Величайшая тайна

Поезд, пыхтя словно усталый железный зверь, выписывал дугу вдоль извилистой реки Алабама, чьи воды мерцали в лучах полуденного солнца. За окнами вагонов простирались бескрайние хлопковые поля: море пушистых белых коробочек, колышущихся под летним ветерком, среди которых мелькали сгорбленные фигуры сборщиков. Где-то вдалеке, поднимая облака пыли, паслось стадо коров у полуразрушенной фермы. Обгоревшие балки, торчащие во все стороны, представляли собой молчаливое напоминание о былой войне – шрам, который ещё не скоро затянется на теле окрестностей города. Впереди уже виднелись очертания Сельмы. Уильям Оллгуд устало потёр переносицу и закрыл книгу. Он никогда не относил философию к списку своих интересов, предпочитая точные науки эфемерным субстанциям. Однако, если его чему-то и научили события минувших лет, так это тому, что мир живёт не только по законам физики. И самый ясный ум будет блуждать в тумане неосязаемого… Поэтому как любой другой уважающий себя человек науки, он был обязан изучать даже самые нетривиальные теории мироздания и бытия. Только по этой причине. Определённо не для того, чтобы быть подготовленным к неизбежным спорам с одним ехидным демагогом, у которого предстояло погостить несколько дней. Со вздохом положив книгу на стол, инженер перевёл взгляд на задремавших под ритмичный стук колёс спутниц, сидящих напротив него. Солнечные блики, пробивавшиеся сквозь полупрозрачную занавеску на окне, танцевали на локонах его супруги, чьи пальцы всё ещё сжимали раскрытый томик Верна. Уильям с любовью разглядывал едва заметные морщинки у глаз, появившиеся с бессонными ночами материнства, рассыпанные по носу редкие веснушки, которые на время выхода в свет она иногда скрывала пудрой, чуть раскрытые в полуулыбке губы. С годами, по его скромному мнению, Джейн становилась только прекраснее, а чувства к ней были такими же сильными, как и в начале совместного пути. Одним своим присутствием она делала его мир цельным. Рядом, прильнув к матери и положив голову ей на колени, спала Беатрис. Тёмные волосы ниспадали на лицо, в котором гармоничным образом сошлись родительские черты: сквозь детскую припухлость уже угадывались строгие скулы отца, очертания его подбородка… Нос повторял изящные линии Джейн, чему мужчина втайне радовался. Одна из его сестёр унаследовала орлиный «оллгудовский нос», передающийся по мужской линии и ставший причиной для юношеских насмешек. Уильям не видел в нём чего-то дурного или отталкивающего, но всё же испытывал некое облегчение, что эту черту его дочь получила от матери. В своих маленьких ручках она сжимала любимую куклу. Эта игрушка уже полгода была ей верной подругой, отчего вид у бедняжки был немного потёртым, не говоря об отсутствии одного глаза. Все предложения родителей о покупке новой куклы безуспешно отклонялись. Сердце Уильяма тихо сжалось от нахлынувшей нежности. Впрочем, как и всегда, когда он думал о своей дочери. Всего пять лет, два месяца, девять дней и четыре с половиной часа назад – этим счётом он не делился даже с Джейн – она помещалась у него на ладонях. Теперь же, маленькая Беатрис с неуёмной энергией вовсю гналась за бабочками и бедным Бурбоном, карабкалась по деревьям, и, «как папа», сооружала рельсы из ножей и вилок на обеденном столе. А её ум, словно бесперебойный двигатель жадно поглощавший уголь любопытства, рождал бесконечные «почему» и «зачем». «Почему облака не падают?», «Откуда появились деревья?», «А правда, что Луна сделана из сыра?» – вопросы бросали вызов его эрудированности и находчивости, отчего Джейн с терпеливой улыбкой периодически напоминала ему, что не все явления требуют рационального объяснения для понимания ребёнка. Тревожные мысли в такие моменты настойчиво пробивались наружу. Когда-то давно Уильям сказал своей будущей жене, что для него главное – быть профессионалом в своей области, и эту цель инженер успел достичь ещё задолго до их знакомства. Он знал всё о своём роде деятельности, но… абсолютно ничего о том, как быть отцом. Не существовало ни научных трудов, ни проверенных временем теорий или формул. Знания магическим образом не появились в его голове с рождением дочери, как утверждало общество. Каждый день предстояло действовать вслепую. Это осознание беспокоило больше всего, ведь любая, самая крошечная ошибка могла отозваться эхом спустя многие годы. Оттого когда Оллгуд смотрел в широко раскрытые глаза своей дочери, так похожие на его собственные, но сдобренные озорным огоньком её матери, он ощущал не только отцовскую любовь – с тихим благоговением инженер наблюдал за тем, как перед ним раскрывалась величайшая тайна жизни. — Готовы признать поражение перед древними мыслителями, мистер Оллгуд? — из раздумий его вырвал сонный голос Джейн. — Поражение, миссис Оллгуд? — с наигранным возмущением переспросил Уильям. — Я искренне надеюсь, что данным вопросом вы не намекаете на то, что различные философские изыскания выше моих умственных способностей? Джейн улыбнулась, но ничего не ответила. Когда Уильям начал брать из их библиотеки труды древнегреческих философов, та благоразумно молчала, догадавшись об истинных мотивах такого внезапного интереса. Потянувшись, она попыталась не разбудить дочь, но Беатрис всё равно заворочалась, приоткрыв глаз. — Папа... — голос дочери, едва пробивающийся сквозь шум движущегося поезда, моментально обратил на себя внимание Оллгуда. — Мы уже приехали? — Нет, Беатрис, — Уильям подвинулся, когда девочка, не выпуская куклу из рук, подсела к нему. Он аккуратно поправил сбившиеся из-под прически дочери пряди и достал карманные часы, чтобы дать ей точный ответ. — Мы прибудем к станции через девятнадцать минут. Беатрис зевнула и устроилась у отца под боком. Любопытный взгляд упал на пухлую книгу с незнакомыми ей буквами на обложке. — Это про что? — спросила она, показывая пальчиком на книгу. — В этой книге изложены теории... то есть, мысли древних людей, размышления о том, как устроен окружающий нас мир. — Древних как бабушка? — Беатрис задумчиво нахмурила лоб, видимо пытаясь представить кого-то старше матери Оллгуда. Джейн попыталась замаскировать предательский смешок лёгким покашливанием в кулак. Прежде чем её сконфуженный муж смог ответить, она перевела разговор в другое русло. — Сегодня утром я забрала письмо от Джереми. Он пишет, что близняшки уже сгорают от нетерпения поиграть с Беа, — подмигнула она дочери, попутно доставая из сумочки письмо. — Куана будет неподалёку от города: у него появились дела к местным властям, но как освободится – присоединится к нам. С Маргарет я договаривалась сама, послезавтра она будет проезжать через Сельму и обещала заглянуть, если успеет. Даже с учётом вашего расписания, мистер Оллгуд, мы все успеем свидеться и не на один день! — А дядя Питер будет? Он же расскажет мне про бандитов? Только пускай про не очень страшных! — Не уверена… Но, кто знает, может у него и получится выкроить свободный день, как только услышит, что его любимица здесь, — заговорщически улыбнулась Джейн. Лицо Беатрис тут же озарилось и она радостно захлопала в ладоши. Маленькая Беа с рождения стала слабым местом маршала Ривза, который относился к ней как к родной. Это вызывало в Джейн одновременно и умиление, и лёгкую грусть. Когда суровый федеральный маршал катал её дочь на плечах, она вспоминала печальную судьбу родного сына Питера и надеялась, что общение с девочкой не бередит в нём старую боль, лишь приносит утешение и отраду. Тем временем мысли у Уильяма о предстоящей работе на мгновение вытеснили семейную идиллию. Получив заказ от «Алабама-энд-Теннесси-Ривер Рейлроуд» по разработке проекта нового направления, проходящего через Сельму, он сообщил об этом Джейн. Та сразу же бросилась писать чете Бейкеров, проживающих в окрестностях города, с предложением встретиться, на что получила ответное предложение погостить в их доме на время работ. Впоследствии, по такому случаю решив устроить небольшое воссоединение всей старой компании, были сразу же разосланы приглашения. Оллгуд чувствовал предвкушение от этого заказа: это должен был быть новый вызов, новая возможность в очередной раз оставить свой след… И всё же… мысль, о предстоящей встрече со своими друзьями согревала мужчину больше, чем о работе. Переписка – перепиской, но ничто не заменит теплоты живого общения, которое, как он убеждался с каждым годом, было важной и необходимой составляющей жизни. За окном пейзаж постепенно менялся. Поезд начинал сбавлять ход, его пыхтенье стало глубже и ритмичнее. Хлопковые поля уступили место редким рощицам, всё чаще стали мелькать сады и деревянные строения: некоторые покосившиеся, другие – отстроенные заново после войны, но всё ещё несущие на себе следы времени и невзгод. Наконец стали показываться первые аккуратные дома Сельмы в тени развесистых дубов и магнолий, всё чётче вырисовывались силуэты церковных шпилей и кирпичных зданий. Поезд издал громкий гудок, извещая о приближении к станции. — Почти приехали, — произнесла Джейн, передав мужу свою книгу. Движения были спокойны, но Уильям заметил воодушевлённый блеск в глазах – его жена, как и он, предвкушала встречу с друзьями, с которыми виделись в полном составе в последний раз… когда? Полгода назад? Больше? С грохотом и шипением, окончательно замедляя ход, вагоны подтягивались к платформе вокзала пока не остановились с глухим стуком. Снаружи замелькали фигуры встречающих, носильщиков, торговцев. Новые пассажиры начали постепенно скапливаться у дверей. Беатрис вскочила к окну и прижалась к нему носом. Через некоторое время она обрадованно воскликнула. — Вижу! Вижу дядю Питера! Папа, мама, смотрите, он здесь! Чуть поодаль, прислонившись к столбу и куря сигару, стояла невозмутимая, как скала, фигура: маршал Питер Ривз, облачённый в свой неизменный плащ, контрастирующий с знойной погодой и окружающими его людьми. Его суровое лицо смягчилось, едва заметив девочку у окна. Он снял шляпу и помахал ей широким, неторопливым жестом, на что та ответила с энтузиазмом. Двери вагонов распахнулись, выпуская на перрон поток пассажиров и разгоняя волну летнего зноя, смешанного с запахом угольной гари и пыли южного городка. Уильям сложил вещи в дорожную сумку и встал, тщательно поправляя сюртук. — Ну что же, миссис Оллгуд, мисс Оллгуд, — мягко улыбнулся он. Мужчина подхватил на руки Беатрис, затем взял саквояж и трость. — Пора выходить. Нас ждут.