Rotting

Два месяца. Шестьдесят два дня. Тысяча четыреста восемьдесят восемь часов. Кацуки Бакуго отсчитывал каждую секунду с того самого вечера, когда нашел Изуку в ванной, на полу, в луже его собственной крови, с тусклым, пустым взглядом, устремленным в потолок. С тех пор мир сузился до размеров их общей квартиры, до звука дыхания Изуку по ночам, до тщательной проверки каждого сантиметра пространства на предмет потенциальной опасности. Он все убрал. Все ножи, ножницы, бритвы. Спицы, вилки с острыми концами, даже стеклянные стаканы заменил на пластиковые. Он запилил напильником металлические уголки на мебели, заклеил скотчем острые выступы на дверях. Их жизнь превратилась в мягкий, стерильный, безопасный кокон, сотканный из паранойи Бакуго и молчаливого страдания Изуку. Сначала Изуку не говорил совсем. Он просто смотрел в стену, отводя взгляд, когда Бакуго пытался заговорить. Бакуго, который всегда решал проблемы криком и кулаками, теперь учился на ощупь, методом проб и ошибок, как обращаться с чем-то хрупким и разбитым. Он говорил. Говорил часами, сидя на краю кровати, пока Изуку лежал, свернувшись калачиком. Он рассказывал о тренировках, о глупых героях, о планах на будущее, о которых они мечтали в детстве. Он ругался, уговаривал, умолял. Ответом ему было молчание. Бакуго просто сходил с ума. Это чувство было сложно объяснить, да и он не мог доверять что то такое даже Киришиме. Чувство, будто... Изуку гниёт изнутри. Отвратительное чувство собственной слабости, чувство, что ты ничего не можешь , что не в силах донести то, что сам не можешь понять. "Не знаю", " не понимаю" - это то, что вертелось в голове Кацуки всякий раз, когда он чувствовал "гниение". От этого хотелось кричать и ломать стены. Но последние недели… казалось, появились проблески. Изуку начал есть больше, иногда даже смотрел сериалы, сидя рядом на диване, его плечо едва касалось плеча Бакуго. Он даже улыбнулся пару раз, слабо, криво, но это была улыбка. Бакуго позволил себе сделать глубокий вдох, первый за долгое время. Его чувство слабости пошатнулось , он почти поверил, что худшее позади. В тот роковой день с утра Изуку казался более задумчивым, чем обычно. Он сидел на подоконнике, обняв колени, и смотрел на дождь, стекающий по стеклу. Его взгляд был прозрачным, отстраненным, будто он видел что-то далеко за пределами окна. В голове Бакуго сразу что то щёлкнуло. Что то было не так, однозначно. Он был уверен в этом, потому что когда пасмурное небо осветилось светом огромной молнии, за которой последовал внушительный гром, Изуку не среагировал. Никак. Он больше не боится. Бакуго все больше погружался в домашний быт, но сложно было сказать нравится ему это или нет. — Скунс, иди есть, — позвал Бакуго, ставя тарелку с теплой овсянкой на стол. Его голос, привыкший командовать, теперь всегда был приглушенным, почти мягким в стенах этой квартиры. Изуку медленно обернулся и кивнул. Он ел молча, механически, облокатившись виском о белую стену. Бакуго наблюдал за ним, стараясь быть незаметным. Тревога, вечная спутница этих двух месяцев, снова сжала его внутренности в ледяной ком. Гниль. И тогда зазвонил его рабочий телефон. Резкий, тревожный звук. Бакуго вздрогнул, увидев номер своего агентства. Дежурный сообщил срочное дело: массовое ДТП с разрушением здания, требовались его руки, его мощь для разбора завалов. Масштаб катастрофы не оставлял вариантов для отказа. Бакуго положил трубку, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он посмотрел на Изуку. Тот поднял на него глаза, и в их зеленой глубине Бакуго прочел тихий, безмолвный ужас. Он знал. Он знал, что Бакуго придется уйти. — Изуку, — начал Бакуго, подходя к столу и садясь напротив. Он пытался подобрать слова, которые не напугают, не ранят. Это было непривычно и сложно. — Мне нужно уйти. Ненадолго. На вечер. Изуку замер. Ложка в его руке дрогнула. —Ты… не идешь на задание? — его голос был шепотом, хриплым от долгого молчания. — Иду. Но оно простое. Срочное. Я вернусь быстро, — Бакуго говорил, ненавидя себя за эту ложь во спасение. Задача была опасной и сложной. — Обещаю. Ты… ты ляжешь спать. Я буду тут, как ты проснешься. Он ждал истерики, молчаливой паники, слез. Хоть Мидория и был отстранённым последние два месяца, но при этом он не хотел оставаться в одиночестве. Это Кацуки понял по одному единственному моменту, но уже был не уверен, так как больше ничего подобного он за ним не замечал. Изуку лишь медленно кивнул, опустив глаза в тарелку. —Хорошо, — тихо сказал он. — Будь осторожен, Каччан. Эта покорность, это спокойствие испугали Бакуго больше любой истерики. Он колебался, его ноги словно приросли к полу. Взять его с собой? Нет. Толпа, шум, крики — это могло добить его, отбросить на месяцы назад. Оставить одного? Это максимально опрометчиво, это просто дико. Единственный, кому Бакуго мог доверить Изуку - это Киришима. Но его сейчас в стране не было, подался в шпионы, как специально. Сердце Бакуго сжималось от предчувствия беды. Один проблеск надежды - это прогресс за последние несколько недель. Изуку стал подавать надежды. Да, нельзя полагаться на только только наклевывающийся результат, но разве был выбор? Какая то часть Кацуки пыталась его этим утешить. — Я… я позвоню, как буду свободен, — пробормотал он, вставая. Он подошел к Изуку, занес руку, чтобы коснуться его волос, погладить их, но остановился, боясь сломать хрупкое спокойствие. — Жди меня. Он ушел, захлопнув за собой дверь. Каждая клетка его тела кричала, чтобы он вернулся. Как только щелкнул замок, маска безразличия упала с лица Изуку. Его руки задрожали. Два месяца. Два месяца он терпел эту добровольную тюрьму, эту удушающую заботу, этот взгляд Каччана, полный боли и страха. Он видел, как Кацуки изводится, почти не спит, постоянно настороже. Он видел, как тот отказывается от вызовов, от работы, ради него. Ради бесполезного, сломанного Деку. Он был обузой. Самой страшной ношей для героя, которым должен был стать Каччан. И сегодня, пока его не было, был шанс. Шанс все исправить. Избавить Каччана от себя. Последний, самый верный способ. Он встал и пошел в свою комнату. Под не прибитой доской под кроватью, в месте, которое Бакуго так и не нашел, лежало одно-единственное лезвие, завернутое в ткань. Он припрятал его в первый же день, инстинктивно, зная, что однажды слабость возьмет верх. Он взял его и прошел на кухню. Сесть на пол, прислониться спиной к холодной столешнице. Так будет практичнее. Так будет меньше беспорядка. Он закатал рукава. Старые шрамы, белые и розовые, пересекали его кожу, давая вспомнить все что было. Он нашел чистое место. Он не чувствовал страха, только пустоту и странное, холодное облегчение. Он прижал лезвие к коже и провел линию. Глубоко. Точно. Как он делал это раньше. Кровь выступила мгновенно, алая, горячая. Он повторил. Еще. И еще. Он закрыл глаза, слушая, как тишину комнаты нарушает лишь мерный звук падающих на линолеум капель, а тишину в голове - шум и звон. Он чувствовал, как силы покидают его, как сознание начинает уплывать. Он представил, что Каччан вернется поздно ночью, усталый, и найдет его уже холодным. И тогда он сможет, наконец, жить. Свободным. Пусть это разобьёт его, выбьет из колеи, пусть, раз это неизбежно. Это цена его свободы. Но судьба оказалась жестокой. Прошло всего два часа, когда ключ повернулся в замке. Дверь резко распахнулась. — Изуку! Я вернулся, дело было хуевой ложью, пару минут и… — голос Бакуго, сначала громкий и уверенный, оборвался на полуслове. Он замер на пороге, его геройский костюм был в пыли и потеках дождя. Его острый нюх уловил в воздухе знакомый, сладковатый и медный запах. Запах крови. Триггер точно ударил в виски , сердце, кажется, пропустило удар. То же самое чувство, что и тогда. — Изуку? — его голос стал тише, опаснее. Он прошел в гостиную, затем в спальню. Пусто. Сердце заколотилось где-то в горле, дико и бешено. Все еще клича имя парня, он бегал по квартире, пока не оказался на кухне. Сердце упало в ноги. Изуку сидел на полу, прислонившись к шкафчикам столешницы. Его глаза были полузакрыты, лицо смертельно бледным. Руки лежали на коленях ладонями вверх, и из свежих, ровных порезов на запястьях сочилась кровь, образуя на полу небольшую , темную лужицу телесной жидкости. — Нет… — выдохнул Бакуго. Это был не крик, а хриплый стон, полный такого ужаса, что воздух на кухне стал ледяным. — НЕТ! Изуку вздрогнул и резко открыл глаза. В них отразился чистый, животный испуг. Он попытался вскочить, судорожно дернув рукава вниз, чтобы скрыть доказательства очередной ошибки. —К-Каччан… ты… так рано… — он попытался улыбнуться, но получилась лишь жалкая, болезненная гримаса. Он был уже в полусознании, боль не ощущалась, лишь природная анестезия. Но испуг привел его в чувство, и тело начало вспоминать о боли. Бакуго ринулся к нему, упав на колени. Его руки дрожали так, что он едва мог управлять ими. —Покажи. Покажи руки, сейчас же, блять! — его голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту. — Нет, все в порядке, я просто… — Изуку пытался отодвинуться, прижимая руки к груди. — Я СКАЗАЛ ПОКАЖИ — заревел Бакуго, и в его крике было столько отчаяния, что Изуку замер. Бакуго схватил его за запястья с такой силой, что кости хрустнули, и грубо задрал рукава. Свежие, глубокие порезы предстали перед его глазами. Кровь еще текла. На секунду в Бакуго все замерло. Весь воздух вышел из легких. А потом его накрыло. Волна ярости, бешенства, такого всепоглощающего, что в глазах потемнело. Он вскочил, таща за собой обессилевшего Изуку, держа за плечо, чтобы не причинять боль изрезанным запястьям. — Идиот, кретин, ублюдок! — он кричал, неясно, на кого именно, таща Изуку в ванную. — Я же говорил! Я же просил! Я же… блять! Он посадил его на крышку унитаза и, ругаясь сплошным матом, начал суетиться. Он открыл аптечку трясущимися руками, вывалил все содержимое на пол, схватил антисептик. Его движения были резкими, порывистыми, дрожащими. — Дай руку! Дай, блять, руку! — В голове изуку словно пошла тяжёлая волна от крика Бакуго. Он сглотнул и медленно вытянул руки вперед. Кацуки поливал раны перекисью, не глядя на лицо Изуку, которое корчилось от боли. Пена шипела, смешиваясь с кровью, затекла по разрезанным сосудам и капала на пол. Затем он наложил давящие повязки, туго перематывая бинтами, стараясь остановить кровь. — Почему? А? Зачем? Я же тут! Я же… я же с тобой! Я же не уходил! Я старался, блять! Он тащил его обратно на кухню, усадил на стул, начал собирать разбросанные вещи, стирать тряпкой кровь с пола, все время продолжая нести этот безумный, отчаянный монолог. Слезы гнева и ужаса текли по его лицу, смешиваясь с пылью и потом, но он не обращал на них внимания. — Я все убрал! Все, блять! Углы запилил, стекло выкинул! Я не сплю ночами, слышишь? Я смотрю, как ты дышишь, потому что боюсь, что ты перестанешь! Я работаю как проклятый, чтобы ты мог ни в чем не нуждаться! Я… я… — он остановился, упершись руками в стол, его плечи тряслись, голос сорвался на истеричный тон. — А ты… ты взял и снова… ты снова это делаешь, Изуку! Он обернулся к Изуку. И тут его гнев иссяк. Он увидел его лицо. Бледное, испуганное, залитое слезами. Изуку смотрел на него, и в его взгляде была не просто боль, а бездонная, всепоглощающая вина. Бакуго медленно подошел и снова упал перед ним на колени. Его могучие плечи сгорбились. Вся ярость ушла, оставив после себя лишь голое, незащищенное отчаяние. — Почему? — на этот раз его голос был сломанным шепотом. Он уронил голову на колени Изуку, обхватив его за талию. — Почему, Изуку? Я что … Что , я не справляюсь? Я делаю что-то не так? Скажи мне… научи меня… Послышался всхилп. - Я не знаю, как это лечить… я не знаю, как тебя спасти… Его тело сотрясали глухие, тяжелые рыдания. Он плакал, как ребенок, беспомощно и горько, цепляясь за него, как за спасительную скалу в бушующем море. Это было абсолютно непохоже на него, словно вывернуло на изнанку. Изуку сидел неподвижно, слушая эти рыдания. Они проникали глубже, чем любые крики. Они раскалывали ледяную скорлупу вокруг его сердца. Он медленно, неуверенно поднял руку и коснулся дрожащих плеч Бакуго. Его пальцы впились в ткань костюма. Из глаз с новой силой полились слезы. — Прости… — прошептал он, и его собственный голос был хриплым от слез. — Прости, Каччан… я… я не хотел причинять тебе боль.. Меньше всего на свете я хотел чтобы .. вот так .. это все... — Тогда зачем? — Бакуго поднял на него заплаканное, искаженное страданием лицо. — Зачем ты это сделал? Изуку закрыл глаза, и слова полились сами, тихо, прерывисто. —Я… я видел, как ты устаешь. Как ты от всего отказываешься ради меня. Ты герой… ты должен спасать людей… а не сидеть со мной, с… со сломанным, бесполезным балластом. Ты заслуживаешь быть свободным. Быть счастливым. Без меня. Я… я обуза для тебя. Я думал… я думал , если я просто исчезну, ты сможешь вздохнуть свободно... Бакуго смотрел на него, и его выражение лица менялось от непонимания к шоку, а затем к горькому, пронзительному осознанию. —Идиот… — прошептал он. — Полный, круглый, грёбаный идиот. Он поднялся, взял лицо Изуку в свои ладони, заставляя того смотреть на себя. Его большие пальцы стирали слезы с его щек. —Ты слушаешь меня, Изуку Мидория? Слушаешь внимательно? — его голос был твердым, но низким, проникновенным. — Ты — не обуза. Ты никогда не был обузой. Ты… ты моя причина. Понимаешь? Причина, по которой я дышу. По которой я встаю утром. По которой я стараюсь стать лучше. Когда я нахожусь без тебя… мир становится серым и бессмысленным. Я не дышу свободно, я задыхаюсь. Ты не ноша. Ты… ты мой дом. Изуку смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых отражалось недоумение, боль и робкая, слабая надежда. — Но… я сломан, Каччан, — его голос дрогнул. — Я не… не исправлюсь. — И хер с ним. — страстно выдохнул Бакуго. — Будь сломанным, будь грустным, будь каким угодно. Но будь со мной. Драться, плакать, орать — делай что хочешь. Но не уходи. Пожалуйста. Не уходи от меня. Я не переживу этого. Я не переживу, понимаешь? Это было «пожалуйста». То самое слово, которое Катсуки Бакуго почти никогда не произносил. Оно повисло в воздухе между ними, самое искреннее и самое важное признание. И лед в груди Изуку растаял. Вся ложная бравада, все мысли о самопожертвовании рухнули, разбились о пол, незащищенную любовь в глазах этого человека. Новая волна слез хлынула из его глаз, но на этот раз это были слезы облегчения, катарсиса. — Я не хочу уходить, — признался он, его голос сломался. — Мне страшно. Мне так страшно и больно внутри, Каччан… я не знаю, как с этим жить… — Я знаю, — прошептал Бакуго, притягивая его к себе. — Я знаю. Я помогу. Мы будем жить с этим вместе. День за днем. Я никуда не уйду. Я обещаю, Изуку. Он обнял его крепко, но уже не с той судорожной силой, а с нежностью, ограждая от всего мира. Изуку уткнулся лицом в его шею, в запах пороха, пота и чего-то неуловимо своего, родного — в запах Каччана. Он плакал, и его слезы текли по коже Бакуго, смешиваясь с его собственными. Они сидели так на полу, среди разбросанных бинтов и флаконов, держась друг за друга, как тонущие за соломинку. Два сломанных человека, нашедших друг в друге точку опоры. Потом Бакуго отодвинулся, все еще держа его за лицо. Его красные глаза были серьезными. —Больше никогда. Слышишь меня? Никогда. Ты борешься, и если не можешь — идешь ко мне. Бьешь меня, кричишь на меня, но не режешь себя. Это правило. Единственное и главное. Изуку посмотрел на него, на его заплаканное, решительное лицо, на его сжатые, но больше не гневные кулаки, и кивнул. —Хорошо, — выдохнул он. — Обещаю. Изуку сжал футболку на спине Кацуки. — Позвонишь в больницу? Ответ последовал так быстро, словно он ждал этого вопроса, — нет, —Бакуго сжал его руку, — больше никаких врачей, они тебя заберут. Я не отдам тебя, никому. Мы справимся, теперь справимся... Бакуго наклонился и прижался лбом к его лбу. Дышал на него, делился с ним своим дыханием, своей жизнью. —Я люблю тебя, придурок, — прошептал он хрипло. — Больше всего на свете. Запомни это раз и навсегда. И затем он поцеловал его. Это был не страстный, не жадный поцелуй. Это был медленный, нежный, исцеляющий жест. Поцелуй-обещание. Поцелуй-клятва. В нем была вся боль, весь страх, вся ярость последних месяцев, превратившиеся в нечто хрупкое, чистое и бесконечно сильное. Изуку ответил , вкладывая в него все свое «прости» и «я стараюсь». Они сидели на холодном полу кухни, среди следов недавнего кошмара, и целовались, как в первый и последний раз, находя в прикосновениях губ друг к другу то, что не могли выразить словами: понимание, прощение и надежду на то, что завтра будет немного светлее.