Математическая игра власти и любви

Первым ощущением было тепло. Густое, тяжелое, обволакивающее. И запах: сонный, телесный, сладковатый. Запах кожи, секса, дорогих духов, смешавшихся за ночь в один неразделимый букет, и едва уловимый дымок сгоревшей свечи. Эмма открыла глаза. Солнечный свет, густой и плотный, как мед, просачивался сквозь огромное панорамное окно, разрезая полумрак комнаты золотыми лучами. В них плясали мириады пылинок, словно живые атомы того хаоса, что царил вокруг. Она была одна в огромной кровати. Простыня шершавая под обнаженной спиной, одеяло сползло на пол. Она лежала, не двигаясь, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь мерным, чуть шипящим звуком… где-то справа. Она повернула голову. У самого окна, в луже солнечного света, сидела Лиля. Она была закутана в какой-то огромный, мохнатый, вишневого цвета халат, а ее темные волосы были собраны в небрежный пучок. В руках она держала блюдце и крошечную фарфоровую чашку, от которой шел пар. Рядом, на низком столике, стояла такая же чашка, уже пустая, и лежала та самая злополучная тетрадь. И ручка. Эмма приподнялась на локте. Шорох простыни заставил Лилию поднять взгляд. Ее лицо было спокойным, умиротворенным, а в уголках глаз затаились лучики-морщинки. — А вот и наша спящая красавица, — ее голос был хрипловатым от утра и, возможно, от самогона. — Чай? Он, к счастью, уже не требует участия слепых тибетских монахов. Обычный ассам. Крепкий, как нервы у сапера. Эмма кивнула, не в силах вымолвить слова. Стыд, растерянность и остатки вчерашней эйфории вели в ней ожесточенную войну. Она притянула к себе сползшее одеяло, прикрываясь. Лиля поднялась и, грациозно переступая через стопки книг, принесла ей чашку. Эмма взяла ее. Глина была обжигающе горячей, аромат терпким и бодрящим. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — Лилия уселась на край кровати, подобрав под себя ноги в халате. Ее взгляд был теплым, изучающим, но без вчерашней хищности. — Как самочувствие? Голова не кружится? Требуется ли медицинское вмешательство в виде рассола или еще одной стопки для контраста? — Я… в порядке, — Эмма сделала глоток чая. Жидкость обожгла язык, но принесла облегчение, grounding ее в реальности. Реальности, в которой она лежала обнаженная в постели у своей… у своей что? Соблазнительницы? Похитительницы рассудка? — Я… мне нужно… — она потянулась взглядом к своей одежде, беспомощно сваленной на пол у кресла. — Сбежать? — закончила за нее Лилия. В ее голосе не было обиды, лишь легкая, понимающая усмешка. — Уже составлен план побега? Учтен поправочный коэффициент на утреннее смятение и остаточные явления алкоголя? Эмма покраснела и опустила глаза в чашку. — Я не знаю, что это было. — Это было прекрасно, — просто сказала Лилия. Она потянулась и провела пальцем по ее обнаженному плечу, заставив Эмму вздрогнуть. — Это было необходимо. Для обеих. Не усложняй. Она встала и подошла к столу, взяла ту самую тетрадь. — Вот, — она протянула ее Эмме. — Можешь сжечь. Или порвать. Или оставить себе на память. Решай сама. Эмма смотрела на разлинованные страницы, испещренные пометками о себе. Рука сама потянулась, взяла тетрадь. Она была тяжелой. — Зачем? — спросила она, не поднимая глаз. — Потому что эксперимент окончен, — тихо ответила Лилия. Она стояла перед ней, залитая солнцем, и ее фигура казалась почти нереальной. — Данные собраны. Гипотезы проверены. Все выводы сделаны. Дальше… дальше уже не наука. Дальше что-то другое. А я… — она горько усмехнулась, — я не очень хорошо разбираюсь в том, что «другое». Я умею собирать данные. И все. В ее голосе прозвучала такая неприкрытая, детская уязвимость, что у Эммы сжалось сердце. Она смотрела на эту уверенную, бесстрашную девушку, которая могла угнать лодку и ворваться в чужую жизнь, но которая пасовала перед простыми человеческими эмоциями. Эмма опустила тетрадь на одеяло. — Может, не стоит торопиться с выводами? — сказала она, и ее собственный голос прозвучал неожиданно твердо. — Возможно, протокол требует доработки. Или… повторного исследования. Для закрепления результата. Она резко сбросила одеяло, поднялась с кровати, не думая ни о своей наготе, ни о смущении, ни о чём вообще. Шагнула к Лили. System: Лилии, чьи глаза расширились от удивления, и мягко взяла её лицо в свои ладони. Кожа была теплой от солнца. — Ты все еще хочешь собирать данные, мисс Грушева? — прошептала Эмма, глядя ей прямо в глаза. — Тогда собирай. И она поцеловала ее. Медленно, влажно, глубоко. Как соучастник или соавтор, а не как объект исследования. Когда они разъединились, дыхание Лилии сбилось. — Это… это уже нарушение всех методологических принципов, — выдавила она, но ее руки уже обвили талию Эммы, притягивая ближе. — А я всегда была за нарушение правил, — улыбнулась Эмма и снова поцеловала ее, уже не давая возможности для возражений. Солнечный луч, скользнув по столу, лег на раскрытую тетрадь. На чистой странице рядом с последней записью «гипотеза требует пересмотра» теперь лежало яркое пятно от пролитого чая, смазывая чернила, стирая старые выводы и оставляя место для новых.