И ничего не стало

Мы не можем остаться,

И не можем простить -

В этом сломанном мире

Ничего не спасти.

Эру всегда был величайшим лжецом и жесточайшим диктатором, Мелькор знал это, пока прочие ему беззаветно верили. Дагор Дагорат, битва битв, долженствующая завершить существование Арды, не полностью ему подчиненной, конечно же, была спланирована еще до появления действующих в ней сторон. Он бы не допустил отказа главных героев от участия. Нити Бытия, всегда бывшие послушным инструментом, подчиненные Воле Айнур, превратили их всех в покорных марионеток Воли Создателя. …Золото стелется по воздуху шлейфом… Сперва это ощутил на себе Майрон. Снова и снова младший дух оказывался у Врат Ночи, не понимая, не помня, как там очутился — они оба, заключенные Вовне, старались держаться от них как можно дальше, но то и дело Мелькор обнаруживал его возле накрепко запертых створок. А вскоре почувствовал и сам. Нити натягивались и тащили его все ближе. Снова и снова… Едва восстановленных, накопившихся во Мраке сил не хватало для сопротивления, Майрон не мог помочь — его так же не хватало даже полноценно сопротивляться хоть сколько-нибудь успешно. Затворы Врат истощались от ударов лихой хаотичной силы, которые он не хотел наносить, и от хитросплетенных тончайших заклятий, которые Майрон не хотел петь. …горячие, почти обжигающие капли слезами покрывают застывшее ледяной скульптурой идеально-белое лицо, рассеиваются бликами, впитываются густыми черными волосами… Ничто не вечно, и однажды они смирились. — Потом будет покой, — шипящим шепотом обещал Пламенный. — Нет, даже лучше. Все закончится. Не будет ничего. Все наконец-то закончится по-настоящему, и нас оставят в покое. — Ты пойдешь со мной? — лишь единожды Мелькор позволил себе дрожь слабости в Голосе. Лишь тень надлома — но его последний, вернейший, могущественнейший, любимейший слуга поймал полуосуществленной ладонью пряди струящейся Тьмы и коснулся их едва ощутимо сомкнутыми огненными потоками губ. — Конечно. След в след. Как и всегда, мой Вала. …Закованное в металл и обернутое тканью тело медленно рушится на колени — непривычно неполное, неправильно короткое… И он позволяет ему открыть, взломать для себя Врата — и вступает под своды небес того мира, который он уже не помнит. Не узнает. Зато мир помнит и узнает его. Сочится его Властью, его Силой. Тянется — жаждет быть поглощенным и разрушенным. Он протягивает руку — и снимает с небосвода пустую ладью Ариэнн. Сила ее становится его Силой. Свет гаснет. Белая лодка Тилиона так же пуста — и становится его второй жертвой. Шаг за шагом, он возвращает себе того себя, которым, как он мыслил когда-то, ему и положено быть, разрушая некогда любимый мир. Под его ногами сохнет сама плодородная плоть земли, идет трещинами, вздрагивает тяжело. Он слышит ее боль, но ему уже совершенно ее не жаль. Майрон ступает следом, становясь все ярче, облачаясь доспехом. Там, где он касается земли тяжелым сапогом, расцветают странные огненные цветы — ядовитые, источающие убийственную мощь. Мелькор чувствует их силу так же, как тяжесть становящегося бесконечным за его плечами шлейфа Тьмы. Удушливой, непросветной, дымной Тьмы. Он оглядывается — устало, безнадежно. Майрон смотрит на него золотыми глазами. — Таким Он хотел тебя видеть в этой истории. Таким тебя видели все. Мелькор чувствует вскипающую в груди злость и ярость. И… Отчаянное желание в последний раз показать Отцу, что даже так он — они! — остаются непокоренными и непокорными. При своем мнении. — Кроме тебя. — Конечно. — Тогда давай сыграем по его сценарию, но так, чтобы Он сам содрогнулся от ужаса, что сотворил. Лицо Пламенного идет красивой трещиной отчаянной ухмылки, рваной и будто бы кровоточащей, как рана. — Пой для Эа последнюю Песнь, Владыка. Я создам для тебя лучшую сцену. …черный клинок выпадает из безвольно слабеющих ладоней… Вытягивая вибрирующую ноту разрушительной Песни, Вала смотрит, как первозданная тьма самой земли, вся накопившаяся в ней злоба, ненависть и боль прорывается из глубин мира. Он не уничтожает напрямую, нет. Он смеется — находит в себе силы смеяться — над Замыслом, обращая в его конец Тьму всех тех, кто когда-либо его ненавидел. Каждого — кто хоть единожды думал, что мир несправедлив. Каждого — кто сожалел о его существовании. Каждого — кто хотел бы стереть его. Каждого — кто желал сам быть уничтоженным или не появляться здесь вовсе, не вплетаться в гобелены бытия. Не он уничтожает мир. Мир сам, тем, каким он стал, убивает себя. Он лишь помогает — говорит этой Тьме, что ее час пришел. Ну и еще отражает удары светлых майар, пытающихся — как же глупо, — совершенно по своей воле, не замечая завязанных на своих глотках нитей Воли Эру, его остановить — легко, играючи. Майрон мечется вокруг, расчищая ему дорогу. Черный тяжелый клинок в непропорционально длинных руках — его Пламя сейчас тоже выглядит потрясающе жутко, как и он сам, и это… это заставляет любоваться почти неотрывно, — взлетает и падает, черный доспех и огонь прядей покрыты кровью и гарью… Это немного напоминает битву за Утумно. Почти забытую, давнюю, покрытую позором. Мелькор отворачивается лишь на мгновение, как ему кажется, простирая руки и возвышая Голос, смеется, перехватывая копье, кажущееся таким знакомым — ну конечно, Эонвэ, братов глашатай, а вот, следом за крылатым, тащится и краснорожая скотина Тулкас… …золото волчьих очей, смотрящих в последнем усилии на него, только на него, мутнеет, затягивается белесым туманом… За спиной своей он слышит сдавленный болезненный выдох, оборачивается, обрывая Песнь — и все вмиг становится неважным. Уже таким неважным. Покой? Признание? Насмешка над Отцом? Зачем он позволил себе думать об этом. Им не стоило с самого начала ничего ждать. Нескладное тело в черном доспехе медленно, с оглушающим скрежетом рушится на подломившиеся колени, потом наземь. Золото горячих капель стелется по воздуху, оседая на его одеждах, лице, волосах. Он протягивает черные руки — и пламя волос вернейшего и последнего из его слуг окутывает их с той же лаской, преклонением, с той же бережностью, как всегда касался его Майрон. Ложится в них тяжестью разума, способного удержать небо над ними. Золото крови капает с пальцев. Шлем с волчьим оскалом соскальзывает наземь, катится, дребезжа беззвучно — весь мир потерял для него звуки — к ногам пробужденного проклятым капризом Илуватара адана с мертвыми глазами. Ударяется о застывшее безвольное тело возле них. Длинный черный клинок лежит возле. Темный Вала смотрит в золотые блеклые, по-живому мертвые глаза, ловит больше не ощутимый взгляд, все еще словно направленный на него, всегда направленный на него — и падает на колени сам, прижимая к себе отсеченную голову. Эру не вернет его. Ни за что. Как бы красиво, как бы правильно он сейчас не сыграл — Майрона больше нет. Никогда не будет. Привыкший бросать на защиту Владыки любые силы, поперек предательского удара клинка, когда не осталось ничего больше, его Майрон бросил себя. Мелькор чувствует, как сквозь его все такую же, как некогда, хрупкую, живую, земную фану насквозь проходит, ломая реберную клеть и вонзаясь в землю, копье — но этой боли не сравниться с той пустотой, что теперь царит внутри. Зачем он так боялся боли, если опустошение оказалось хуже?.. Зачем он так боялся смерти, мечей и ран, когда потеря оказалась убивающей куда надежнее?.. Подняв лицо, пустым, белым от слепоты, нахлынувшей на него без Ока, взглядом он сталкивается с ощутимым чужим. Отец смотрит на него Извне с равнодушием, которого он тоже боялся. Теперь не страшно. Теперь, когда в его руках упокоено все, что осталось от горевшего им, восхищавшегося, верного, следовавшего дальше, чем до конца, майа, от его Пламени, его любимого Пламени, его любившего Пламени, уже не страшно. У него было все, чего он всегда хотел. Он сомневался — и это не давало покоя, не позволяло остановиться. Больше нет сомнений. Больше ничего нет. И его самого тоже больше нет.