О заговорах и их последствиях

И снова я вижу тот самый двор,

Где я убивал и любить был готов.

И снова я чувствую горечь во рту,

Этот вкус пустоты, этот вкус тишины.

Я пытался сбежать, но остался на дне,

В аквариуме из слёз, в паутине из стен.

Сознание было вязким и черным, как горячая смола. Оно не возвращалось само — его вырывали клещами, обжигая и снова погружая в пучину. Он не чувствовал тела, только боль. Она была везде: в висках, в мышцах, в костях, в самой крови, что густо и медленно текла по его жилам. Но хуже боли был страх. Всепроникающий, парализующий. Он ждал удара. Свиста цепи. Холодного прикосновения перстней на его коже. Голоса, тихого и ядовитого, который шептал о его ничтожестве, о грязи, о том, что он заслужил всё это. «Не смотри на меня. Прошу, не смотри. Я сделаю всё. Только не бей. Я буду хорошим. Я буду послушным. Я буду тем, кем ты хочешь» Его мысли путались, цепляясь за обрывки памяти. Вкус отравленного вина на собственных губах. Искаженное яростью лицо. Унизительная нежность чужих рук, от которой хотелось выть. И постоянный, тошнотворный привкус «Безмолвной песни» в каждом глотке воды, в каждой крошке хлеба. Он был разменной монетой. Наказанным предателем, который молился о смерти как о милости. А потом — вспышка ярости. Холод рукояти фамильного кинжала. Тупой звук удара и хрип. И на мгновение — леденящая, всепоглощающая пустота. «Я убил его. Я свободен». Но свободы не было. Был только новый кошмар. Бесконечный побег по темным коридорам, где из каждой тени на него смотрело лицо бывшего друга. Где его руки были в крови, а внутри — все та же, знакомая до тошноты грязь.

В пепле воспоминаний горьких,

Следы чужих пальцев на шее.

Я помню каждый взгляд,

И как хоронил самого себя.

Я учился дышать этой пылью,

Считал свои трещины вслух.

Я забыл, каково это — быть целым,

От меня остались лишь пепел и пух.

И сквозь этот хаос пробивался чужой голос. Твердый. Властный. Знакомый до боли в груди. «Тихо. Он ушел. Ты свободен. Прощено. Все прощено» Ложь. Не может быть прощено. Не может быть свободы. Это ловушка. Новая игра. Он пытался вырваться, оттолкнуть обман, но голос был настойчивым, а руки — сильными. Они не причиняли боли. Они держали. Не давая разбиться. И был еще вкус. Горьковатый, травяной. Не яд. Не «песня». Нечто иное. Жизнь? Нет, он не заслуживал жизни. Но голос приказывал. «Пей». И он повиновался, потому что этот голос был единственной константой в рушащемся мире. Единственным, что осталось от Рокэ Алвы, которого он предал и которым все еще, до сумасшествия, бредил. Где-то в глубине, под пластами страха, боли и яда, теплилось крошечное, едва живое чувство — стыд. Дикий, всепоглощающий стыд. «Он видит. Он знает. Он видит, каким я был. Каким меня сделали. Он видит всю мою грязь». Он ждал отвращения. Гнева. Презрения. Вместо этого было… терпение. Неподвижная, как скала, сила. И та же власть, но теперь направленная не на уничтожение, а на удержание. На защиту. И это было страшнее всего. Потому что за эту защиту, за это «прощено», придется платить. Всегда приходилось. И он боялся, какой будет цена на этот раз. Боялся так, что готов был снова провалиться в беспамятство, лишь бы не видеть разочарования в глазах того, чье мнение было для него единственным мерилом. Он был сломанным инструментом, выброшенным на свалку истории. И он не понимал, зачем Король Талига, пусть даже его бывший эр, теперь подбирал эти окровавленные осколки.

А ты находишь все осколки,

Собираешь пазл из теней.

Говоришь, что это не больно,

Но больнее от ласки твоей.

Я жду, когда чаша наполнится,

И прольётся твое нетерпенье.

Ведь я— это зыбкая грань

Между милостью и презреньем.