Горький Шоколад

Штирлиц неспеша шел по вымощеной улице, привычно заложив руки за спину. Истертая подошва туфель позволяла чувствовать камни на дороге. Палящий зной обеими руками сжимал уже немолодое сердце. Стук шагов отбивался от щербатых стен, как мячик в теннисном раунде. Только не было ясно, кто же победил. По дороге клубками змей вилась едкая пыль. Лица проходящих людей напоминали по цвету разбавленный кофе. Вальтер любил сцеловывать загар с его кожи после командировок. Отто говорил, что это лишь осевшая грязь и пот, а Шелленберг шутил про запах солнца и сердца. Кажется, всё было так давно, в другой жизни. Рядом раздавались крики детворы, каких-то щеголеватых парней, что пытались пригласить одинокую девушку в кино. По дороге неслись сверкающие автомобили. Шум нарушал четкость мыслей. Владимирову подумалось, что потому большинство птиц и летит молча. Пытаясь найти более спокойное место, Штирлиц резко свернул во дворы. С каждым шагом калейдоскоп воспоминаний затягивал своим узором всё глубже. Залитый солнцем Берлин. Вальтер. Имя, обдающее крепким, дорогим сигаретным дымом. «Любовь — самая сильная из всех страстей, потому что она одновременно завладевает головою, сердцем и телом». Макс мысленно усмехнулся своему каламбуру: Вальтер – Вольтер. Движения, заученные до автоматизма. Жизнь, выученная наизусть: размять, продуть гильзу, смять крест-накрест в двух местах и зажечь. Сжечь все мосты. На пачке надпись «Каро». Кара. Кожаные перчатки оттягивают карман пальто. В солнечную погоду Штирлиц их не доставал, и если будет тепло, нет, если будет лишь надежда на тепло, то он их выбросит или положит на дно шкафа. Иногда так поступают и с людьми. На пути Отто, словно по чьей-то высшей воле, оказалась одинокая скамейка. Он неспеша сел и еще раз затянулся. Резкий охлаждающий дым сигарет привычно обжег слизистую. Память обожгло домашнее воспоминание с чужбины. Разговор, как весенний ручей, внезапно сменил свое направление. Кажется, они обсуждали иностранную разведку. И тут Шелленберг спросил: — Знаете, Штирлиц, мой сын недавно попросил купить игру. Называется "Евреи, вон!". Как вы к этому относитесь? — К игре или к евреям? Риторический дерзкий вопрос насмешил Вальтера. Отто продолжил: — Отношусь как к достижению доктора Геббельса. И благу Родины, разумеется. Второй ироничный заход Отто был встречен уже острой усмешкой: — Как всегда острите, Штирлиц, аккуратней. Но я всё же спросил вас не об этом. Помните, Мюллер недавно сетовал на сентиментального подозреваемого. Тот за весь допрос сказал лишь: «Всё лучшее должно доставаться детям. А нашим детям мы подарили войну». Потом он умер благодаря зубу с цианидом, и «папаше» больше ничего не удалось выяснить. Помните? О, если бы Штирлиц мог такое забыть. Провал той операции был существенным ударом для Центра. — Так вот к чему я веду. Наши дети выгоняют евреев. Во времена моей юности вместо приторных простых вальсов, под которые неловкие подростки должны были танцевать и смущаться, мы слышали лишь военные марши. Скажите, Штирлиц, а ведь у вас такого не было. — Не было, оберштурмбанфюрер. Но я был бы рад возможности служить своей стране ещё раньше. Шелленберг иронически усмехнулся и скользнул взглядом по подчиненному. Вверх-вниз. «Ему не угодишь», — обреченно мелькнуло в голове Макса. — Как всегда, безупречный патриотизм, Штирлиц. Не смею более задерживать, — Шелленберг отпустил подчиненного легким повелительным кивком. Весь оставшийся день Отто не покидало чувство смутной тревоги. В голове роились давно забытые образы: детство, Швейцария, шахматы. Маленького Севу в них научил играть отец. Владимирову они так и стали на всю жизнь увлечением, призванием. В них, в отличие от жизни, все равны: нет личностей, нет чинов, которыми могли бы обмануться люди. Только ты и твой ум. Каждый ход можно предугадать. Все схемы и защиты давно придуманы. Всё ясно и справедливо. Штирлиц тогда подумал, что Шелленбергу подошли бы классики. Самое главное в них – внимание, баланс, скорость. С каждым прыжком ты балансируешь на тонкой грани: победа или поражение, слава или забвение. Как легко можно отвлечься. Как же дорого будет стоить ошибка. Он почти ясно видел, как Вальтер в детстве корчит смешные рожицы своим оппонентам, лишь бы вывести их из игры. Отто понял, что экскурс внутрь памяти пора прекращать, когда непроизвольно начал рисовать разметку классиков на листе с докладом. «Придется переписывать, — с усталостью подумал он. — Ничего, перепишем. Мы перепишем всё, что сможем». Папироса истлела, оставшись пеплом на пальцах, как и всё остальное. В мыслях было столько эмоций, что в какой-то момент их не стало. Фотограф готовится запечатлеть счастливое семейное фото на ярком фоне. Щелкает затвор, вспышка, и на свет появилась ещё одна чёрно-белая фотография. Трудно идти, куда глаза глядят, когда они глядят в прошлое. «Надо же, я зашел в трущобы», — с легким удивлением подумал Штирлиц. В голове всплывали различные факты. Кажется, это Виша Надежды. А раньше она звалась Вишей Безработицы. Иронично. 10 лет назад её снесли и недавно построили заново. Она находится в центре Аргентины, и рядом стоит самая дорогая недвижимость в столице, самые элитные дома. Иронично вдвойне. Впрочем, ничего удивительного. Но Штирлиц отогнал эти обрывки, как жужжащего над ухом комара. Больше это не нужно. И некому уже сказать, что смешно, а что нет. Всеволод просто стоял и смотрел на узкие маленькие дома из фанеры и листового железа. Голодные, злые, такие же маленькие и узкие люди. Так жарко. О, Господи, как же они построили второй этаж! Он ведь рухнет. Чья-то цветастая юбка, кажется, часть ее взята из мешка для картошки. Всё это кипящим варевом вплавлялось в память Владимирову. Таким же кипящим, как и похлебка, что неподалеку готовили в общем котле. Жан-Батист Гренуй, великий и ужасный парфюмер, однажды в детстве долго лежал на дровах. Он пил этот запах, утопал в нем, напитывался им до самой последней внутренней поры, сам становился деревом, чтобы потом впервые сказать слово дрова, словно он был до краев ими полон. Двое чумазых мальчишек рядом с Отто начали драться, как тощие дворовые коты, яростно и громко за упаковку шоколада. «Scho-ka-kola». И откуда он здесь взялся? Ярко-красный круг, как солнце. Уже не рассвет, а закат. Он крутится от редких ударов, которые попадают на него, крутится, гипнотизируя. И, кажется, шумных мальчишек разогнали соседи. А Всеволод всё смотрел, утопая в красно-белых полосках и фантомном вкусе. «Шоколад, — сказал Владимиров. — Шоколад». Штирлицу вспомнился Берлин, 42-й год. В скором времени были праздники, и можно было немного меньше времени уделять работе. Они пили у Вальтера дома, Макс — коньяк, Шелленберг — вино. На столике у дивана лежала горстка энергетического шоколада «Scho-ka-kola» – горькие донельзя кусочки, призванные дать бодрость с помощью кофеина в них. Отто уже успел пошутить, не собрался ли шеф пойти в лётчики. Часы мерно отстукивали пролетевшие мгновения. Час ночи. Вся прислуга уже распущена, жена не должна была вернуться до рассвета, и у них была полная свобода действий. Насколько в 3-ем рейхе в принципе была возможна свобода. Кажется, они говорили о матче смерти. Штирлиц про себя думал, что вся их жизнь в каком-то роде матч смерти, и ты выигрываешь, даже зная, что проиграешь. Дальше выдержка его подвела, и он потерял нить разговора. Всё же усталость, как и дьявол, кроется в мелочах. Очнулся Отто, уже когда Вальтер с хитрой усмешкой тянулся к чужим брюкам. Он мягко провёл по шершавой ткани от колена до бедра, а рука его дразняще сжала пах. Он расстегнул ширинку, забираясь пальцами всё дальше. Штирлицу хотелось сказать, что он итак пробрался к нему в сердце, куда уже глубже. Но ему осталось лишь сдавленно шипеть, когда Вальтер провел рукой пару раз насухую. Мновением позже Макс резко выдохнул от ощущения языка на своем члене. Он прикрыл глаза, стискивая дубовый подлокотник. Зачем нужны порнографические картинки, когда само олицетворение греха сейчас стоит перед ним на коленях, облизывая припухшие губы. На его щеках горит шальной румянец, а темнота зрачков сливается с полумраком. Кажется, началась гроза. Вальтер лукаво склоняет голову, обдавая член жарким дыханием. Зной пробирал Штирлица волнами. Возбуждение покалывало мелкими разрядами под кожей. Ощущение было как от пузырьков шампанского при самом первом глотке. Совсем недавно эти изящные пальцы обхватывали такую же изящную ножку бокала. И где они теперь… У Отто непроизвольно сдвинулись ноги, но Вальтер уверенным движением их зафиксировал. Штирлиц откинул голову, стараясь совладать с дрожью, но вернув взгляд, увидел совершенно по-блядски довольный вид Шелленберга. Он рывком поднял Вальтера с пола. Тот пытался расстегнуть пиджак дрожащими пальцами, дыхание его было безнадежно сбито. Чувствовался запах дорогого табака, терпкого кофе и легкий — шоколада. Когда ешь плавящийся шоколад, на пальцах остается липкий вязкий слой. И вместо того, чтобы смыть его, ты облизываешь подушечки пальцев, смакуешь сладостно-горький вкус, позволяя остаткам шоколада стягивать твою кожу. Именно это выбрал Штирлиц. Чужой вес ощущается приятно, правильно. Снять с Шелленберга брюки в таком положении — задача трудная, но разве есть что-то невыполнимое для разведчика? В голову глухо ударило, когда Отто понял, что шеф уже подготовился. «Ему бы на Александрплатце, а не Винтерштрассе». Дальше всё было размыто до невозможности приятным туманом. Влажный жар не давал возможности связно мыслить. Вряд ли Штирлиц вспомнил, как ходит пешка, но ход ферзя забыть не мог. С каждым толчком он стискивал пальцы на чужих мягким бедрах с такой силой, чтобы точно остались синяки. Вальтер смазанно касался его груди и шеи. Штирлиц возвращал ему это тягучими поцелуями. Медленно обводить языком кромку чужих зубов, периодически фиксируя челюсть, держать в своих руках удовольствие, волю человека, который сам привык командовать. Разве может быть что-то слаще? Звук шлепков ритмично раздавался в комнате. Штирлиц обожал слышать мольбу в чужом голосе, закушенные яркие стоны, а потом хриплый шепот. Иногда в постели голос Шелленберга немного повышался. По мнению Штирлица, Вальтер был искусством, и на языке искусства это был тенор. Жар поднимался облаком и оставался обволакивать тело. Душно. Нужно закрыть окна, чтобы не залетела шаровая молния. Еще несколько движений крепких бедер и вот уже Шелленберг всё сильнее хватается за чужие плечи. Его бьет крупная дрожь. Вдалеке гремит гром. Вальтер дышит через раз и заканчивает первым, растекаясь на Штирлице. Тому хватает около минуты, чтобы тоже упасть за край, напоследок оставив алый след на шее, не прикрытой воротником. Оргазм был похож на удар током, позже растекавшийся теплотой, на яркую молнию, растворившуюся в воздухе, и Штирлиц точно почувствовал укол в области сердца. Тяжело дыша, он гладил взмокшую спину своего шефа и отстраненно думал о предстоящей стирке формы в ручную. Вряд ли прислуга поймет такую грязь на кителе. А виновник этого тем временем пошевелился и, поморщившись, неуклюже встал с чужих бедер. Чувствительный после оргазма член болезненно переносил соприкосновение с грубой формой СС. А не отстранившийся вовремя Штирлиц добавил неудобств. Педантичный Шелленберг недовольно взглянул на подчиненного из-под бровей. Тот в ответ лишь мягко, извиняюще улыбнулся. «Это он ещё не видел свою шею», — с усмешкой подумал Отто. Обычно ставить метки любил именно Вальтер. Он шутил об этом: «Мне принадлежит ваше тело, дорогой Штирлиц, Только мне. Помните об этом». Отто отзывался, что ему тогда принадлежит душа Вальтера. Тот всегда безудержно хохотал: «Душа? Насмешили, насмешили». Но Всеволод знал: где-то там, за последним из слоев дорогого итальянского костюма, действительно есть остатки чужой души. Чужой ли? Штирлиц помнил 43-й год. Шелленберг не удержал равновесие в этой игре, споткнувшись перед новой клеткой на асфальте. Его шоколад был уже не просто энергетическим, а танковым, с первитином. Всеволод любил его голубые глаза. Они напоминали ему небо до войны, тогда люди ещё выискивали облака на небе, а не бомбардировщиков. Сейчас эти глаза покрылись чужим холодным слоем. Зрачки были похожи на две бездонные ямы. Хотя почему же бездонные. Всем известна их глубина — два метра и как раз на двоих. Отто ему ничего не говорил, да и нужны ли были слова. Но точно нужен был горячий кофе, помощь в работе и обнять этого резко постаревшего мальчишку, крепко прижимая к себе. Жизнь в последние годы войны ощущалась как поездка в летящем «Хорьхе». Ты вроде бы понимаешь, что можешь выйти, коснуться зеленых ветвей за обочиной, но на самом деле тормоза уже отказали. В детстве Всеволод довольно часто сбегал в лес от суеты. И до сих пор, стоит ему закрыть глаза, те картины встают перед глазами, как живые. Высоко в соснах, кажется, всегда раздавалось мелодичное пение птиц. Тени изящным кружевом ложились на песчаную лесную дорогу. И даже когда настойчиво пригревало солнце, вечной спутницей леса оставалась прохладная влажность. Вспомнилась водная гладь, весело поблескивающая серебром. Волны там с плеском лизали руки, словно шкодливые щенки. В зеркальном озере отражались деревья с облаками, и создавалось ощущение другого мира, словно стоит шагнуть в воду, и ты окажешься там, где не нужны жертвы, где нет страха, жестокости, и возможно счастье. А умный лес вокруг, как впитывающий мох, всё понимал и принимал… Штирлиц вышел из трущоб и сел на разноцветную скамейку, которую недавно оставил. До встречи с агентом оставался час, и Макс принялся рассматривать публику в кафе напротив. Щёголи всё-таки пригласили ту девушку. От кино она отказалась, а от мороженого уже нет. Пломбир подтаивал на солнце, растекаясь млечным путём в вазочке. Рядом с ней хмурилась женщина с бесконечно уставшим лицом. Кажется, у нее было тело, но всё внимание занимало застывшее на лице страдание. А за соседним столиком, рядом со Всеволодом сидела пожилая супружеская пара. Женщина что-то щебетала о том, как Алекс сдал экзамены. «Наверное, это их внук», — мелькнуло в голове Штирлица. Параллельно дама размешивала чай в стакане супруга. Отто помнил эту сладкую волну от нерастворившегося сахара на дне. Она поднималась при наклоне, сверкая плавными золотыми отблесками. Почему-то в воспоминаниях Штирлица эта волна отдает горечью. «Такого никогда у нас уже не будет», — осело у него в голове. И не нужно ничего уточнять, и не нужно вообще ничего говорить. Люди вокруг праздновали год со дня Победы. «Нет. Окончания войны», — мысленно себя поправил Владимиров. Окончания жизни. В воздухе отчаянно витал запах горького шоколада.