Допрос

Погода на улице всё-таки ухудшилась. Да и как этого могло не случиться? — даже весной Санкт-Петербург не радовал жителей солнцем. Плевать было городу, что рабочие возвращались с фабрик в тоненьких курточках за неимением других и мерзли, болели и даже умирали. Да и чего, казалось бы, ожидать от этого российского оплота монархизма?  На складе, конечно, не было хоть чуть теплее. Парень, зарываясь в купленное на распродаже пальто, единственное что мог — слушать и лишь изредка вставлять слова в пламенную речь главы их отдела Боевой организации.  Наденька, в шерстяной шали, даже и не пытаясь кутаться — как сама она сказала однажды, огонь революции согревает её настолько сильно, что ей даже жарко — вещала, что сегодняшний акт создаст в обществе и прессе в частности глубокое волнение, которым можно будет воспользоваться для дальнейшего развития революционных мыслей среди крестьян и мещан.  Ване казалось, что она права. Да и как ей, скажите на милость, не быть правой, когда задевают за живое? Когда прямо и с восторгом говорят о том, о чём месяцы назад он даже задуматься боялся? Она прямо обвиняла буржуазную верхушку в произошедшем около двух месяцев назад — 9 января 1905 года.  Да и как тут не говорить — как писалось в газете «Впередъ» — «Странно, на первый взгляд, говорить о сражении… Это была бойня». И это правда — до сих пор перед глазами Злобина встают картины тех ужасных событий, те горы тел, когда прямо во время рабочей забастовки гвардия будто бы сошла с ума. Им говорили, что это мирное шествие, что крестьяне не хотят никому навредить — и поэтому навредили им. Били кнутами, стреляли прямо в ряды толпы в попытке разогнать.  И неужели ж они так много просили? Просили восьмичасовой рабочий день, просили уравнять женщинам плату за работу, просили хоть сколько-нибудь улучшить рабочие условия, чтобы не умирать от сквозняков и холода.  И теперь эта чёртова верхушка, эта зажравшаяся знать просто пользуется чужим горем. Покупает Путиловский завод гораздо дешевле, чем того стоило бы ожидать — и конечно, ведь с него эта манифестация и началась. Подписывает бумагу, а после устраивает званый вечер по этому поводу — у Вани закипала ненависть к каждому из них только от того, что они посмели всего через два месяца, когда матери и жены плачут до сих пор на могилах погибший детей и мужей, посмели устраивать пышное торжество, словно в очередной раз желая показать — нам на вас, чернь, наплевать.  И Злобин, может даже, набросился бы на кого-нибудь из них с ножом, но тогда ему подали руку помощи большевики — помогли с деньгами на похороны, утешили, не прося ничего взамен, а потом растолковали ему, что виновата-то и не гвардия — хотя и они тоже, как последователи монархии, но главным виновником был сам царь — именно он и отдал приказ стрелять. Тогда и сложился план — показать этой верхушке, на что способен простой русский рабочий.  Боевая организация приняла парня, имевшего знакомства в силу своей общительности и добродушности со многими лавочниками и другими хоть сколько-нибудь важными людьми в городе, вложила ему в руки абстрактную винтовку и указала, в кого стрелять. Химика нашли почти сразу, Ване оставалось купить только ингредиенты — и нитроглицерин в их числе. Тут-то и пригодились знакомства — нашёл одного фармацевта, да тот ему и помог «по-черному». Может понимал даже, что такое количество нитроглицерина сердцу никак не поможет, а скорее пойдёт на создание оружия, но продал всё равно.  И сейчас, когда бомба почти собрана, а Надя завершает, наконец, свою речь словами о том, что большевистский дух не сломить и бороться они будут прямо до смерти, встаёт главный вопрос — кто бомбу пронесет. И, вот незадача, никого лучше, чем Ваня, не находят. Надю знают в лицо, её разыскивают по подозрению в покушении, ей останется только из тени командовать, объясняя, что нужно будет, не выделяясь, проникнуть на бал под видом гостя, подложив бомбу под стол в середине зала, а после покинуть помещение через черный ход на кухне. На улице его будет ждать длинное пальто, которым он должен скрыть парадную одежду и поскорее поспешить домой.  Парень был согласен. Он постарался побриться, чтобы выглядеть хоть сколько-нибудь похожим на богатого мальчика, с детства не знающего нужды, скрыл руки в перчатках, чтобы не было видно огрубевшей от холода кожи, чувствовал себя так чисто и стерильно, как, наверно, не во всех больницах бывает. Он уже в жакете, рубашке и пиджаке поверх, эполеты украшают плечи его — он выдыхает и берет сумку с бомбой.  Он видит в этом способ отомстить. За ту боль, что народу нанесло правительство в то воскресенье и за ту боль, которую оно нанесло Ване лично.  *** — Евгений Афанасьевич, ваш экипаж прибудет через десять минут. — лакей откланивается и быстро уходит за дверь.  Мужчина тяжело вздыхает, глядит в зеркало — он при параде. Отпаренная прачкой рубашка и выглаженный сюртук, пуговицы блестят, эполеты медленно шевелятся, следуя движениям мужчины. Волосы уложены: лицо гладко выбрито — он знал, что все взгляды на званом вечере будут прикованы к нему. Взрослый, состоятельный князь с собственным имением прямо в Санкт-Петербурге, а главное — совсем холостой, не мог ни привлекать чужих взглядов.  Матушки шушукались с мужьями в полтона — громче было бы mauvais ton — что стоит познакомить своих хорошеньких дочерей с мужчиной, а там уж как-нибудь и свадебку схлопотать. Завидный жених, красивый, богатый, не пьёт и не играет — такие слухи ходили про мужчину в некоторых клубах и кружках состоятельных женщин, называвшихся рукодельными или книжными, но оказывающимися на деле простым способом обменяться сплетнями, ходившими среди верхнего света той поры.  Евгений не видел уже, прямо говоря, смысла жениться. После смерти первой и единственной, происходившей из графской фамилии, жены, он мог лишь изредка заглядываться на молоденьких, бывает резких и бесстрашных молодых девушек, но всё-таки предпочитал женитьбе простую жизнь в одиночестве, в окружении слуг и философских работ иностранцев.  Выезжал так, раз в неделю, на светские рауты, посмотреть, что творится в высшем свете, да того ему и хватало. Так и сейчас, какой-то старый армейский друг вдруг пишет ему самолично приглашеньице самого занятного характера: что ждёт князя у себя в гостях ужасно и если тот не придёт, то окажет непомерную обиду всей его семье и другом перестанет быть главе семейства. И ведь повод не абы какой — покупка завода, как-никак.  Обдумать это со всех сторон Боков успел ещё в день, как письмецо это получил. И конечно, это приобретение определённо можно было назвать выгодным: после забастовки рабочих, начавшейся конкретно с известного нам завода, цена его стала меньше и составляла лишь сорок процентов от возможной. Да и эта сумма, как могло показаться, была большевата — ведь сами посудите, сколько людей с этого завода уволились или вовсе умерли? Да и как знать: вдруг что-то опять не устроит его рабочих, и взбредет им в голову снова бунтовать?  Как многие русские аристократы, по долгу службы работавшие в день не более пяти часов, Боков любил подумать над чем-нибудь: будто то какие-нибудь философские вопросы, медицинские или остросоциальные. Последние, так же по долгу службы — служил же он в полицейском департаменте и дослужился там, полагает думать, до второго ранга из возможных четырнадцати по «табели…»— интересовали его больше всего. Он всё зачитывался сочинениями классиков и психологов всяких, пытаясь понять, отчего же совершается в человеческом мозгу такой щелчок, после которого появляется желание убивать других. Однако стоит спускаться, наконец, время подошло. И мужчина оказывается рядом с каретой, извозчик любезно придерживает дверь — и вскоре они трогаются.  *** — Прибыло его Высокопревосходительство, князь Евгений Афанасьевич Боков! — объявляет мажордом, как только мужчина наконец заходит в праздничную залу.  Все взгляды сейчас на нём — женщины, мужчины, совсем молодые девушки и только поступившие на службу юноши. Видят, хотят, желают: и Боков смиренно делает вдох, улыбается приветливо и отвечает на задаваемые ему вопросы.  Вечер, кажется, проходит ужасно долго — все так и норовят поболтать, рассказать о своей жизни, представить знакомых, и пока мимо ушей пролетая очередная речь о том, какая их доченька молодец и изучает французский, Евгений окидывает залу в поисках чего-то интересного. И, несомненно, замечает наметанным на выделяющихся из толпы личностей ( уж такая у него была профессия ) парня, стоящего рядом со столом.  Вроде выглядит совсем нормально и даже заурядно по меркам этого места, но какая-то непонятная черта заставляет извиниться перед говорящими с ним и пробираться через гостей к столу с шампанским. Парень это, кажется, тоже замечает и чуть испуганно глядит. Боков даже не понимает, в чём причина этого испуга — неужели его положение так сильно пугает молодого парня? Евгений берёт бокал и с улыбкой замечает, что парень делает тоже самое — но касается бокала только губами, не отпив ни капли алкоголя.  — Вы, позволю себе заметить, впервые на подобном мероприятии? — он глядит в сторону юноши, всё так же держащего в руке бокал и выглядевшего уж чересчур напряженно.  — А… — он оборачивается и взгляд его теперь устремлен в сторону Бокова. Князь видит что-то прелестное в страхе, принимая его за благоговение. Да и как не увидеть этой красоты чужих голубых глаз, смотрящих выжидающее и нерешительно? — Вы правы, я впервые в таком месте. А вы тот самый князь, которого объявили в начале вечера? Вижу, вас здесь уважают. Если не сказать боятся.  Боков усмехается — парень отчего-то посмелел, хотя ещё несколько мгновений назад выглядел напуганным. А сейчас вот как заговорил — «уважают, боятся». Что же повлекло в молодом человеке такие резкие изменения? Словно только что появился перед Боковым другой, ставший на место волнующегося и испуганного юноши — кто-то решительный и саркастичный.  — А вы, хотите сказать, не боялись? — отчего-то совсем невежливо и даже грубо отвечает мужчина, но нет в словах злости. Только глупая усмешка над оппонентом.  — Я, может, и боялся, только другого. — парень как-то снисходительно осматривает присутствующих, лишь больше заставляя князя разгорячиться в собственных идеях. — А они единственно, чего боятся, так это вашего чина и статуса. А не будь всего этого, так они бы на вас даже не посмотрели.  — Ох, так вы нигилист? — всё так же с легкой улыбкой и незаметной иронией говорит собеседник, отпивая шампанского.  — А вы? Из людей той категории, кто смеется над оппонентом исключительно из-за его вида?— и снова он смотрит голубыми глазами на Бокова, но нет там и капли бывшего страха. Только концентрированная злоба под маской равнодушия и даже снисходительности.  Он чуть шире открывает глаза, силясь будто что-то рассмотреть в госте, но после хмыкает, что кажется полным отсутствием интереса по отношению к собеседнику и, ставя бокал обратно на стол, отходит.  — Уже уходите? — как-то даже огорчило это князя. Парень этот был словно глоток свежего воздуха среди всей духоты платьев. Огрызался открыто, но не вульгарно, говорил правду и не стерпел какой-то своей обиды ради того, чтобы с Боковым подольше поговорить. Ведь действительно, было в нём что-то такое, чего и не описать толком, но то, что могло заставить хотеть. Хотеть подольше побыть рядом, поговорить, услышать. — Как вас зовут только?  — Иван. — он холодно это бросает, находясь уже шагах в пяти, а после и быстро скрывается среди пышных платьев и чужих сюртуков, оставив с чувством какого-то замешательства спокойного до этого князя.  Весь остальной вечер он проводит будто в забытьи. Пропускает мимо ушей диалоги за столом, слова подходящих разносчиков закусок и даже хозяина вечера. Занята его голова теперь не столько всей этой ситуацией с покупкой завода, сколько, собственно, этим странным парнем.  И торопится Боков, несомненно, домой, под предлогом плохого самочувствия, и только отъезжает от чужого поместья, как слышит громкий взрыв. Его снова выбивает из колеи обычной жизни этот вечер, когда он чуть ли не выпрыгивает из кареты и видит, наконец, дом друга в огне. Как приезжают пожарные, как выносят раненых и погибших в пожаре он уже не понимает, только замечает он теперь, что в воздухе витает такой же запах, какой бывает при использовании бомбы.  *** Возможного подрывника сдаёт кухарка: рассказывает, что видела странного парня, со спешкой уходящего, и, вот удача, узнала его. Указывает, где проживает его семья, называет фамилию и поисковой отряд во главе с Боковым  направляется в названный женщиной дом.  И конечно, назревает вопрос — а что же там делает наш князь, привыкший работать пять часов в день от силы? Прознавший о произошедшем на званом вечере министр Министерства внутренних дел Российской Империи скорейшим образом эту информацию передал на расследование особому отделу, занимающемуся именно, что расследованиями, в которых может быть замешаны революционные движения и кружки. А глава полицейского департамента, как только узнал, что Боков самолично присутствовал на месте взрыва, так скорейшим образом его из первого отдела, отдающего приказы, распоряжения и следящего за делами департамента, взял да и перевёл в особый. До полного разъяснения обстоятельств так сказать.  Мужчина до сих пор перед собственными глазами видел ту ужасную картину — жутчайшего вида взрыв, обгорелые тела и запах. Этот запах, наверно, будет сопровождать его в самых страшных кошмарах и самые мерзкие убийства теперь будут казаться не такими страшными, как произошедшее на вечере. Это нельзя было даже назвать, наверно, убийством — это был террористический акт, деяние против человечности и жизни как таковой.  И Боков решил, что во что бы то ни стало он узнает, кто это сделал. По чьей вине около тридцати человек пострадали — кто-то отделался тем, что чуть подпалил платья и волосы, а кто-то молил о пощаде в лучших больницах города, а пощада в их случае — это смерть. Когда тело полностью сгорело, когда ноги пришлось ампутировать, когда руки больше не шевелятся из-за одного идиота, возомнившего себя богом и решившего творить свою справедливость.  Когда отряд из трёх военных во главе с Боковым приходит к указанному кухаркой дому, крупного вида женщина открывает дверь и, оглядывая стоящих на пороге неожиданных гостей, она даже ничего и спросить не успевает, как Боков тут же предъявляет ей удостоверение своё — и женщина тут же робеет при его виде.  — Здравствуйте, тут проживает Иван Злобин?  — Да… — до неё, кажется, доходит как-то медленно, но военных она всё-таки пускает внутрь избы. — А шось стряслось? Натворил чего?  — Его разыскивают по подозрению в подрыве дома генерала Н., произошедшем днём ранее, возможно связанным с революционными движениями. Вам что-нибудь об этом известно?  Женщина охает, хватается за сердце и медленно оседает на полу. Один из гвардейцев, особенно молодой, подбегает к ней и скорейшим образом старается усадить её на скамейку около печи. Присутствующие в доме теперь выжидающе смотрят на неё и ждут оправдания такой реакции — ведь неспроста она в обморок кидается от одного только упоминания этих фактов.  — Ох, боже ты мой. — она закрывает лицо руками, явно готовая плакать. — Ещё одного эта поганая революция забрала, ещё одного. Господи, на что же мне горе-то такое? Боков не знает, как на это отреагировать, но скорейшим образом старается расспросить женщину и от неё, чуть всхлипывающей, узнаёт наконец — будто был у неё сын старший, Антоном звали, и вот он на Путиловском заводе работал, чтобы Ване учёбу оплачивать (а Ванька-то у них умный и работал гувернером в какой-то семье), а потом ввязался в это «Собрание»после того, как рабочих уволили, пошёл их права отстаивать и умер.  Попросив у матери наконец разрешение на обыск комнаты сына, они нашли там агитационную большевистскую литературу, пустые склянки из-под нитроглицерина. Большего не требовалось — теперь почти уверен был князь, что на самом деле в том взрыве виноват именно живущий тут парень. Но где же он?  — Мария Алексевна, ваш Ванька в кабаке загулял. — в дом чуть ли не залетает другой, знакомый, видимо, с женщиной парень. И отряд направляется туда, пока Боков решается доставить улики в отдел, ловя карету.  ***  В подвале дома на Фонтанке, как и следовало ожидать от города, построенного на болоте, холодно и сыро. Парень, всё так же одетый в выданную боевой организацией ранее одежду, сидит, скованный по рукам. До странного даже расслабленный, парень то ли не понимает, где находится, то ли считает, будто сможет себя оправдать.  Ну, с этой эйфорией было ничего не поделать — он, как узнали арестовавшие его в кабаке солдаты, выпил столько алкоголя, что удивительно, как он на ногах ещё стоит. Люди там, внутри заведения, несомненно подумали, что какой-то богатей (вывод такого толка можно было сделать по внешнему виду одежды) вдруг пришёл в третьесортный кабак с дешевым коньяком и решил загулять, а когда его арестовывали, тем пьяницам, наверно, и в голову не пришло, что арестовывают его отнюдь не за непотребное поведение. И ему-то, по-хорошему, надо сейчас лечь и отоспаться как следует, потому что от него в таком состоянии ни то, что мало добиться можно, а не добьешься, скорее всего, ничего. Но Евгений Афанасьевич сказал доставить — значит надо исполнять. Кто-кто, а князь, бывший ранее простым сотрудником розыска — по собственному желанию или в виде наказания неизвестно — точно сможет вытащить нужную информацию из парня.  У неудачного революционера наконец появляется время подумать обо всём произошедшем — ни в громе и криках внутри кабака, а в полном спокойствии и тишине — в одиночестве. Но не то, чтобы оно длится долго, ведь прерывается, наконец, скрипом старых петель открывающейся двери.  И двое, наконец, глядят друг на друга — парень расслаблен и откидывается на стуле, ожидая наконец обвинения слов, а мужчина желает поскорее с этим закончить и отправить на казнь виновных. И только когда слышат знакомый голос в полутемноте этого подвала, то понимает, что что-то явно не так:  — Ох, князь, давно не виделись. Не ожидал. — шальная пара глаз смотрит из темноты, и Евгений видит наконец перед собой знакомое лицо. В голове начинает складываться картинка.  — Так это были вы… — то ли специально, то ли случайно он цитирует классика, давая оппоненту ещё больше повода для какого-то странного веселья.  — Что-то я не припомню, чтобы случайно вышел за вас замуж в метель. Или понравился? — парень пододвигается ближе на стуле, а в Бокове медленно начинает закипать ужасная злоба. Его, конечно, предупредили, что парень был пьян, но князя это даже как-то успокоило — легче будет вытащить информацию из пьяного, возможность проговориться у парня выше гораздо. А сейчас он, будто пытаясь насмехаться, всё шутил и поддевал. Словно и не он вовсе стал виновником взрыва, словно не он лишил нормальной жизни или жизни вообще множество людей.  — Хватит паясничать, Иван. Вы обвиняетесь в совершении террористического акта, произошедшем во время званого ужина. Вы можете что-то сказать в своё оправдание?  На лице парня снова отображается какое-то странное удовлетворение, будто бы говорящее «Какой же вы идиот-с, Евгений Афанасьевич.» Как будто сейчас захочет этот молодой дурак вдруг рассмеяться в лицо князя и как ребенку начать что-то объяснять. Но князя от одной его улыбки словно дрожь пробирает, напряжение в теле нарастает с каждой секундой и мужчина только сильнее сжимает кулаки, сдерживаясь ещё от того, чтобы врезать этому самодовольному (а уж он-то доволен был) кретину.  — Настоящий террор, — руки его всё ещё скованы, но лицом он двигает чуть ближе к князю напротив, желая быть услышанным. — это то, что вы называете монархией.  — Действительно? — чуть поднимая брови спрашивает Боков. — Да будет вам известно, что власть была ниспослана царю свыше. А ведь ты, Иван, крещеный.  — Если это и правда так — то ваш бог мертв. — тут же выпаливает Ваня, смотря в карие глаза напротив. — А то, что я крещеный, не есть более, чем матушки моей заблуждение, которое ей можно простить. Бог есть лишь выдумка, созданная для того только, чтобы…  — Хватит. — чётко отрезает князь, перебивая начавшего излагать собственную идеологию Ивана, чем заставил того невольно скривиться и давая мужчине небольшой, но всё-таки повод для торжества, ведь гость наконец показал хоть что-то кроме напускной гордости. — Ваша агитация тут ни к чему, особенно при том, что она не интересна мне совершенно.  В вашем доме при обыске был найден нитроглицерин, а также агитационные листовки и другая марксистская макулатура. Вы были замечены убегающим от поместья, и это не говоря о том, что вас там видел я. У вас есть что сказать в своё оправдание? И, конечно, мужчина ждал оправданий. Он стольких революционеров видел в начале своей карьеры, стольких молодых мужчин и женщин Боков расколол в молодости, что даже смешно становилось — они отчего-то считали, что в их бедности и несчастьях (всех, вплоть даже до любовных проблем) виновата монархия и царь лично. И как только до них, наконец, доходило, что виноваты-то они сами — было уже поздно. Они совершали покушения, им в голову вкладывалась мысль о том, что стоит лишь сменить власть, как всё сразу замечательно станет. И видел князь, тогда ещё мальчишка лет двадцати, как эта мысль уходит, когда им наконец предъявляют обвинения в покушении и убийстве.  Вот этого сейчас ждал Боков — что парень, хоть и пьян был до сумасшествия в глазах (хотя, право, заметил он эту искорку в голубых омутах ещё в день званого вечера), но поймёт, что совершил. Что начнёт, наконец, раскаиваться в содеянном и всё дело это закончится не казнью, а каторгой простой. Но вот чёрт — бесёнок напротив только ухмыляется сильнее и, откидываясь на стуле, произносит:  — Да, это всё сделал я. Но я ни о чём не жалею — я отомстил и теперь готов хоть на каторгу, хоть в петлю идти. *** — И нет, Ванька, ты представляешь, их уволили ни за что, так ещё и потешались попутно! Ну что за мерзавцы?! — говорит Антон громко и резко, размахивая руками и глядит на брата. Мама отошла на кухню, за хлебом, и не слышит слава богу этих речей брата, иначе уже за сердце бы схватилась.  Но её тут, слава богу, нет, и единственное, что может Ваня сейчас — так это слушать, как брат с такой злостью и обидой в голосе рассказывает о том, что мастер глумился над мастерами и их членством в организации, а одному из увольняемых так вообще сказал: «Идите в своё «Собрание», оно вас поддержит и прокормит».  И по нему видно — как он горит идеей, как готов на всё ради неё — но замолкает, стоит только маме войти. Чтобы её не волновать.  ***  — И он пошел на митинг в то воскресенье, где гвардия, отправленная лично царём, застрелила его. — смотрит Иван прямо в лицо князя, прямо в карие глаза, чтобы увидеть там хоть что-нибудь. Хоть какую-то жалость, раскаяние может, но есть там только омут бесконечной мглы. — И знаете, теперь, когда я отомстил вашей блядской монархии, за брата наконец отомстил, я не боюсь ничего.  И в Бокове закипает такая, сука, злость, какой он, кажется, и не чувствовал никогда раньше. Его ужасно, ужасно почему-то раздражал этот парень. Через него прошло столько одинаковых, столько глупых людей, совсем взрослых и ещё почти детей — и все эти не стоили, наверно, даже той сотой доли эмоций, которые вдруг возбудил сейчас этот парень: своими словами, своей речью и идеями.  — Отомстил!? — и князь подрывается со стула, желая выразить всё это сейчас. — Да ты, идиот, хоть знаешь, сколько человек погибло просто из-за того, что ты возомнил себя судьёй, а? Сколько умерло и пострадало от осколков твоей бомбы, их тела изрезаны — дети, женщины, подростки! Что они сделали тебе, скажи на милость? В чём они виноваты, что должны были умереть?  Он стоит, вдыхает воздух и понимает наконец, почему так вдруг так злится — ведь этот парень ему нравился. Он был как глоток свежего воздуха, как цвет среди черно-белого мира. Только цвет этот был красным, и уж кто знает — кровь то или пролетариат. А парень-то в ответ подрывается и смотрит на Бокова тем шальным, горящим, бесовским взглядом на мужчину и понимает князь, что это не то, что бы цвет среди монохрома, а целая палитра, заливавшая всё вокруг яркостью собственных оттенков.  — И я бы сделал это ещё раз! Вы все, все вы пируете на наших костях, вы зажравшиеся буржуи! Пока мы дохнем, единственное, что вы делаете — это празднуйте и живете себе припеваючи, и не мне вам это всё объяснять! И князь преодолевает расстояние в три шага, почти что мгновенно оказываясь у арестанта за спиной и припечатывает его лицом к холодному металлическому столу, держит за шею рукой, а второй рукой опирается на тело под ним где-то в районе крестца.  — Какого хуя ты несешь, убийца? — шепчет почти на ухо и выглядит вся эта сцена двусмысленно настолько, что, может быть, зайди сюда кто-то из солдат, то приняли бы это… за то, чем это не является. Но никто не зайдёт и Бокову это было на руку.  — Ну что же вы, князь, совсем не сдерживаетесь, так ведь… ах! — он не может фразу закончить, чувствуя, как сильнее Евгений прижимает его тело к столу, как органы скручивает внизу живота, какой неудобной кажется эта одежда. Он чувствует, что не выдерживает, дыхание его учащается и ему, наверно, кажется, как пальцы чужие от копчика ползут ниже, под одежду.  Они выправляют рубашку из штанов, так быстро, резко, но неумело — да и неудивительно, вторая рука всё так же фиксирует Злобина в лежачем положении, железными тисками обхватывая чужую шею. Ведь какая — думает Иван — интересная аллюзия на монархию, будто она постоянно душит любые попытки сделать стране лучше. Но он забывает об этом, выкидывает все эти мысли из головы, когда с него эти штаны вместе с бельём спускают, оставляя в полном непонимании происходящего. Он не может даже посмотреть, что там, снизу, происходит — его держат и зрачки могут только бешено метаться, ища, за что зацепиться в этой пустой комнатушке. Он был пьян — и кажется не против, не пытался кричать, ждал только терпеливо. Прогнулся. Сдался.  А мужчина сверху что-то шепчет ему на ухо, где-то между ругательствами и прочими подобными он слышит смутное «Всё хорошо?». И Ване кажется, что это какая-то слуховая галлюцинация, а даже если и нет, то отвечать на такое стало бы его личным позором. Он только старается подначить мужчину:  — Что же вы, князь, творите с порядочным революциа-а-ах! — где-то на грани боли и опьянения он чувствует, как член трётся больно о метал стола, чувствует, как чужие мягкие, но такие больше пальцы проникают внутрь его тела один за другим, смазанные лишь слюной.  Ему больно, он кричит, но никто даже и не попытался бы сейчас князя остановить. Всё в империи было так — у кого чин больше, тот и прав. Даже зная, что тут, в застенках происходит, Злобин был уверен, стража бы не попыталась князя остановить. Проигнорировали, пропустили бы крики и мольбы о помощи мимо ушей, потому что князь. Потому что может уволить и за это Иван эту страну ненавидел.  Он не знает, что творится сейчас у Бокова в голове, но чувствует, чем это всё закончится. И борются в нём две личности — ведь прямо сейчас он может мужчину пнуть как следует, потом ещё и ещё и, как подобает любому порядочному революционеру, высказать всё этой монархистской мрази. Но сейчас алкоголь, азарт и адреналин после вчерашнего — все они играли с ним шутку, злую настолько, что боль сзади становилась приятной и невыносимо время тянулось в ожидании большего.  Пальцы чужие как будто изучали парня изнутри, Ване казалось, что скоро они заполнят его полностью,  когда они быстро и неаккуратно расходились и сходились, когда тёрлись обо что-то внутри так приятно, что стонать хотелось. Но он не делал этого — больше всего, надо сказать, из вредности и нежелания показывать, что ему хоть сколько-нибудь приятно это всё, чем от отсутствия возбуждения. Он стискивал десны посильнее, понимая, что такого, как когда князь сзади попадает по желанной точке, он не испытывал никогда.  Ване от себя противно до одури, когда понимает, что пальцев чужих уже не хватает. И чувствует, как что-то внутри трепещет, когда слышит звон чужого ремня сзади. Дышит тяжело, так, что к горлу будто тошнота подступает, что внизу живота всё закручивается в тугой узел, что чувствует собственный стояк и не может с этим ничего сделать — потому что руки в наручниках.  Боков не знает, что творит, шо с ним такого произошло, что единственное, на что способен сейчас — хотеть отодрать этого идиота так, чтобы мысли все вылетели из его дрянной головы, чтобы выбить всю дурь из хрупкого тела, сейчас под ним так вульгарно лежащего. Он расстегивает собственный ремень, надрачивает в пару движений собственный член, измазанный в смазке, и понимает, что такого никогда и нигде не испытывал. Что парень действительно как глоток свежего воздуха, возможность вырваться из тисков общества и взглянуть в глаза собственным желаниям.  Член входит медленно, а парень снизу кричит уже так громко, что Бокову приходится тиски на шее усилить — и Злобин будто понимает, умолкая на несколько секунд, а после продолжая чуть тише. Это заводит ещё больше — этот резкий, непокорный, стоящий на своём парень сейчас лежит под Боковым, слушает Бокова и принимает Бокова в себя. Как будто он ебёт всю революцию в лице одного парня.  Медленные фрикции сменяются быстрыми, Ваня чувствует в себе большой член, пока свой уже болезненными ощущениями отдаётся. На глазах проступают слезы, но революционер не просит сейчас остановиться или что-то в этом роде — не позволит ему сейчас гордость, порушенная почти полностью одним только его положением. Он чувствует ужасное жжение, контрастирующие с возбуждением, и все эти чувства так причудливо сплетаются, что немного ещё и совсем он сойдёт с ума.  Глаза прикрыты, ему не хватает воздуха, он не может надышаться, а толчки сзади становятся всё более быстрыми и сильными, даже попадая по пояснице — и это всё ещё так хорошо, что никогда бы он не отказался этого. Он чувствует, наконец, что мужчина убирает руку с шеи его — и Ваню это отчего-то расстраивает и в чувство приводит.  Но потом, когда горячая рука ложится на не менее разгоряченный член парня, перед глазами всё будто становится цветным, какие-то странные узоры, он не совсем соображает, что с ним и где он, когда быстрые движения вперед-назад чувствует снизу, и кончает наконец. Может и постыдился бы, что так быстро, но сейчас в голову только и лезут мысли о Нём.  Боков наконец, проезжаясь всей длинной по простате чужой, кончает на спину парня. Белые капли теперь видны на такой светлой коже, что хочется повторять это снова и снова, пока революционер с ума не сойдёт настолько, чтобы кричать чужое имя и только. Чтобы прогнулся под Бокова настолько, что отказался бы от всех революционных идей до единой.  А парень даже и сказать ничего не может, словно в трансе находясь, он лежит на металле, ставшем уже теплым, и пытается отдышаться.