О заговорах и их последствиях

Рокэ не двигался, но его неподвижность была иной — не оцепенением от ужаса, а сосредоточенной, готовой к действию тишиной охотника, увидевшего редчайшую добычу. Да, зрелище было ошеломляющим. Да, его Ричард, покрытый пылью и кровью, лежал в каменной гробнице собственного изготовления, а его глаза блестели холодным светом скал. Но в глубине души Рокэ не испугался. Он узнал. Он видел это однажды, давным-давно, в полустершихся семейных хрониках, зарисовки о Повелителях Скал. Записи о предках Ричарда, который мог шептаться с утесами и чувствовать дрожь земли. Сила была редкой, почти мифической, но она была в их крови. И теперь она проснулась в Ричарде — не как дар, а как яростный, неуправляемый шторм. Пока Лионель отдавал приказы, а солдаты с суеверным страхом извлекали Ричарда из завала, ум Рокэ уже работал, анализируя, составляя план. Стратега. Не любовника, не опекуна — наставника, который увидел в ученике пробудившийся ядерный реактор. Когда Окделл, отрешенный и чужой, сказал, что ему нужно побыть с камнями, Алва не стал препятствовать. Он видел не безумие, а необходимость. Как загнанную лошадь, которую нужно сначала напоить, дать отдышаться, прежде чем вести в стойло. Он дал ему сутки. На следующее утро Рокэ уже ждал его в том самом разрушенном кабинете. Он велел не убирать обломки полностью. Они были лучшим учебным пособием. Он стоял среди руин, и его поза была не позой кающегося грешника, а стойкой командира, готовящегося к трудному учению. Ричард вошел без стука. Он выглядел изможденным, но более собранным. Древний свет в его глазах погас, сменившись знакомой Рокэ болью и смятением. Но теперь под ними чувствовалась новая, звенящая глубина. — Они не замолкают, — выдохнул юноша, его голос был хриплым от напряжения. — Я не могу… я не понимаю, как это контролировать. Они молят о крови. Постоянно. Рокэ кивнул, его лицо было серьезным, но спокойным. — Они не хотят ничего конкретного. Они просто есть. Ты пытаешься слушать слова, а нужно слушать ритм. Как сердцебиение. Ты пытаешься приказать, а нужно… направлять. Окделл смотрел на него с немым вопросом, и впервые за долгое время в его взгляде была не покорность, а надежда. Надежда на того, кто знает. — Как? — одно слово прозвучало как мольба. Алва подошел к груде обломков, положил ладонь на крупный, шершавый камень. — Они не слуги. Они — союзники. Грубые, древние, не всегда понятные. С ними нельзя говорить на языке приказов. С ними нужно говорить на языке силы и уважения. Ты показал им свою силу. Теперь покажи уважение. Он посмотрел на Ричарда. — Подойди. Положи руку рядом с моей. Не заставляй его двигаться. Просто… почувствуй его вес. Его возраст. Его историю. Парень колебался, затем медленно подошел и опустил дрожащие пальцы на холодный камень. Он зажмурился, ожидая новой волны оглушающего гула. — Дыши, — тихо скомандовал Рокэ. — Глубоко и ровно. Ты не пытаешься его услышать. Ты даешь ему понять, что ты здесь. Что ты свой. Минуту они стояли молча. Потом король сказал: — Теперь представь, что твоя воля — не приказ, а… течение реки. Она огибает камень, не сдвигая его, но находя путь. Не заставляй его двигаться. Предложи ему возможность сдвинуться. Как партнеру в танце. Лицо Ричарда исказилось от усилия. На его лбу выступил пот. Камень под их руками дрогнул. Не сильно, всего на дюйм, с низким скрежетом. Но это было не хаотичное падение, а контролируемое, осознанное движение. Ричард резко выдохнул и отшатнулся, широко раскрыв глаза, полные изумления и первобытного страха. Рокэ не улыбнулся. Его взгляд был серьезным. — Первый урок. Ты не будешь контролировать скалы. Ты будешь учиться договариваться с ними. Это займет годы. Но сегодня ты сделал первый шаг. Не как разрушитель. Как повелитель. Он подобрал с пола небольшой, гладкий камень и протянул его Ричарду. — Носи это с собой. Когда голоса станут слишком громкими, держи его в руке. Концентрируйся на нем. На его тишине. Он будет твоим якорем. Пока ты не научишься находить якорь в себе. Юноша взял камень, сжал его в ладони. Его пальцы все еще дрожали, но в его глазах, помимо страха, загорелась новая искра — не древней мощи, а понимания. Направления. Мужчина смотрел на него и видел уже не божество и не мальчика. Он видел путь. Долгий, трудный, опасный путь, на который ему предстояло стать проводником. Его собственная, дремавшая сила крови отозвалась тихим гулом — не завистью, а гордостью и тяжелой ответственностью. Он нашел не проблему. Он нашел наследие. И он знал, что делать.

***

Пока в разрушенном кабинете разворачивалась титаническая драма, в другом крыле дворца царило свое, более тихое, но не менее сильное напряжение. Арно, обычно неугомонный и громкий, молча и мрачно метался по комнате Валентина, как раненый зверь. — Я не могу это просто так оставить, — выдохнул он, ломая пальцы. — Он там… Боги, Валентин, что он там с ними сделал? Камни… Камни его слушались! Придд сидел в кресле у камина, его изящные пальцы были сложены домиком, а взгляд был прикован к огню. Его обычная, ледяная невозмутимость дала трещину. — Он проявил наследие Окделлов. То, о чем все давно забыли, считая сказкой. И это меняет всё. — он посмотрел на Арно. — И да, это ужасает. — Меня не это пугает! — взорвался Савиньяк, останавливаясь перед ним. — Меня пугает то, как на него смотрел Рокэ! Как на… на монстра! На инструмент! После всего, что было! — Рокэ смотрел на него как на силу, — мягко поправил Валентин. — И он был прав. Теперь с Ричардом нужно говорить на языке силы, а не жалости. И это, возможно, единственное, что спасет их обоих. Арно сжал кулаки. — Но он же… он же сломанный! Он нуждается в… — В чем, Арно? — Придд поднялся, его голос оставался тихим, но в нем зазвучала сталь. — В наших объятиях? В наших утешениях? Они привели его к попытке суицида в купальне! Может, Рокэ, со своей жестокой, прямолинейной правдой, наконец-то дает ему то, что ему нужно? Не стену, чтобы о нее разбиться, а… шпагу. Чтобы уничтожить свою боль. Они стояли друг напротив друга, дыхание учащенное, годами скрываемое напряжение витало в воздухе густым туманом. И в этой тишине, эмоциональной вспышке что-то переломилось. — Почему ты всегда так его защищаешь? — вдруг спросил Арно, и его голос дрогнул не от злости, а от чего-то старого, давно похороненного. — Даже в Лаик. Когда все смеялись надо мной, над моей… моей неловкостью, над тем, как я за ним бегал… ты всегда находил причину, чтобы отчитать. Не защитить меня. Отчитать. Словно я был… проблемой, которую нужно было постоянно контролировать. Валентин замер. Его маска совершенства дала трещину, обнажив усталость и боль. — Потому что я не мог защитить тебя иначе, — он выдохнул, и это прозвучало как признание, вырванное с корнем. — Если бы я показал, что ты для меня что-то значишь… они разорвали бы нас обоих. Ты был… солнечным светом. Хаосом и шумом. А я… я был наследником Приддов. Мне нужно было быть идеальным. Холодным. Не иметь слабостей. Он отвернулся, глядя в огонь, но его плечи были напряжены. — Мои «отчитывания» были единственным способом быть возле тебя. Прикоснуться к твоему миру, не разрушая свой. Это была трусость. Я знаю. Арно смотрел на его спину, и гнев уступил место чему-то щемящему и горькому. — А потом ты перестал даже отчитывать, — прошептал он. — После того вечера в лесу. Наступила тяжелая тишина. То самое воспоминание витало в воздухе — тайное свидание, прерванное внезапно появившимся другом. Как они отскочили друг от друга. Как Валентин, бледный как полотно, холодно заявил, что просто отчитывает Арно за пропущенное занятие. Как стена между ними выросла до небес. — Я испугался, — голос Валентина был беззвучным шепотом. — Не последствий. Себя. Того, что я готов был ради тебя рискнуть всем. Своим титулом. Будущим. Всем. И я отступил. Как трус. Он обернулся, и в его глазах, наконец, не было ни льда, ни расчета. Только чистая, неприкрытая боль. — И я жалею об этом каждый день с тех пор. Савиньяк не сказал ничего. Он просто сократил расстояние между ними и схватил Валентина за подбородок, притянув к себе в поцелуе. Это было не нежно. Это было яростно, отчаянно, полно всей ярости, боли и лет невысказанных слов. Придд замер на мгновение, а затем ответил с той же яростью, вцепившись пальцами в его камзол, как будто боялся, что его снова отнимут. Когда они наконец разъединились, дыхание сбилось, губы были покусанными. — Глупец, — прохрипел Арно, прикасаясь лбом к его лбу. — Я бы прошел с тобой хоть в ад. А ты выбрал одиночество в золотой клетке. — Я знаю, — выдохнул Валентин. Его руки дрожали. — Я больше не выбираю клетку. Они стояли так, в тишине, нарушаемой лишь треском поленьев и их собственным дыханием. Внезапный кризис, боль их друга, ужас перед неизвестным — всё это сорвало с них последние маски. Не было больше наследника Придда и безрассудного младшего Савиньяка. Были просто два человека, которые слишком долго бежали друг от друга. И в развалинах того дня они нашли не только страх за будущее, но и то, что похоронили много лет назад — себя настоящих.

***

Совет Алвы повис в воздухе — якорь, спасительная нить. Но для Ричарда он стал не спасением, а последней каплей. «Учись договариваться с камнями». А как договариваться с собственным сердцем? С годами подавленной боли, страха и любви, которая жгла его изнутри сильнее любой силы скал? Он вернулся в свои покои, и тишина там оглушала. Камень, подаренный Рокэ, лежал у него в ладони, холодный и безмолвный. Но внутри всё кричало. Не камни — его собственная, израненная душа. Он не мог больше. Не мог прятаться, бояться, ждать. Он нашел в комнате почти полную бутыль “Черной крови”, оставшуюся с каких-то забытых приемов. Не став церемониться, залпом выпил несколько глотков. Жидкость обожгла горло, но не смогла заглушить внутренний вихрь. Он пил не для храбрости. Он пил для того, чтобы стереть границы, чтобы дать себе право на безумие. И с этой бутылью в руке он пошел по коридорам. Его шаги были неуверенными, но цель — пугающе четкой. Окделл распахнул дверь кабинета без стука. Рокэ сидел за столом, погруженный в бумаги. Он поднял взгляд, и на его лице появилось привычное напряжение готовности к бою, которое сменилось недоумением. — Не ожидал увидеть тебя сейчас… — Замолчи, — голос Ричарда прозвучал хрипло, но с неожиданной властностью. Он шагнул вперед, поставив бутыль на стол с грохотом. — Я устал. Устал от уроков. От тренировок. От твоего… твоего спокойного, проклятого самообладания. Его глаза блестели лихорадочным блеском, щеки пылали. Он облокотился о стол, наклонившись к мужчине. — Ты говоришь о силе. О контроле. А я… я горю. С самого начала. И ты это знаешь. Ты всегда это знал. Рокэ медленно поднялся. Его лицо было напряженным маской. — Ты пьян. Иди проспись. — Нет! — юноша ударил ладонью по столу. — Не в этот раз. Не отмахивайся. Ты хочешь, чтобы я контролировал камни? Тогда помоги мне контролировать это! Он схватил руку Алвы и прижал ее к своей груди, к бешено колотившемуся сердцу. — Чувствуешь? Это не магия. Это ты. Всегда ты. Рокэ попытался отдернуть руку, но Ричард держал с силой, которую дали ему отчаяние и алкоголь. — Я не могу больше прятаться. Я не могу бояться. Возьми меня. Сломай. Используй. Сделай что угодно. Хоть бы это прекратилось. Его голос сорвался на последних словах, в нем послышались слезы. Он был так близко, его дыхание, с запахом вина, коснулось лица Рокэ. И Ворон… дрогнул. Не физически. Внутренне. Он видел не дерзкого оруженосца, а того самого, испуганного мальчика, который смотрел на него с обожанием и страхом. Видел всю его боль, его исковерканную судьбу. И свою собственную вину. И в этот миг железная воля дала сбой. Его рука, которую он пытался отнять, расслабилась. Его взгляд упал на его губы. Он почти… почти… Но затем Росио резко отшатнулся, как от ожога. Его лицо исказилось не гневом, а чем-то более сложным — болью, жалостью и бесконечной усталостью. — Нет. Это было не холодное «нет» командира. Это было тихое, надломленное «нет» человека, который сам был на грани. — Нет, Дикон, — он повторил тише. — Не так. Никогда не так. Ричард замер, его бравада иссякла, оставив лишь горькое, пьяное опустошение. — Почему? Потому что я… испорчен? Потому что он… — Потому что ты не вещь! — голос Рокэ внезапно прорвался, срываясь на низкий, страстный шепот. — Потому что если я коснусь тебя сейчас, в твоем горе, в твоем смятении… это будет не любовь. Это будет еще одно насилие. И я… я не смогу жить с этим. Я и так сломал тебя достаточно. Он провел рукой по лицу, и в этом жесте была такая неприкрытая усталость, что Окделл протрезвел на мгновение. — Я тоже чувствую. Создатель, как я чувствую. Но не тогда, когда ты на коленях. Не тогда, когда ты унижаешь себя. Я хочу тебя не как жертву. Я хочу тебя сильным. Целым. И если для этого мне нужно сгорать заживо каждый день, глядя на тебя… я буду гореть. Он подошел к нему, но не для поцелуя. Он взял его за плечи, заставив посмотреть на себя. — А сейчас послушай меня. Ты пойдешь в свою комнату. Ты проспишься. А утром… утром мы начнем всё сначала. Не как король и оруженосец. Как два человека. С непростой историей. С болью. С… чувствами. Но на равных. Понятно? Ричард смотрел на него, и слезы, наконец, потекли по его щекам — тихие, без истерики. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Иди, — мягко, но непреклонно сказал Рокэ, отпуская его. — Иди. Завтра будет новый день. Юноша повиновался, пошатываясь выйдя из кабинета. Он был разбит, унижен, но в глубине души сквозь алкогольную пелену пробивался странный, крошечный росток надежды. Не на быструю страсть, а на что-то более медленное, трудное и настоящее. Росио же остался стоять посреди кабинета, дрожа от внутренней бури. Он едва не сорвался. Едва не разрушил всё, что пытался построить. Но он удержался. Не силой воли. Любовью. Страшной, мучительной, но настоящей любовью.