Pause and Play

Шоквейв всегда находился на Кибертроне. Многие могли бы предположить, что он не был особо близок ни с кем из других десептиконов, кроме как с профессиональной точки зрения. В конце концов, было бы нелогично заводить случайные отношения с кем бы то ни было, поскольку это могло отвлекать и не служить разумным целям. Однако даже вопреки собственному процессору он всё равно поступил бы совершенно нелогично. Саундвейв чаще всего навещал Шоквейва во время дежурств. Иногда со своими кассетами, а иногда и без них. И на то были веские причины. Его ещё более частые тайные визиты — не для оптики его мини-конов. В отдельной комнате в штаб-квартире десептиконов слышен звук удара металла о металл. Шоквейв практически навалился на Саундвейва, облокотившегося на стол. Теперь он играет с ним. — Я чувствую, как повышается температура твоего корпуса. Даже в этом необычном пульсирующем взгляде слышится знакомый, но самодовольный тон. Если бы у него были губы, на них определённо появилась бы улыбка. Он перемещает свой единственный серво с талии на таз. Кружась вокруг кнопки воспроизведения Саундвейва, он заставляет меха тихонько вентилировать. Это первое из многого, что он сделает сегодня. Шоквейву очень нравится представлять, как Саундвейв сходит с ума и превращается в настоящий хаос всего от нескольких прикосновений к его кнопкам. В конце концов, это единственный способ получить доступ к его порту. Как пароль, который нужно ввести, когда входишь в дверь. Вот как он работает. — Давай, ну же, — говорит Шоквейв. Он несколько раз нажимает кнопку воспроизведения до упора в ускоренном темпе. Заигрывание с сенсорами вознаграждает его прекрасными мелодичными стонами, когда Саундвейв откидывает шлем назад и хватает фиолетового меха за запястье, тяжело вентилируя. Правый серво занят, так что он использует свой второй, заменённый плазменной пушкой, манипулятор, чтобы побудить Саундвейва раздвинуть ноги, и тот подчиняется почти мгновенно от одного лёгкого прикосновения. Затем раздаётся шум удаляющейся интерфейсной панели Саундвейва, и Шоквейв может увидеть его текущий порт во всей красе. Умоляющий заполнить его коннектором. Жидкость капает на пол, и, судя по тому, как это выглядит, подготовка не требуется. — Смазка была припасена заранее... Я предвидел этот момент, — объясняет Саундвейв. — Я всегда восхищался твоими мерами предосторожности в таких случаях, — Шоквейв осторожно опустил Саундвейва на стол так, что только его ноги оказались в воздухе. Затем он открывает панель интерфейса, обнажая свой коннектор. Шоквейву довольно сложно разглядеть, что находится под его большой грудью, но, проделывая это с Саундвейвом смехотворное количество раз, он научился выравнивать себя вслепую. — Быстрее... — Терпение, сейчас. Шоквейв снимает раздражение партнёра и отвлекает его дразнящими ласками кнопки записи. Кажется, это даёт ему достаточно времени, чтобы правильно вставить коннектор. Это побуждает его выпустить пар, который он до сих пор сдерживал, хотя и не замечал этого. Это абсолютно не то, что ему следует делать прямо сейчас. У него впереди много задач. Есть и другие важные дела, которые могли бы занять его время. Однако вместо этого он здесь. Вопреки всем своим системам и процессорам, противящимся его действиям, он никогда бы не стал и не сделал ничего, что могло бы поставить это под угрозу. Особенно если речь идёт о Саундвейве и о том, насколько он для него идеален. Он плотно прижимает нагрудную пластину Саундвейва своим серво. Удерживая его на месте, чтобы он даже не пытался вывернуться. Не то чтобы он действительно пытался, но Саундвейву это нравится. Только половина пути пройдена, а Саундвейв уже вовсю вибрирует. Несмотря на своё внушительное телосложение, он на удивление чувствительный мех. Шоквейв мурлычет и успокаивает его. Затем он стремительно входит в него, вызывая крик синего меха. Шоквейв задаёт довольно быстрый темп. Саундвейв пытается найти, за что бы ухватиться. Он останавливается на широкой груди Шоквейва. Тем временем лиловый мех над ним всё ещё играет с кнопками на его корпусе. Нажимает на каждую из них. Проигрывает, затем ставит на паузу и снова проигрывает, ускоряет перемотку вперёд, а затем перематывает назад и записывает. И всё это так быстро, пока он вдалбливается в его порт. Он использует все свои пальцы, словно печатает на клавиатуре. Это сводит Саундвейва с ума. Ощущения, передаваемые по его нервным цепям с такой скоростью, становились почти невыносимыми. На данный момент перезагрузка — это только вопрос времени. Он подаёт сигнал Шоквейву, не в состоянии нормально говорить, крепко сжимая его грудь. Шоквейв громко стонет. Его нагрудная пластина открывается, и вскоре Саундвейв следует за ним. Теперь их Искровые камеры выставлены на всеобщее обозрение. Они на грани. Шоквейв не останавливается. Напряжение растёт, и Саундвейву кажется, что он вот-вот разлетится на куски. Последний сильный толчок отправляет его за грань и приводит к долгожданной перезагрузке. Он вскрикивает, едва не сдирая фиолетовую краску с краёв нагрудной пластины Шоквейва от того, как сильно её сжимает. Стоны и всхлипы, доносящиеся из его вокальных процессоров, — музыка для аудиосистем Шоквейва. Делать всё это с Саундвейвом всегда было восхитительно. Шоквейв начинает понимать, что это важно, потому что это имеет значение и для него. Будь то мимолетный разговор с ним или даже слияние Искр. Всё это что-то да значит. Слышать, как дрожит его бронированный корпус, когда он достигает перезагрузки, как пульсирует энергия, и замечать изменения в эм-поле Саундвейва. Простое состояние блаженства и полного удовлетворения. Даже если оно длится недолго. Вот что важно. Через несколько мгновений после того, как они закончили, Шоквейв помогает Саундвейву встать со стола, замечая, что его ноги, покрытые смазкой, уже начали подсыхать. — Прошу прощения, если в этот раз я был слишком груб... — Никаких извинений. Это было прекрасно... Ты был идеален, — обрывает его Саундвейв. Его голос, каким бы автонастроенным он ни был, звучал явно радостно, насколько мог судить Шоквейв. Шоквейв раздражённо фыркнул. Они обыденно и ничего не подозревая выходят из камеры, как будто только что не тёрлись краской друг о друга и не оставили на своих корпусах несколько небольших вмятин.