный соблазн. Терпеть предсмертную жажду, пока ее королевское величество спит в его лодке, чудом не убитое ее подданными и еще большим чудом все еще не убитое им самим.              Рыжий приволок вино с Небесных островов. Видел бог, это мало помогало.       

5

             — Больно?              — Нет.              — Не лги мне.              — Я говорю тебе правду.              Михок проводил пальцами по ее шее, где в тени под волосами, пониже уха, оставались отметины от его клыков. Опускал ладонь, но она останавливала его руку, целовала косточки среднего и безымянного пальцев. Тогда он еще проводил ладонью ей по щеке.              — Совсем? — спрашивал он. Она отстранялась от него сама. Все еще кружилась голова и стоило оставаться в постели сегодня и еще несколько дней, но тогда она лишится возможности его наблюдать, когда его снова дернет Мариджоя.              — Только немного в самом начале, — сказала она, потянулась за его вином. Наполнила его бокал. Вино достал Рыжий с Небесного острова.              Михок опускался в кресло перед камином, она ставила на круглый столик на тоненьких изогнутых ножках бокал. Наполняла второй. Михок следил за ее движениями. Она опускала бутылку.              — Я убью тебя, — сказал он. Она сдержанно улыбнулась, не подняв на него взгляда. Это следовало интерпретировать как «я боюсь, что убью тебя», но на такие слова он неспособен.              — Не думаю, — мягко утешила она.              — Ты не понимаешь. Жажды, — сказал он, потянулся за бокалом, сделал глоток. На его лице отразилась тень неудовлетворения.              Она действительно не понимала, но помешательство заметила давно. Еще до отречения. Она, подобрав подол сзади, опустилась на край кресла по правую руку от него, потянулась к столу. Вытащила Когатану из ножен, едва коснулась лезвием пальцев, и клинок почти невесомо оставил поперечную рану. Капли начали скапливаться.              Она не видела, но чувствовала, как его взгляд сфокусировался на крови. Та собралась на подушечках пальцев и капала на стенки бокала. Она подала ему руку. Он тяжело выдохнул, собирая себя в руки, наклонился над ее ладонью, поцеловал пальцы, раны коснулся язык. Жалкие капли. Все, что у нее для него есть.              После его поцелуев кровь обычно останавливалась, хотя клинки его проклятые и раны после них не заживают неделями.              — Ты очень безрассудна, — сказал он. Она пожала плечами. — Однажды моего терпения не хватит, и я убью тебя.              — Хватало до сих пор.              — До сих пор, — задумчиво повторял он. Они поднимали бокалы, Михок раскручивал свой против часовой стрелки, чтобы вино смазало капли ее крови. Ударили бокалы друг о друга. Он сделал небольшой глоток, хотя если бы был настолько близок к потере контроля, как говорил, то выпил бы разом.              — Действительно не думаю, — негромко произносила она, и он отвечал ей на это кривой усмешкой, гоняя языком по небу привкус вина. Или скорее не вина.       

6

             — Прекрати. Прекрати, пожалуйста.              Михок никогда не просил. Никогда не опускался до того, чтобы просить, ему все доставалось по праву сильного и даже сам титул сильного достался ему не потому что он просил.              Михок никогда не просил.              — Пожалуйста, перестань.              — Пей.              — Я прошу тебя, перестань.              — Пей же, я могу приказать.              Михоку никто не приказывал. Ни Генштаб, ни Правительство, ни король, ни нищий, ни дозорный, ни пират. Михок не подчинялся приказам, и в конце концов даже Горосеи, требуя от него исполнения их Воли, были вынуждены торговаться. Михок не подданный никакой страны и не подчиненный никакого командира, ему никто не посмеет приказывать, и он сжимал зубы сглатывал не смачивающую горло слюну, и она повторяла:              — Пей.              Он сопротивлялся из последних сил, но она держала Когатану в одной руке и другую сжимала в кулаке, по запястью стекала кровь. Эта кровь, поднимающая в нем протест против человечества как породы, преследовавшая его, едва первый раз коснулась запахом его обоняния, стекала по запястью и не капала на пол, только потому что капала ей на подол. Он сопротивлялся несколько месяцев.              Она опустилась в кресло, переоценив свою способность стоять с такой раной, и Михок поспешно опустился перед ней на колени.              Она погибнет.              Михок держал в руке ее запястья, чувствуя в своих руках, обычно твердых в намерениях, слабость от того, насколько он близок к соблазну — к металлическому отзвуку в переливах крови, к алому запаху, к фруктовому привкусу, отдающемуся, как из дубовой бочки.              Он прикоснется к этой крови губами и забудет, кто он такой, он забудет природу его титулов и характер его положения, забудет все приемы клинка и сорта винограда, он возможно забудет даже, как его зовут по имени.              Она погибнет, если он забудется.              Кровь в естественном стремлении свернуться на ее запястье берется сгустками, Михок берет их на язык, прежде чем пригубить с раны. Кровь имеет солоноватый привкус, если держать ее во рту и вдавливать языком в небо, и потом отдает в нос фруктовым ароматом, обжигает горло и телесным теплом опускается вниз. Глоток за глотком.              Она опускает клинок, Когатана падает на пол. Когатана — проклятый клинок, иного человека при таком обращении она убьет. Она растерялась больше, чем хотела, но взяла себя в руки, Михок почувствовал ее вторую ладонь у себя на затылке, когда стал пить с раны. Ее рука напряглась сначала от испуга, потом она нашла в себе силы успокоиться.              Михок не следует приказам и не просит, и она умрет, потому что ничего безупречнее и умопомрачительнее этой крови он не пил в жизни, но она произносит над его ухом негромкое:              — Достаточно, — и Михок неясно откуда находит в себе силы отпустить ее запястье. Произносит:              — Я прошу тебя, позволь…              — Достаточно.              Он закрывает глаза, запрокинув голову, пытается прогнать с сознание наваждение и с лица ухмылку. Она проводила пальцем вдоль чистой переставшей кровоточить раны, оставшейся как подсохший разрез. Михок поднял на нее взгляд. Стоял перед ней на коленях, когда она возвышается над ним с прямой спиной и расправленными плечами. Жажда теплилась на задворках сознания, как теплится желание выпить в похмельное утро. Вина. С Небесных островов.              Он убьет за эту кровь. В следующий раз. А следующий раз его настигнет очень скоро. Он не будет подчиняться приказам, и он не будет просить.       

7

             — Я отрекаюсь.              — Это предательство принципов Мирового Правительства.              — Страна не перестает быть подконтрольной Правительству, только сменится монарх.              Она стояла в зале Пангеи в присутствии пятерых Горосеев, Главнокомандующего флотом и начальника Сайфер Пол. Михок следил за тем, как ее бледной кожи касается солнце, дотягиваясь до нее из окна. Она стояла на ногах твердо, и под высоким воротником платья не видно следов от укуса. Того места под ухом, где клыки доставали до артерии и если отпустить ненадолго, то кровь, стекая вниз, подзастывала, накопившись в ключице. Красная и полусухая, как джем. Терпкая и плотная, как вино, которое притащил Рыжий с Небесных островов.              — Недопустимо, — сказал Марс.              — Допустимо, — возразил Меркурий. Могло начаться обсуждение между Горосеями, но она прервала:              — Вы меня не услышали. — Она улыбнулась примирительно, Михок поднялся из-за стола. — Я отрекаюсь прямо сейчас. Боюсь, все остальное уже не имеет значения.              — Ты будешь казнена за измену. Стража, под арест.              Стража стояла вдоль высоких окон Пангеи в тяжелых доспехах, и несколько из них двинулись к Королеве Сицилии Вега, но не успели пересечь зала, прежде чем из-под доспехов начала струиться кровь. Заплетаясь в слабых ногах, они едва ли отошли от своих мест. Михок подвернул Йору, что тот бросил широкий солнечный зайчик, заставляя обратить на себя внимание. Легко забыть про безмолвного человека.              — Соколиный глаз!              Он бросил взгляд на Горосеев, остановившись перед ныне отрекшейся Королевой Сицилией Вега, поставив перед собой клинок. Сэнгоку был, пожалуй, единственный, у кого на лице показалась ухмылка.              — Сицилия Вега под моей опекой.              — Твой приказ давно завершился, Соколиный глаз.              — Я не следую приказам, — произнес он. Она отступила позади него, повернулась спиной к Горосеям и покинула зал. Могла себе позволить. Михок выждал несколько длинных секунд, пока ее шаги не растают в коридоре. Горосеи напряженно рассчитывали, насколько он всерьез готов воспротивиться. Начальник Сайфер Пол стоял, наклонив голову, как будто чтобы что-то шепнуть в радио.       Наконец, Сенгоку сказал:       — Будете уходить — людей моих не трожь.       — Пусть не просятся на клинок, — предложил Михок и, убрав Йору, вышел следом.