Duel sur deux coeurs

      Кровь стынет в венах не только от тречкучего мороза на улице, но и от воцарившейся напряжённой атмосферы. Снег звонко хрустит под ногами, ветер сурово завывает, предвещая скорое наступление метели. Щёки румяные, в воздухе от размеренного дыхания проявляется пар. Широкое поле, двое дуэлянтов и группа секундантов.       Когда-то это всё казалось глупой шуткой. Дазай Осаму и Фёдор Достоевский знали друг друга с самого детства, учились вместе и заставляли ровесников разевать рты на их заумные словесные перепалки. Взгляды этих мальчишек всегда отличались от остальных, что в конечном итоге сблизило две неприкаянные души. Однако, появись хоть одна малейшая несостыковка в результате выводов кого-то из них, как это рушило всякую приятельскую связь. Такая мелочь в повседневной жизни, но такая огромная пропасть в мире «гениев» зарождала пассивный конфликт, битвы в котором длились едва не целую вечность.       Секунданты заряжают оружие и просят дуэлянтов встать спиной друг к другу. Вот-вот начнётся отсчёт шагов, а близость чужого тепла кажется особенно кстати среди всей этой зимней стужи. Вес пистолета в руке ощущается по-особенному тяжело. Тем не менее, оба юноши выглядят довольно расслабленно телом, но полностью сосредоточены сознанием. Совсем скоро всё разрешится раз и навсегда.       Первый шаг.       Их знакомство состоялось, когда семейство Достоевских пригласило на чай новых соседей. Слух о приехавших из-за границы быстро распространился, волей-неволей раздув среди местных дворян пламя искреннего любопытства.       Фёдор и Осаму тогда были ещё совсем мальчишками. Покосились друг на друга, не проронив ни слова. Оба в причудливых рубашонках с воротничками и аккуратно прилизанными волосами, а вот пристальные глазки сверкали совсем не по-детски. Весь вечер они молча присматривались, оценивали. Стоило одному приподнять руку, как жест перенимал второй. Что-то новое, необыденное сковывало действия, не позволяя опередить соперника так, чтобы тот этого не успел понять. Непредсказуемая предсказуемость с поразительной скоростью взращивала интригу.       За обедом гляделки продлились до тех пор, пока одна из баранок Дазая, в результате его махинаций над сухими десертами от скуки, «случайно» ни перелетела пол стола, привлекая к себе немало внимания. Достоевский, наблюдавший за этой картиной от и до, вначале не понимал странноватой постройки из пряников и безе, но молниеносно среагировал на действие немудрёной катапульты, убрав свою чашку чая с блюдца, на которое впоследствие и приземлилась та баранка. Что-то среднее между ухмылкой и осуждением прояснилось на его лице, положив начало противоречивым взаимоотношениям.       Второй шаг.       Какая-то детская мелочь, вроде неразделённой сладости, не вызывала ни капризов, ни слёз, ни злобы. Куда интереснее было придумать способ, чтобы разделить её ровно пополам. Сосредоточенность в таких вещах поражала даже взрослых, особенно когда нужно было найти предмет, которым можно было б отмерить две трети вершка, делёные на два от конфеты.       Вкус подопытной сладости нередко оказывался Фёдору совсем и не по нраву, отчего его личность граничила с прозвищами «гурмана» и «избалованного привереды». Но ему был важен сам процесс, тот редкостный момент, когда представлялась возможность работать сообща, пускай и в такой незначительной мелочи. Зато искренне неприхотлив ни в чём оказался Осаму. Осаму, которому всё равно где спать, как ободрать колени, откого за какую шалость получить и что опробовать на вкус, даже если вдруг это окажется «чья-то» бледная шея.       Третий шаг.       Мороз неприятно покалывал немеющие пальцы. Достоевский ненавидел это чувство, но самой большой его ошибкой было дать понять это своему оппоненту. Дазай не имел ни стыда ни совести, поэтому быстро нашёл нечто забавное в том, что бы закидывать горсти снега Фёдору за шиворот при любой удобной возможности. Тот вздрагивал и возмущался, но слова всегда пролетали мимо ушей. Тогда Достоевский продумал целый план, который блестяще сработал, когда Осаму оказался по уши в сугробе.       После того случая Дазай всякий раз на холоде одалживал свои перчатки, но, естественно, находил кучу других способов донимать объект своего внимания. Более того, обижаться ему даже при желании было не на что, потому как после снеговой ванны каким-то образом заболел именно Фёдор.       — У вас в христианстве странные представления о дьяволе. Я думаю, он не носит рога. Зато, вероятно, холоден, расчётлив, уж точно не глуп, — Осаму не смотрел на Достоевского, укутанного в десяток слоёв одеял, а всё глядел в сторону иконы. Не потрудился закрыть за собой окно, и всё битый час болтал столько, сколько Фёдор не слышал от него с момента их знакомства. В словах не было необходимости. Наверное, до этого момента. — Но он мерзляв и способен заболеть от одной снежинки на носу, — наконец, он поворачивает голову к собеседнику, буднично улыбнувшись тому, что возмутительный намёк был прекрасно понят.       — Сгинь, — хрипло слышится в ответ и становится только бо́льшим поводом продолжить красноречивый монолог. После этого пройдёт ещё немало времени, прежде чем озвученное сравнение станет возможно расценить как льстивый комплимент, но Дазай больше не затрагивал тему веры первый.       Четвёртый шаг.       Пистолеты на дуэли выступали лишь в качестве «отдать дань традициям». Эти двое-то отлично знают, что бой на саблях или шпагах был бы куда эффектнее. Там требуется техника и мастерство, а не элементарное нажатие на курок, с чем как ни странно кто-то и впрямь не умел справляться. Мир катился куда-то всё глубже в пропасть. Сегодня их зрители удостоятся лицезреть лишь холодные взгляды и быстроту реакции. Без прелюдий, без искусства, без обнажения души.       — Фёдор и Осаму снова утащили сабли! — у соседских ребятишек тоже был тот ещё длинный язык. Чаще они сбегались просто посмотреть, потому что тренировка на улице без учителя в исполнении юношей не могла сравниться ни с одним театром. Их «сцена» не имела края и кулис, а правила выпадов ограничений на фантазию. Все считали их соперниками, с чьими способностями больше никто не сравниться. Видели в них желание однажды раз и навсегда продемонстрировать, кто на самом деле ведёт. Казалось, ещё немного и кто-то запросто пронзит другого насквозь. В такие моменты особо впечатлительные бегали за старшими.       — Он испачкал мою рубашку.       — А он жульничал в картах!       Пятый шаг.       Они нередко вступали в поединки мензурного фехтования, решая таким образом, кто прав. Иногда и просто для душевного равновесия, выпустить пыл. Правда, от определённых строгих правил в их фехтовании оставалось одно лишь название. В этих разумах существовали свои собственные правила, которые оба каким-то образом, не сговариваясь, внегласно соблюдали.       Шаг, разворот, шаг, выпад. Больше походило на танец. По истине грациозный и обманчиво осторожный. Большинство более взрослых свидетелей их «поединков» были уверены в некой поддельности разворачивающихся сцен. Однако лишь такие же прирождённые актёры могли отличить обман от элементарного острого ума. Уловка за уловкой, просчёт хода соперника раньше, чем тот об этом подумает. Настоящая магия. Сейчас в их глазах сверкала сталь. Твёрдая и, увы, неподдельная.       Шестой шаг.       — Нападай, — шёпотом срывается с уст Осаму, и тут же раздаётся свист сабли, рассекающей воздух. Юным воякам не разрешалось злоупотреблять мензурным фехтованием в отсутствии кого-либо ещё, но, как уже известно, это никогда не служило препятствием для придумывания ещё чего похлеще. Например, раз партию в шахматы можно разыгрывать, не смотря на доску перед собой, то и совершать грациозные выпады можно с закрытыми глазами.       Шаг, шаг, поворот, лязг — единая неповторимая симфония. Мгновение — разворот, и сабли скрещиваются у самой шеи Достоевского. К спине Фёдора прижимается быстро вздымающаяся грудь, он чувствует горячее дыхание над самым ухом. Но эта же деталь даёт преимущественный вывод — силы соперника на исходе. Он отражает от себя захват руки с саблей со спины, становясь к Дазаю лицом к лицу.       Взмах, шаг, уклон, выпад. Подножка — грязный приём. Особенно с закрытыми глазами. Тем не менее, она окончательно выводит оппонента из строя, вынудив отбросить оружие и поднять руки в сдающемся жесте, сидя на земле, пока остриё чужой сабли замерло всего в нескольких сантиметрах от горла.       — Выдохся? — почти с каким-то презрением, не присущим юношеско-детской натуре, в пол голоса шепчет Фёдор, а затем небрежно отбрасывает на землю и своё оружие.       — Засмотрелся, — самозабвенно протягивает Дазай, тихо хмыкнув, поддразнивая фактом не соблюдения их правил закрытых глаз. Чужое лицо вспыхивает строгостью с едва уловимым азартом и возмущением.       Осаму в мгновение ока поднимается на ноги, не прервав установленного зрительного контакта. Его рука мягко ложится Достоевскому на плечо, а сам он вновь склоняется к его уху:       — Это было моё самое потрясающее поражение, визави.       Искра мелькает в глазах Фёдора, всего секунда, но Осаму и этого вполне достаточно. Они сеяли зёрна сомнений друг в друге, не всегда успевая это понять. Результатом «войны» мог стать лишь тот момент, когда кто-то из них наконец перестанет обрубать «корни».       — «L’amour couvre toutes les fautes». — «Любовь покрывает все грехи». После этой фразы из чужих уст в глазах Фёдора сгустились тучи. В тот момент, казалось, что когда-то давно, но в то же время столь недавно, он грубо отбросил чужую руку, согнав с себя помутнение. Дазай был убеждён, что это временно. Нельзя воспротивиться самому себе, ведь рано или поздно душа не выдержит жизни без желаемого пристанища.       Седьмой шаг.       Тот вечер на балу был скучен. Иной припомнит ссору двух гостей, другой заметит их пропажу. Балкон для них уж слишком прост, а потому внимание отдано пустому тёмному залу.       — Позвольте пригласить, — Осаму лукаво улыбается, подавая ладонь в перчатке, театрально склоняясь перед собеседником значительно ниже положенного.       — Вы уже нарушили два правила этикета, — строго парирует Фёдор, приняв весь фарс за очередную шутку.       — Ах да, — Дазай, не сводя глаз с чужого лица, медленно поднёс ранее протянутую ладонь к лицу и демонстративно подцепил зубами кончик ткани, стянув перчатку. Та упала на паркет, а юноша вновь предложил свою руку.       — На сей раз целых три, — Фёдор качнул головой, но ступил вперёд, приняв греховное приглашение.       Восьмой шаг.       Шаги эхом разносились по тёмному залу. Где-то определённо всё ещё звучала отдалённая музыка. Невозможно было точно определить, кто из юношей ведёт. Очередная игра, головоломка, комбинация. Шаг. Поворот. Наклон. Чем-то схоже с боем на саблях. Аккуратная подножка. Сбой в ритме. Вновь ловко ускользнувшая инициатива.       Что-то невесомое двигало этот танец, давало энергию, толчок, способность ступать почти бесшумно, а затем резко закручивать партнёра, шелестя одеждой. Перехват рук казался куда опаснее прижатого к горлу лезвия, а их наверняка имелась парочка у каждого из них в рукаве. Резкий разворот. Ещё шаг. Пара замерла в центре зала, окутанная едва просачивающимся лунным светом из окон. Дыхание ощущается непозволительно близко. Знакомый вызов мелькает в глазах. Осаму склоняет голову, вдруг чувствуя препятствие ввиду приложенного пальца к своим губам.       Выражение лица Фёдора невозможно прочитать в этот момент. Это интрига, запрет и поддразнивание в одном флаконе. Взгляд горит, но сблизиться боле уже не представляется возможным. Дазай прикрывает глаза, чуть поворачивает голову, медленно потирается о чужой палец сначала губами затем носом. Он не торопится, он выждал уже предостаточно и будет смаковать любой подобный момент столько, сколько понадобится. Этих взглядов он придерживался до тех самых пор, пока мягкая рука Достоевского ни стала жёстче, ласково проведя по его щеке, а затем твёрдо притянув за подбородок.       Касание. Лёгкое, затем чрезмерно требовательное. Фёдор был цепок, одновременно смакуя и терзая чужие губы. Один момент мог стоить слишком много. Отстранившись от поцелуя, они оба не смотрели в глаза, смотрели на уста. Пустой зал не понял бы столь сложных слов, горой накопившихся за доли секунд того мгновенья. На их произношение не хватило бы и целой жизни.       — Faire grimper au rideau, * — бесстыдно звучит из уст Осаму не то как предложение, не то как предупреждение. Новый вызов, сладкая агония, которой теперь уж не воспротивиться. Не тогда, когда тебе позволяют нещадно впиться в шею, а затем дразняще играют языком с мочкой уха. Этого слишком много для осознания и для того чтобы твёрдо стоять на ногах, но чертовски мало для извечно подавляемой отнюдь не только интеллектуальной жажды.       Десятый шаг. Неужели, так скоро?       Один из шагов потерялся точно также, как брошенная к ногам перчатка одним из нынешних дуэлянтов. Горечь, возникшая на губах. Безмолвное принятие вызова. Никаких «их» никогда и не существовало.       Достоевский отчего-то пошатывается, едва устряв на месте, чтобы не совершить ещё один лишний шаг. Как можно дальше от соперника. Нечто в нём притягивает и заставляет от себя сбегать. Обжигает, словно сухой лёд, который долго-долго продолжаешь держать в руках, намеренно позволяя себя ранить. Отрезвляющее покалывание в некотором роде доставляет удовольствие, но возросший конфликт выстроил стену, преодолимую исключительно столкновением двух изворотливых огней.       Вот они уже стоят лицом друг к другу. Дула пистолетов направлены точно в цель. Фёдор чувствует на себе пристальный взгляд одного из секундантов — своего близкого друга. От него наверняка не укрылась рассеянность Достоевского, растворившаяся в последовавшей твёрдой стойке. Всё в округе замерло, ожидая команды к выстрелу. Исход, в их случае, непредсказуем никому, кроме них самих. Казалось, за эти мгновения между дуэлянтами произошёл целый диалог одними лишь взглядами, неуловимый обычному глазу. Разыгралась партия, кто-то из них очевидно поставил смелый «шах». Дазай крепче сжимает рукоять оружия. На улице явно становится холоднее, от чего не спасает даже учащённое сердцебиение, активней гоняющее по телу кровоток.       Выстрел. Осечка.       Оба пистолета одновременно дали сбой. Судьба так просто не отпустит двух искусных игроков. В глазах на мгновение мелькает усмешка. Секундантам полагалось проверить оружия. Кто-то почти уже осмелился выдохнуть, но дуэлянты не двинулись с места. Несколько напряжённых секунд молчания тянулись маленькую вечность, подвластную исключительно обладателям оружия.       Выстрел.       Синхронно за долю секунды было выпущено сразу две пули. Вот только в то время как одна взмыла в воздух, вторая не сошла со своего прицела. Рука Осаму не дрогнула даже тогда, когда он хладнокровно опустил пистолет, наблюдая за соперником. Он так и не сдвинулся с места, пока Достоевский, вероятно, ощущал болезненное тепло, разливающееся алым пятном на одежде. Глупо думать, что свою пулю он пустил в воздух, исходя лишь из своей веры в Бога и отказу от смертного греха. Однако большинство секундантов определённо спишут всё именно на это, когда предстоит доложить о благородной смерти.       Достоевский пошатывается, и к нему тут же бросается тот же не менее давний друг, выступающий сегодня в роли одного из секундантов, — Николай Гоголь. Фёдор плавно оседает на землю, пока над ним опускается чужая фигура, одной рукой придержав голову под затылок, а второй распахнув верхнюю одежду, оценив смертельную тяжесть ранения. Всем присутствующим было ясно видно, как Достоевский испускает последний вздох, истекая кровью, а Дазай покидает поле, даже не взглянув на некогда «близкого друга».

***

      — Туз-черви, — победоносно объявляет Осаму, выложив последнюю карту на стол под недовольное фырканье Николая.       — В моих играх бесчестно жульничать на моих же правилах! — возмущается проигравший, собрав всю колоду карт, чтобы перетасовать.       — За существование правил обращайся к нашему больному, — Дазай качнул головой в сторону кровати, откуда из-под слоёв нескольких одеял донёсся приглушённый чих. Затем Осаму, подчёркивая свою тонкую издёвку, вынимает из рукова даму пик, добавляя её в общую колоду. Гоголь раздражённо хлопает стопкой карт по столу и начинает звучно размешивать свой чай, под чужую усмешку.       — Федь, ты там живой вообще? — как бы к слову спрашивает Николай с особым нажимом на свою символичную формулировку «жизни». В таком коконе пледов действительно можно запросто задохнуться, а ещё двое в комнате об этом и не узнают.       — Был бы живее, не распахивай ты мою одежду так широко на морозе. Ещё бы рубашку стянул, продемонстрировав алую окраску. Точно красной тряпкой помахал бы перед лицами этих остолопов, — строго отвечает Достоевский, явив, наконец, свету своё недовольное лико.       — Зато правдоподобно, — хмыкает себе под нос Дазай, прокручивая в голове ту картину, пока Николай не успел вставить что-нибудь конкретное про раздевание. Гоголь тогда отыграл хорошо, каждый из секундантов подтвердит случившуюся трагедию и то, что видел мёртвое, залитое «кровью» тело Фёдора.       — Косоглазых не спрашивали, — презрительно фыркает Достоевский. Во время своего выстрела Осаму должен был создать иллюзию попадания пули, что требовало предельной точности. Однако он сместил прицел всего на долю миллиметра, тем самым оставив Фёдору рану, которая должна была быть на уровне царапины, чуть больше, чем планировалось. Но было ли это пустой случайностью? Вполне вероя- очевидно, что трюк выполнен намеренно, однако не менее филигранно относительно своей задумки.       — Чшш, не будем возвращаться к деталям, — миловидно протягивает Дазай, откинувшись на спинку стула.       Окно чуть скрипнуло от перепада температуры. Снаружи разбушевалась настоящая пурга. Фёдор внимательно посмотрел в его сторону.       — Как чуть стихнет, нужно ехать, — строго произнёс он.       — Нет нужды в спешке, — возражает Николай, указывая не только на простуженность Достоевского, но и на перевязанную «царапину» на его боку, — тебе же будет хуже в дороге, пока не вылечишься. А обращаться к лекарям до пересечения границы — рискованно.       — Предчувствие дурное, — задумчиво протягивает Фёдор, хотя обычно как раз-таки он приверженец логики, а не интуиции. Это привлекает более сильное внимание обоих молодых людей в помещении.       — Значит едем завтра утром, — твёрдо заявляет Дазай, подчёркивая своё высказывание твёрдым кивком головы. В тот же момент Гоголь случайным образом роняет чайную ложку на пол, тем самым лишь больше вызвав дух молчаливых размышлений над соответствующей приметой. — Ещё гостей нам здесь не хватало.       Уже на следующий день Фёдор и Осаму окажутся в пути, без сожалений оставив прошлую жизнь за спиной. Растворятся в собственном представлении небытия без оков и чужих предрассудков. Карета будет чуть покачиваться из стороны в сторону. Стук копыт эхом раздастся где-то за пределами их небольшого мирка, в котором появилась возможность передохнуть.       Голова Дазая покоится на чужих коленях. Фёдор лениво перебирает вьющиеся каштановые волосы. Чувствует, как смелые пальцы шевелятся под его одеждой, безобидно потирая края перевязки. Слишком мало для извинений, но достаточно для выражения близости и скрытого убеждения в удобстве положения собеседника. Прохладные касания до кожи посылают за собой рой мурашек. Достоевскому неудобно наклоняться, поэтому время от времени Осаму сам подаёт ему платок. Больно покладистый даже для самого себя. Лишь на остановках умиротворённый вид сменяется наигранной строгостью важного человека, когда следует выйти и представиться. Фёдор молча накидывает на голову капюшон, оставаясь на своём месте. Их театр только начинается, несмотря на опущенные кулисы и приглушённый свет.       Для старых знакомых Фёдор трагично погиб от руки друга, который после инцидента принял решение «вернуться на родину». Кто-то помолится за ушедшую душу, но лишь избранным при случайном столкновении придётся усвоить раз и навсегда то, что по истине «Достоевский бессмертен».