Яркий свет

«Под странную музыку вой...» В наушнике раздался тихий голос Криса: — Он удивительно талантлив. Слушайте, как он текст проживает. — Это не текст, — ответил Чонин. — Это его жизнь. Глен продолжал, и слова его были полны боли и принятия: «Но тебя больше нет и не будет никогда... Я скучаю по тебе, милая моя...» А затем, после небольшой паузы, он запел с новой силой: «И теперь, когда вся твоя боль позади, Я беру в ладонь горстку черной земли. Две гортензии для твоих глаз, Которые больше не видят меня...» Когда последний аккорд затих, Глен несколько секунд сидел молча, глядя в камеру, а затем произнёс: — Жизнь непредсказуема. Дорогой тебе человек может исчезнуть в любой момент — не только в катастрофе, но и просто за дверью, которая захлопнулась. Поэтому, пожалуйста, берегите тех, кто вам дорог. Говорите им, что любите, пока у вас есть возможность. Потом этой возможности может уже не быть. Зал взорвался аплодисментами. Глен кивнул, и связь прервалась. Феликс, вышедший на сцену, с усилием сглотнул. — Спасибо, Глен. Спасибо, что ты с нами. Он обвёл взглядом зал и, помолчав, произнёс: — Мы привыкли к цифрам, — сказал он. — Тысячи погибших, десятки тысяч раненых, сотни пропавших без вести. Мы читаем эти цифры и не чувствуем их. Потому что за каждой цифрой — человек. Кто-то, кого больше нет. Кто-то, кто остался один. Кто-то, кто ждёт. Он помолчал. — Эту песню мы выбрали не потому, что она красивая. Она — напоминание. О том, что трагедия всегда требует двоих. Того, кто уходит. И того, кто остаётся. Он повернулся к экрану. — Nightwish. «Two for Tragedy». Зал затих. Свет притушили. На сцене появились Nightwish. Тарья стояла у микрофона, её голос — чистый, пронзительный — наполнил зал. «Sleep Eden sleep, my fallen son…» Крупным планом — Крис. Его лицо было бледным, почти серым. Губы сжаты в тонкую линию. Глаза смотрели в одну точку, не мигая. Он вспоминал. Тех, кого не смог спасти. Тех, кто был для него как дети. Молодые, напуганные, доверчивые. Те, кто улыбались ему перед выходом, а потом не вернулись. «No compassion, no eternity...» В наушнике раздался голос Леви: — Вы специально составляли плейлист, чтобы впасть в депрессию? Он говорил ровно, но в голосе чувствовалось что-то — не боль, скорее тяжесть. — Ты про кого? — спросил Хан. Леви не ответил. Его лицо было каменным, но Одри — там, в первом ряду — почувствовала, как по его спине побежали мурашки. От голоса Тарьи. От тишины в зале. Она знала: он тоже вспоминает. И не скажет ни слова. — Что-то не так, — сказала она в наушник. — Я чувствую опасность. Не могу понять, откуда. — Я ничего не чувствую, — ответил Феликс. — Ты специально так сказала, чтобы не расспрашивать Леви? — спросил Минхо. — Нет. — Она нахмурилась. — Что-то в зале действительно не так. — Лара, — позвал Леви из-за кулис, — просканируй пространство. Проверь каждого на наличие масок. Один проход — не верю, что всё чисто. — Поняла, — ответила Лара. — Работаю. — Заткнитесь, — неожиданно сказал Сынмин. — Голос потрясающий. Дайте послушать. Тарья пела: «No sympathy No eternity One light for each undeserved tear Beneath the candle bed Two souls with everything yet to be said» — Знаешь, — сказал Чонин в наушнике, — в этих песнях мы часто находили утешение. Отклик для себя. Когда не могли объяснить словами — они говорили за нас. — Леви сам это понимает, — добавил Сынмин. Леви ничего не сказал. Только фыркнул — коротко, почти беззвучно. — Тц. Крис, сидевший в зале, выдохнул. Провёл рукой по лицу, стирая невидимую влагу. Песня закончилась. Зал аплодировал тихо, почтительно. Тарья шагнула к микрофону. — Эта песня — о тех, кого мы теряем. О тех, кто остаётся в нас навсегда. И о том, что даже в самой глубокой скорби есть свет. Спасибо, что слушаете. Спасибо, что помните тех, кого уже нет с нами. Феликс вышел на сцену. Он был бледен, но спокоен. — Знаете, — сказал он, — потеря — это всегда тяжело. Но на самом деле смерти нет. Все, кого мы потеряли, на самом деле живы. Просто мы их не видим и не чувствуем. Потому что чувство горя, которое нас разъедает, мешает нам почувствовать их тепло и присутствие. Он обвёл взглядом зал. — Evanescence. На сцену вышла Эми Ли, села за рояль. Свет погас почти полностью. Остался только один софит, направленный на неё. «I'm so tired of being here…» Её голос — нежный, прозрачный и одновременно полный боли — поплыл над залом. Одри сидела, вцепившись в подлокотник. Слёзы потекли сами. Она не вытирала их. «And if you have to leave, I wish that you would just leave…» — Одри, — тихо сказал Хан. Она не ответила. Второй куплет. Эми Ли пела, и каждый звук был пропитан болью. «When you cried, I'd wipe away all of your tears…» — Ну что ты так разревелась? — спросил Чанбин в наушнике. Одри не сдержалась. — Я всегда так плачу на этой песне! — сказала она. Голос срывался, но она улыбалась сквозь слёзы. «When you'd scream, I'd fight away all of your fears…» Минхо опустился перед ней на корточки, заглянул в заплаканные глаза. — Эй, — сказал он тихо. — Ты чего? Мы же все здесь. И никто никуда не уходит. Даже когда кажется, что уходят. Он помолчал, потом чуть усмехнулся. — И вообще, если ты сейчас устроишь потоп в первом ряду, мне придётся потом ноги мочить. А я этого не люблю. Одри всхлипнула, но уголок губ дрогнул. — Ты невыносим, — прошептала она. — Знаю. — Он сжал её плечо и чуть подвинулся, давая место Хану и Чонину, которые положили руки ей на плечи. — Но ты же нас терпишь. — Привыкла уже, — выдохнула она сквозь слёзы. Рядом Хан с одной стороны и Чонин с другой положили руки ей на плечи. «And I held your hand through all of these years…» Одри всхлипнула, закрыла лицо руками. Но не пряталась. Просто плакала. «But you still have… all of me…» Финальный аккорд затих. В зале было тихо. А потом раздались аплодисменты — сначала робкие, потом всё громче. На экране — крупный план Одри. Её лицо, мокрое от слёз, дрожащие губы. Чанбин снова вышел на сцену. Посмотрел на экран, увидел Одри и смутился. — Ну вот, — сказал он неловко, — залила первый ряд. Хотя от этой песни странно, что весь зал ещё не заплакал. С верхнего балкона кто-то крикнул: — Мы тоже плачем! Чанбин улыбнулся. Неловко, искренне. — Ребята, которые нам помогают, — сказал он в зал, — раздайте всем носовые платочки. Они ещё понадобятся. В зале раздался легкий смех, и кто-то зааплодировал. По залу стали разносить платочки. Хёнджин, который уже был за кулисами, переодетый в белый просторный костюм, готовился к своему выходу. Феликс подошёл к Одри, протянул платок. Она вытерла глаза, смущённо улыбаясь. — Не смотрите на меня, — сказала она в наушник. — А куда смотреть? — спросил Минхо. — На сцену. — Там пока никого нет. — Значит, ждите. Кто-то протянул ей микрофон. Она взяла, поднесла к губам. — У меня был период... Когда умерли мои родители, — сказала она. Голос дрожал, но она улыбалась. — Я была убита горем. А потом… я словно почувствовала, что они всегда рядом. Они всегда помогают. Она посмотрела в зал. — Они живы, пока мы помним о них. Поэтому я плачу. Каждый раз. И это не боль. Это благодарность. Эми Ли подошла к ней, положила руку на плечо. — Я рада, что могу вызывать такие эмоции, — сказала Эми. — И ты права. Те, кто нас покинул, действительно рядом. — Спасибо за песню, — сказала Одри. Они обнялись. Одри села на место, сжимая в руке носовой платок. Хан и Чонин, сидевшие рядом, молчали. Минхо, всё ещё на корточках перед ней, протянул ещё один платок. — Я в порядке, — она улыбнулась. Устало, но искренне. — Честно. Чанбин вышел в центр сцены. За его плечами экран погас. — Первое время после Штольберга мы часто спрашивали себя: «А всё ли мы сделали? Достаточно ли? Спасли ли всех, кого могли?» Голоса в голове спрашивали снова и снова. Особенно по ночам. Особенно когда не могли уснуть. Это чувство — когда кажется, что ты мог больше, что твоей помощи было недостаточно — оно не отпускало. Иногда не отпускает до сих пор. Он посмотрел в зал. — Но со временем мы поняли: то, что мы делаем сейчас — здесь, на этой сцене — это и есть наша помощь. Не только тем, кто выжил. И тем, кто не выжил. Мы не можем вернуть их. Но мы можем сделать так, чтобы их помнили. И чтобы те, кто остался, не были одни. Он повернулся к экрану. — Дин Фудзиока. На сцену вышел Дин. В чёрном. Кивнул в зал, улыбнулся уголком губ. — Эта песня — о памяти, — сказал он, садясь за фортепиано. — О том, что мы носим в себе голоса тех, кого больше нет. И о том, что мы становимся их эхом. Но ещё эта песня — о вопросах, на которые нет ответа. Почему я не смог себя простить? Почему не могу забыть прошлое? Он замолчал, взял аккорд. «I wish I could see you beyond what I see…» Хёнджин шагнул в свет. Белый костюм струился при каждом движении. Под электронные звуки песни его тело двигалось плавно, текуче, как вода. Ни резких движений, ни надрывов. Просто — течение. Просто — память, текущая сквозь тело. Каждый жест был мягким, но точным. Он не боролся с ритмом — он плыл в нём. «Tell me why, why, so why can I not forgive myself…» Зал затих. «Inside my head I keep hearing echo…» Прозвучал последний аккорд. — Музыка не даёт ответов, —с казал Дин. — Но она помогает задавать вопросы. И иногда — чувствовать, что ты не один со своими вопросами. Спасибо, Stray Kids. Спасибо, что напоминаете об этом. И — что помогаете. По-настоящему. Хёнджин замер, опустил руку, выдохнул. Потом взял микрофон. — Спасибо, Дин. Твоя песня — о том, что прошлое не отпускает. И я знаю, что многие здесь чувствуют то же самое. У каждого в голове звучит своё эхо. Свои вопросы: почему мы должны молчать о тех, кого больше нет? Почему мы должны позволять кому-то решать, что нам помнить, а что забывать? Он помолчал, обводя взглядом зал. — Может, мы просто не должны позволять? Может, пришло время, чтобы эхо в наших головах зазвучало громче. Чтобы те, кто ушёл, остались с нами. Не в тишине. А в наших голосах. Он не сказал больше ничего. Просто смотрел в зал — на людей, которые плакали, на тех, кто сжимал кулаки, на тех, кто кивал. Низко поклонился и ушел за кулисы. Вместе с Дином. Кто-то захлопал — сначала тихо, потом громче. Кто-то вытирал слёзы. Как только Хёнджин скрылся за кулисами, к нему подошли свои. Чанбин, уже снявший наушники, хлопнул его по плечу. — Это было гениально, — сказал он. — Ты только что толкнул речь, от которой у Канцелярии дёрнется глаз. Но сказал так, что никто не придерётся. — Я просто говорил о памяти, — ответил Хёнджин, вытирая лицо полотенцем. — Именно, — усмехнулся Крис, стоявший чуть поодаль. — Поэтому и гениально. Дин подошёл к нему. Они обменялись крепким рукопожатием. — Ты невероятный танцор, — сказал Дин. — Я видел много интерпретаций моей музыки, но такую — впервые. Спасибо. — Это ты написал песню, за которую зацепилась душа, — ответил Хёнджин. — Без неё не было бы танца. Так что спасибо тебе. — Может, когда-нибудь повторим? — спросил Дин. — Обязательно. Они улыбнулись друг другу. Крис похлопал обоих по спинам. — Ладно, орлы. Работаем дальше. Все разошлись по местам.