Яркий свет

Звук щелчка затвора Минхо будто снял гипноз. Одри, всё ещё с гримасой ужаса на лице, резко отшатнулась от Леви, как от раскалённой плиты. Но её нога запуталась в полу его чёрных штанин, и она потеряла равновесие. Леви, на автомате, схватил её за руку, чтобы она не упала, но сделал это слишком резко — Одри завалилась прямо на него, и они оба, спотыкаясь, рухнули обратно на кровать в ещё более нелепой позе: Одри сверху, одной рукой упёршись в его грудь, второй всё ещё сжимая его штаны, а Леви снизу с выражением человека, который только что осознал всю глубину катастрофы. Он резко перевернул её на бок, усадил на матрас и отпрянул, как ошпаренный. Одри, сидя на кровати, не выдержала. Её тело содрогнулось, а затем её накрыла волна беззвучного, истерического смеха. Она закрыла лицо руками, но плечи тряслись, а из-под ладоней доносились хриплые всхлипы. Леви стоял над ней, и его взгляд, полный немого, ледяного убийства, метал молнии на каждого, кто осмеливался встретиться с ним глазами. Вот только его собственное лицо было алым, глаза припухшие и красные от недавних слёз, что делало попытку выглядеть грозным невероятно комичной. Щёлк. Минхо сделал ещё один кадр, его лицо сияло абсолютным, безмятежным счастьем. Тишину наконец прорвало. — Ну что, — с невозмутимым видом произнёс Чанбин, поднимая упавшую бутылку. — Видимо, у нас новая традиция. В день рождения доводить друг друга до… слёз. Разными методами. — Я же говорил, что нужно стучаться! — завопил Хан, наконец опуская руку, которой безуспешно пытался прикрыть глаза Мише. Виктория уже просто развернула мальчика лицом к себе, и он, не понимая сути, играл с пуговицей на её рубашке. — Мы могли застать… я даже думать об этом не хочу! Я видел достаточно! Мой мозг! Он взывает о чистоте! — Боже мой, — прошептал Хёнджин с благоговением, не отрывая восхищённого взгляда от пары. — Это… шедевр. Сочетание абсолютного смущения, животного ужаса и этого… да, желания всех нас убить и спрятать тела в бассейне. Это чистая, нефильтрованная эмоция. Я вдохновлён. — Одри Шень, — голос Криса прозвучал низко и устало. Он поставил свою не сработавшую хлопушку на тумбочку у входа. — Дочь моя по духу. Нельзя так. Это… развратное поведение. Посреди дня. Когда могли прийти гости. Мы же воспитанные люди, в конце концов! — Но в его глазах, как и у Лары (которая уже тихо давилась от смеха, уткнувшись ему в плечо), прыгали чёртики. — Эм… может, они просто… боролись? — нерешительно предложила Анна, всё ещё прикрывая рот, но её голос предательски дрожал от смеха. — За… климат-контроль? Как она и говорила? — Боролись за право носить льняные штаны, — с каменным лицом констатировал Сынмин, наконец надев очки. — Зафиксируем в протокол: инцидент №147, причина — неподобающая ткань верха и низа. Участники — капитан и оперативный лидер. Рекомендация — гардеробная терапия. Леви медленно, очень медленно провёл рукой по лицу, с грохотом опустился на край кровати рядом с трясущейся от смеха Одри и спрятал лицо в ладонях. Из-за его пальцев донёсся тихий, полный отчаяния стон. — Репутация… — прошипел он так, что по спине у Хана пробежали мурашки. Затем он повернул голову, не убирая рук, и его голос, глухой и смертельно опасный, был обращён к Одри: — Ты… ты её уничтожила. Ты объясняешь. Сейчас. Или я не отвечаю за себя. И за них. — Он мотнул головой в сторону всей честной компании. Это стало последней каплей. Одри скинула руки с лица. Её щёки были мокрыми от слёз смеха, глаза блестели безумием. Она посмотрела на его несчастную, красную, деморализованную фигуру, затем на ребят — на Минхо с телефоном, на Хёнджина, замершего в эстетическом трансе, на Криса, качающего головой, — и её прорвало. Из её горла вырвался тот самый редкий, визгливый, похожий на крик подстреленной чайки смех, который бывал только в моменты полнейшего, абсурднейшего счастья и нелепости. И это, как инфекция, поразило всех. Первым фыркнул Феликс, отвернувшись к стене. Затем Чонин издал короткий, недоуменный смешок. После Хан, всё ещё красный, начал истерично хихикать. Чанбин фыркнул, снова поднимая бутылку. Анна больше не могла сдерживаться и рассмеялась открыто. Даже Виктория позволила себе короткую, едва заметную улыбку, глядя на Мишу, который начал смеяться просто за компанию. — Ну вот, — сказал Минхо, снисходительно глядя на Леви. — Поздравляю. Официальное посвящение. Ты теперь полноценный член семьи. Признак — наличие своего супер-неловкого момента, о котором тебе будут припоминать годами. Добро пожаловать в клуб. — Помните, как Хан, пытаясь впечатлить одного информатора, упал со стула в полной тишине во время важных переговоров? — ностальгически вздохнул Чанбин. — А как Чонин на том задании в библиотеке громко спросил у Феликса, правда ли, что от его нового газового состава пердеж будет розового цвета? — добавил Сынмин сухим тоном. — При полной тишине читального зала. — Эй! — возмутился Чонин. — Не забываем, как наш папочка Крис, — сладким голосом вступила Лара, — на презентации перед спонсорами запутался в проводах микрофона и спел куплет своей же песни, привязанный к стойке, как щенок. — Или как Минхо, — тут же отыгрался Крис, — пытаясь быть крутым, поскользнулся на только что вымытом полу в штабе и проехался на заднице через весь коридор прямо к ногам Эрвина. — Я тогда оценил скорость и слаженность падения, — невозмутимо парировал Минхо. — Это был performance. Леви сидел, слушая этот поток воспоминаний, и его поза постепенно менялась. Плечи, бывшие напряжёнными, слегка обмякли. Руки медленно опустились с лица. Он смотрел на них — на этих идиотов, которые сейчас не стеснялись вспоминать самое глупое и постыдное о себе и друг о друге, просто чтобы… чтобы он не чувствовал себя одним. Чтобы показать: твой конфуз — не конец света. Это билет в их странную, шумную, абсолютно ненормальную семью. — Так что, капитан, — Хёнджин сделал широкий, театральный жест. — Твои слезы, твоя попытка сохранить честь мундира (и штанов) и твоё текущее выражение лица — это просто новая глава в нашей общей летописи позора. Красивая, надо сказать, глава. — Я, кстати, проголодался, — простодушно заметил Чонин, глядя на торт в руках Виктории. — Может, все уже позавтракаем? А они… — он кивнул на Леви и Одри, — дооденутся. Этот наивный прагматизм стал сигналом. Команда, всё ещё похихикивая, начала вываливаться из бунгало, унося с собой торт, хлопушки и невыносимую для Леви атмосферу всеобщего внимания. В дверях остались только Феликс и Крис, который придержал дверь, пропуская остальных. Феликс, спокойный как всегда, окинул взглядом комнату, останавливаясь на Леви в чёрных штанах и на серых льняных, которые Одри наконец-то бросила на кровать. — Так, — сказал Феликс своим ровным, целительским тоном. — Конфуз исчерпан. Теперь по фактам. — Он указал на чёрные брюки. — В них будет жарко, кровообращение ухудшится. А эти, — он ткнул пальцем в льняные, — хороши, но следи, чтобы резинка не давила. Важное правило: ничего не должно стеснять движения или… кровоток. Особенно сейчас, когда нужна полная регенерация. Нельзя перенапрягаться. Никаких лишних стрессов для организма. Крис, стоя в дверях, кивнул с папочской серьёзностью, подхватывая мысль. — Абсолютно верно. Полный релакс. Эмоциональный и физический. Нам ещё внуков растить, — он сделал многозначительную паузу, глядя то на Леви, то на Одри. — Я, как глава семьи, заинтересован в здоровом будущем поколении. Так что выполняй рекомендации врача. Шорты, льняное, что угодно лёгкое. И никаких… эксцессов, мешающих восстановительным процессам. Всему своё время и место. Когда дверь захлопнулась, в бунгало воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием Одри. Она лежала рядом с ним на кровати, всё ещё держась за живот от смеха. Леви медленно приподнялся на локте и повернулся к ней, уставившись долгим взглядом, в котором смешались немой укор, бессилие и глубокая, безграничная нежность, которую он позволял только ей. В этот момент она и правда была по-своему прекрасна. Лицо раскраснелось от смеха и возни, губы растянуты в широкой, счастливой улыбке, волосы выбились из пучка и вились прядями вокруг лица. Глаза, синие и влажные от слёз веселья, сияли таким чистым, ничем не омрачённым счастьем и любовью, что у него перехватило дыхание. Они просто смотрели друг на друга несколько долгих секунд, играя в молчаливые гляделки. В её взгляде читался торжествующий озорник, в его — уставший, но сдавшийся страж. — Ну что, — наконец произнёс Леви, и его голос прозвучал хрипло, но беззлобно. — Довольна, Ваше Величество? Такого… тотального поражения и публичного унижения ваш король ещё не испытывал за всю свою карьеру. Одри прыснула, снова схватившись за бок. — Это потому, что мой король — невероятно упрямый осёл, который готов из принципа свариться заживо в чёрной униформе! — Она приподнялась и облокотилась на его плечо, положив голову ему на плечо. Её голос стал мягче. — Зато я вижу, что тебе это на пользу. Ты стал… чаще улыбаться. По-настоящему. Леви вздохнул, его рука обняла её за талию, притягивая ближе. — Это потому, что меня, видимо, покусал какой-то заражённый бешенством кролик, — пробормотал он, его губы уже в сантиметре от её. — И я до сих пор не вылечился. И, кажется, это хроническое состояние. За которое я тебе ещё припомню. Их губы встретились почти одновременно — не в нежном прикосновении, а в жарком, требовательном поцелуе, полном смеха, раздражения и облегчения, что нелепый спектакль закончился, и они снова одни. Это был спор, продолжение их возни, но на другом уровне. Одри отдавала ему инициативу, но тут же забирала её обратно, кусая его за нижнюю губу. Леви ответил тем же, его рука скользнула с её талии на бедро, крепко сжимая его, а пальцы другой запутались в её волосах, пытаясь оттянуть голову назад, чтобы углубить поцелуй. Одри ответила ему с такой же яростной отдачей, её пальцы впились в его волосы, притягивая ближе, стирая и без того несуществующую дистанцию. Дыхание сперло, сердца колотились в унисон — учащённо, громко, заглушая мысленный шум. Между губами проскользнул тихий, хриплый стон — было неясно, чей именно, настолько они слились в этот момент. Леви чувствовал вкус её смеха, соли её слёз и что-то неуловимо своё, родное. Одри потеряла равновесие и потянула его за собой, мягко упав на спину на кровать. Он последовал за ней, не прерывая поцелуя, его тело тяжело и желанно навалилось на неё. Он был так поглощён ею, её теплом, её дыханием, её безраздельной отдачей, что мир за пределами их кровати перестал существовать. Только она. Только этот жар, эта жажда, это головокружительное падение. Его рука, скользившая по её бедру, уже задирала подол туники, касаясь горячей кожи… И вдруг Одри резко отстранилась, разорвав поцелуй. Она положила ладонь ему на грудь, мягко, но недвусмысленно останавливая, и её собственное дыхание срывалось на прерывистые, короткие вздохи. — Нет, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала не отстранённость, а сожаление. Леви замер над ней, его глаза, полные страсти и желания, стали пустыми от непонимания. Он буквально офигел. Она отказывала? Впервые за всю их… всё. — …что? — выдавил он, и голос сорвался на хрипотцу, грубую от нахлынувшего адреналина и неудовлетворённости. Одри ласково провела пальцем по его опухшим от поцелуев губам, смущённо улыбаясь. Её щёки горели, грудь высоко вздымалась. — Не сегодня. И не завтра. У меня… эти дни. Соблюдаем рекомендации Феликса и папочки про отсутствие эксцессов и полный релакс, помнишь? — Она потянулась и поцеловала его в уголок губ, как бы извиняясь. Леви зажмурился, издал долгий, мучительный, животный стон, полный такого разочарования, что, казалось, стены задрожали. Он уронил голову ей на грудь, а потом с театральным отчаянием перекатился на спину рядом, закинув руку на глаза. — Я… я в аду, — простонал он. — Это новый, изощрённый круг ада. С надеждой. С предвкушением. И с немедленным, беспощадным обрушением всех планов. Одри перевернулась на бок, облокотившись на локоть, и смотрела на него с нежным, понимающим весельем. — Скажи спасибо, — прошептала она, её голос звучал как соблазнительный шелест шёлка. — Что я не заставляю тебя носить эти ужасные туристические шорты с пальмами и рубашки с тропическим принтом в виде попугаев. Вот это было бы настоящим испытанием для твоего стиля терминатора. А так… — она провела ногтями по его оголённому предплечью, — ты отделался лёгким испугом и парой фотографий у Минхо. — «Лёгким испугом», — с горечью повторил Леви, не убирая руки с лица. — Офи, только за последние двадцать минут я испытал эмоциональный диапазон шире, чем за предыдущие пятнадцать лет. Я испытал шок, слезы, публичный позор, принятие в банду идиотов через общий стыд, медицинские консультации по фертильности и гардеробу… и вот это. Надежду и немедленное лишение. Ещё пара таких дней, и меня можно будет с чистой совестью везти в психушку с диагнозом «острое эмоциональное перенапряжение». Мой внутренний «терминатор» подаёт сигналы бедствия. Системы перегружены. Требуется перезагрузка в виде двухнедельного молчания и отсутствия… всего этого. — Он мотнул рукой, обозначая и её, и весь мир за дверью. Одри рассмеялась, села и начала нежно массировать его виски, разминая напряжённые мышцы. — Перезагрузка у тебя будет. В виде завтрака, моря и полного права ничего не делать. А что до «всего этого» … — она наклонилась, и её губы почти коснулись его уха, — …подожди пару дней. Я тебе обещаю, оно того стоит. Леви приоткрыл один глаз, смотря на неё из-под предплечья. В его взгляде читалась усталость, остатки ворчливого раздражения и та самая, непреодолимая нежность, которая всегда побеждала. — Ты невыносимая, — повторил он, но уже без прежнего отчаяния. Одри рассмеялась, села на кровати и нежно потрепала его по коротко остриженному затылку. — Зато теперь ты становишься больше похож на живого человека, а не на запрограммированного терминатора. Переоденься, — Она встала с кровати, потянулась, и тёмно-синий халат обрисовал линию её тела. Поправила волосы, собрав их в новый, ещё более небрежный пучок. — И успокой свой пыл. А я пока пойду посмотрю, не разгромили ли наши идиоты кухню в поисках еды. Она наклонилась, быстро поцеловала его в щёку и вышла, оставив дверь приоткрытой. В комнате снова стало тихо. Теперь тишина была другой — тёплой, наполненной отзвуками их голосов, её смеха, эхом того безумного поцелуя. Леви медленно сел, провёл руками по лицу. Он чувствовал себя так, будто его прокатили через эмоциональные американские горки на максимальной скорости. Разбитым. Уставшим. И… живым. Невероятно, до мурашек живым. Каждая клетка отзывалась на её прикосновения, в ушах звенел её смех, а в груди тупо ныло от неудовлетворённого желания, смешанного с какой-то новой, странной лёгкостью. Уголки его губ, против его воли, поползли вверх. — Эта женщина, — прошептал он пустому воздуху, — действительно совершила невозможное. Он снова мог чувствовать — не только боль, бдительность и долг. Но и это. Стыд, смех, раздражение, дикую нежность и желание, от которого сводило живот. Он снова стал человеком. Со всеми этими дурацкими, неудобными, прекрасными эмоциями. — И, видимо, стал ещё и подкаблучником, — с покорной мыслью подумал он, поднимаясь и снимая наконец свои чёрные тактические брюки. — Но каблук… и туфли, — его взгляд упал на аккуратно сложенные льняные штаны, — оказались чертовски… прекрасными. Он взглянул на льняные штаны. Потом на свои чёрные верные тактические брюки, лежащие на полу. С тяжёлым, преувеличенно страдальческим вздохом, который, однако, не смог скрыть лёгкой ухмылки, он потянулся к льняным штанам. Надел их. Надел лёгкую майку. Подошёл к зеркалу. Отражение смотрело на него слегка растерянным, непривычно нормальным человеком с красноватыми глазами и не до конца сошедшим румянцем на скулах. Он бережно коснулся альбома и затем аккуратно положил его в ящик тумбочки, рядом с пистолетом. Два символа его жизни. Прошлое и необходимость. А за дверью ждало настоящее. Шумное, голодное, безумное и его. Сделав последний глубокий вдох, Леви Аккерман вышел из бунгало навстречу солнцу, смеху и своей новой, невыносимо прекрасной реальности.