Ты же будешь рядом?

Келли Я решил Мне надо идти Если хочешь, можешь со мной

Понял

Подожди меня на нашем месте

Всего два сообщения и у Дань Хэна обрывается сердце, потому что слова перочинным ножичком перерезают аорту, легочный ствол и верхнюю полую вену разом. Но он все равно отвечает холодно и буднично, будто только что не случилось что-то очень очень важное, будто он давно был к этому готов, что частично правда, но все равно крайне неожиданно. Парень надеялся, что такого не случится и то, про что говорил Келус, все равно будет в числе спойлеров меткой «счастливый конец». Произносить злополучное слово совсем не хочется, даже в мыслях, даже синонимом, потому что страшно, потому что (Дань Хэн повторяет самому себе) он не был готов. И все бы отдал за то, чтобы отмотать время вспять и сделать ну хоть что-нибудь, чтобы поступить по-другому, исправить ошибки, где-то соврать во благо, а где-то сказать правду.

Но ты никогда не сможешь залатать тех дыр, что по неосторожности сделал в чужих душах, Дань Хэн.

Ты не смог ему помочь, Дань Хэн.

Ты так и не стал лучше, Дань Хэн.

Ты вечный узник своего чувства вины, Дань Хэн.

В животе скручивается новорожденная черная дыра, взгляд выплавляет в телефоне дыры, на пальцы капает жидкий текст, обжигая кожу, как тогда, клеевым пистолетом в первый раз. Он заставляет себя выключить экран и иллюзия пропадает. Пистолет в ящике, в недосягаемости, замотан в провод, потому что Келус сказал больше не трогать. Не пытаться склеить то, что ремонту не поддается. А глаза ещё виснут на черном защитном стекле, без трещин, почти идеальном, отражающем то, как хозяин заботится об устройсте, либо же просто редко его берет в руки. Оторвать взгляд сложно, просто пошевелиться сложно.

Просто позволишь этому случиться, Дань Хэн?

Ты жалок, Дань Хэн.

Дань Хэн знает: если Келус что-то решил, его будет нечеловечески сложно переубедить, поэтому обычно тот просто сдавался, чтобы не тратить лишние силы на попытки вразумить друга, а потом до него внезапно и очень неожиданно одним обыкновенным днем дошло: они с Келусом просто разные. В мышлении, привычках, воспитании, во всем. Это не плохо, но учитывая, как они друг к другу прикипели, становилось понятно, почему порой так больно отвечать «Конечно» и чувствовать, как нечто змеиное и склизкое внутри задыхается в чулане, куда его бросили от греха подальше. А, точно. Это же мнение. Дань Хэн имел его по некоторым вопросам, но все еще старательно прятал, наученный прошлым опытом. Келус говорил: они не ссорятся, говорил: они просто обсуждают, высказывают разные точки зрения, но в картине мира Дань Хэна любое расхождение – конфликт, и если Келус не будет сглаживать углы, то делать это придется ему. Однако, с возрастом и этот юношеский максимализм постепенно сошел на нет, как отлив в заливе Фанди, оставляя после себя только песок, привычки, наполовину в него вошедшие и то, что валялось на дне. Так и повелось, что мнение у Дань Хэна всегда крайнее, он готов его менять. Хорошо это или плохо, всегда зависит от ситуации. Всё всегда плавающее. Минуты на часах не вернут стрелки в прежнее положение, уже пора собираться, идти наружу, даже если не хочется, даже если волнение, тревога и чертов страх виснут на шее, ногах, руках, обращая мышцы в камень, ох, еще этот телефон, как же Дань Хэн хотел бы научиться останавливать время. Келли Я вышел Так быстро? Сколько он тут сидит, пытаясь совладать с телом? Пытаясь забыть, куда они вообще идут, мозг старается двигать дрожащими пальцами как можно проворней, выключая компьютер в спешке, натягивая водолазку и выцветшие от количества стирок черные джинсы. Глаза беспокойно ищут в осеннем пейзаже за окнами хотя бы что-то, за что можно будет зацепиться, чтобы отвлечься и не падать в пучину пяти стадий принятия. Потому что еще успеет, а сейчас нужно успеть то, что ждать не может, потому что Дань Хэн будет жалеть, если не будет рядом. Однако, зрачки совершенно случайно застывают на небольшой, такой неважной детали, которую никто обычно не замечает, но которая еще долго будет долбить в сердце подобие вырезанной надписи на древесной коре. Кто-то напишет «хуй», а кто-то философскую цитатку, но Келус небольшой бумажкой, подаренной когда-то год или полтора года назад, клеймом выжег на мышце «К+Д=♡» и хихикнул, когда лицо напротив улыбнулось. Давно это было, кто же знал, что все станет так.. сложно. – Пап, я гулять! – Дань Хэн не уверен, что тот услышал, сидя в своем кабинете за работой, но все равно выбегает, не удосужившись проверить. Времени слишком мало, его никогда не хватает, а у них обоих есть средства связи. Если что, ему позвонят. Лестничная площадка встречает открытым окном и шуршащей на ветру листвой, активно раскрашивающей собой землю в желтый цвет. Серые глаза пялятся на пейзаж с секунду, пока захлопывается дверь и молния жужжит на зипке, запирая уязвленное нутро под слоями ткани, а потом лифт, доверху залитый мучительным ожиданием, но не тем, когда хочешь приблизить момент любыми способами, а тем, которое похоже на финишную прямую перед экзаменами. Следующий будет на прочность. Дань Хэну нехорошо, у него в животе дыра размером с алмазный карьер, там в глубине пожирают остатки плоти опарыши, хочется занять чем-то руки, ладони отчего-то мокрые, но лицо его все равно похоже на кирпич в своей невозмутимости, ведь выражение на нем всегда неизменно скучающее, усталое и выражает оно что-либо лишь по привычке. Посмеются в компании – Дань Хэн механически улыбнется, для виду, спросят что-либо – он будет казаться включенным в разговор, но с Келусом было не так, и это в какой-то мере спасало, а затем и похоронило их обоих. Они устали улыбаться, через силу быть опорой друг для друга. Дань Хэн разучился говорить, теперь, выслушивая что-либо, он только молчал, когда раньше в их диалогах было больше жизни, что ли. Сейчас эта жизнь, как время, как вода, утекала под подошву, её шагами вколачивали в землю, втаптывали туда вместе с травой. Облака пенились и наползали друг на друга, а снизу были темные и ровные, будто бы их положили на огромный стеклянный столик, под которым находился целый город. Как гиганские блинчики. Тропинка, ступеньки, асфальт. Волнение растет, волны в агонии бьются о берег. Знакомая лавочка. Их лавочка. Одна из многих в этом парке, на ней Келус пялится в телефон, как обычно, но Дань Хэн знает, даже чувствует, что как обычно уже никогда не будет. Шрамы жгутся с новой болью, будто побелевшую смятую кожицу сорвали разом отовсюду. Он садится рядом, ждет, пока заметят это тихое движение. Дважды бывало такое, что Келус уходил, так и не заметив худощавую фигуру, а затем извинялся, говорил предупреждать, дергать. Тот так и поступил, ткань рукава натянулась, а в ответ только грубое: – Щас. Я заметил. Складывает в сумку телефон, звеня брелками. Дань Хэн игнорирует зубочистку в сердце. Тон чужого голоса ничего не значит, он знает Келуса, тот всегда говорил, что не контролирует это, что обращается без злого умысла, особенно когда в жизни происходят критические ситуации, особенно, когда такие. Сидят. Они сидят пару секунд, думают про себя всё, что не успели додумать, а затем молча тащатся к метро, благо оно недалеко, здесь пара улиц и пешеходных переходов. Дыра в груди скоро поглотит весь этот город, но Дань Хэну пока удается держать её в узде. Внутри пусто, но есть не хочется и руки у Келуса такие холодные, что думать ни о чем другом не получается. Что у него в голове? Выглядит так решительно, что говорить с ним страшно. Очевидно, что-то случилось, очевидно, что что-то плохое. Очевидно и то, что он ничего Дань Хэну не расскажет и у этого может быть такое множество причин, что загадывать наперед нет смысла. Они молча идут и мимо проплывают отвратительно счастливые люди. Снова хочется остановить время, чтобы хоть ненадолго унять дрожь, осенний ветер пробирает до внутренностей, перемывает им обоим кости, нежно прощается, улетая прочь и так хочется согреться, но совершенно не хочется прикосновений. Они спускаются, турникеты просят с них оплату за провоз грустных лиц, а лестница недовольно везет под землю, где обоим самое место. Сверху часть ламп не горит, сломаны они или экономят электричество, Дань Хэн до сих пор гадает, с детства его это бесило, мол, такая станция большая и красивая, а люстры не горят, неправильно это. Ныне вопрос, когда-то казавшийся таким острым и важным, отошел даже не на второй, а на десятый план, маяча где-то счастливым воспоминанием. Сейчас бы только об освещении метрополитена волноваться, а ведь он даже не знает, куда они с Келусом едут, мало ли что тот запланировал. Хотя понятно что, вопрос в том как? Поезд уезжает буквально из-под носа и оба, уныло глядя ему вслед, возвращаются на лавочки, смотрят на темнеющий провал тоннеля, на рельсы. Дань Хэн чувствует, как его ладонь стискивают, да так крепко, как, казалось бы, не стискивали уже давно. – Боишься? – Не знаю. – Я буду рядом. Когда-то за эту фразу он поплатился очередной масштабной ссорой между ними, сейчас же она уже не имеет значение, он никуда не уйдет ближайшие несколько часов, а их более чем достаточно, сегодня выходной и ни одного запланированного события не маячит на горизонте, прямо таки божья благодать. – Я знаю. – на этот раз хрипит Келус. Как-то он обмолвился о том, что начал стаскивать у матери сигареты и втихую курить, а затем как-то раз радостно послал другу фотку новой пачки, совсем перестал заботиться о своем здоровье. Его серые волосы топорщились на слабом подземном бризе и общий вид можно было охарактеризовать только как «Потерянный». «Либо сигареты, либо наркотики, либо суицид.» – фраза, занимающая первая место в топе самых нелюбимых Дань Хэном и та, которую Келус умудрился туда поставить. Обнародовал и сформулировал то, чего его друг так боялся, то, что они оба уже знали, но кое-кто боялся осознать и спросить. Дань Хэн знал – барабан откручен, сектор приз выпал сомнительный и выпуск у вас получился так себе, мягко говоря. Он пережил все стадии принятия, и хотел бы сказать, что ему уже похуй, но не мог. Колесо запустилось по новой. Когда такое говорит ближайший к тебе человек – это страшно, это больно, это невыносимо, но еще хуже – когда ты никак не можешь на это повлиять. Объявление и лязг колес прерывают траурное молчание. Им до вокзала ехать пятнадцать минут, в былые времена, наполненные шутками, едва различимыми сквозь шум поезда и тряской плечей от смеха. Весело было, сейчас совсем не так. В памяти проносится обрывок из детства, Дань Хэн любил в метро кататься с мамой, сейчас же слово «мама» отзывается в груди только могильным холодом. Она не умерла, но любовь к этой женщине он давно похоронил, пожалуй, заживо. Двери закрываются, двери открываются, двери закрываются.. Неужели все будет именно так? Без долгих разговоров, сели, доехали, встали, вышли? Открываются. Да, может Дань Хэн и не любитель длительных диалогов, но монологи он слушать горазд. Закрываются. И с удовольствием выслушал бы Келуса. Они могли бы найти общее решение, ведь через какое только дерьмо вместе не пробирались. И проблемы с родителями, и проблемы в них самих, и, прости господи, пубертат, а такие трудности закаляют и сближают. По итогу почти не осталось тем, которые они могли бы друг от друга скрывать, разве что у Дань Хэна на подорванном доверии парочку пустяковых завалялось. Открываются.. «..Вокзал» – роняет диктор. Парня мягко тянут за руку, вытягивая из прострации. Неужели приехали? Они пробираются сквозь редеющую толпу. С началом осени здесь становится меньше народу, однако по будням начинают туда сюда колесить студенты. Келус покупает им обоим билеты на первую попавшуюся электричку, себе в один конец, Дань Хэну – в два. Она приедет через полчаса. – Ты хочешь есть? – спрашивает Дань Хэн по старой привычке. – А смысл? И правда. Смысла в еде теперь нет. Но он и не нужен. – Давно ел? – Вчера утром. – околораздраженно прилетает в ответ. – Пойдем. Ближайший «Ярче!» встречает их обилием народа, другой такой же только через дорогу в торговом центре, а это метров двести, идти далековато. Келус мнется. У него ещё с начала их дружбы наблюдались проблемы с принятием решений, поэтому Дань Хэн покупает им две одинаковые булочки, основываясь на своих предпочтениях и где-то в переписке кинутым год назад «ну мне с вишней и абрикосом не очень нравятся». Очередь, оплата, свежий воздух, ощущающийся, как отрава в чистом виде, душащий похлеще намыленной веревки. – Спасибо. – пресно надуло сбоку, но как бы бесцветно не звучал Келусов голос, Дань Хэн ясно запомнил, с какой жадностью тот ел обыкновенную выпечку. Это сюрреалистично, но это тот момент, в котором они прямо сейчас находятся. Другого не будет и это понимание стреляет в висок мелкой дробью. В голове пульсирует нарастающая боль. Заставить ноги двигаться вышло с нечеловеческим усилием, когда электричка всё-таки причалила к перону. Мозг наполовину находился в прострации, петляя где-то между кисельной рекой из мыслей и молочными берегами скользкой нервозности, поселившейся в груди, будто та взяла ипотеку лет на пятнадцать, не меньше. Кроме них в вагоне никого не было. Только старенькие сидушки, будто бы стыдливо отводящие несуществующие глаза от двух парней, побеспокоивших их умиротворенное безмолвие, солнце заливалось через запачканные стекла, а открытое окно, возле которого они присели, подпирала жестяная банка из-под «доброй» колы. Друзья приземлились прямо возле нее. Поезд тронулся. В животе черви подъедают мертвых бабочек, а напряженное сопение где-то рядом только придает колорит. Идиллия. Почти. – Не расскажешь? – всё-таки попробовал Дань Хэн, с тупым разочарованием обнаруживающий, что его не слышат. Келус снова пропал. В своих мыслях, в апатии, в облаках, кто знает, где именно? Дергать его не хотелось, потому что если бы он сам пожелал посвятить Дань Хэна в произошедшее, то еще с самого начала все рассказал. Теперь парень с дорогой и этим стуком колес один на один, за окном мелькает город, весь как в меду, утопленный в закате. Дань Хэн делает смазанное фото и бледно кривится, убирая телефон. Камера всегда врет насчет цветовой составляющей, мол, а что вы хотели от смартфона за пятнадцать тысяч? – Ты же будешь рядом? – внезапно режет воздух Келус, не поднимая головы. Дань Хэн ласково на него смотрит и прикидывает в голове какой-нибудь ответ, чтобы тот полностью выражал его чувства, но вдруг понимает, что кроме внутреннего беспокойства там ничего нет. – А ты уверен в своем решении? – Да. – Получается, и я да. Они оба, совместно, не сговариваясь, но тем не менее согласованно топят этот вагон в недосказанности, но ничего с этим не делают. Пусть будет так. Пусть желтеющая листва пролетает мимо стекла, едва его касаясь. Келус делает странное: прижимается ближе, обхватывает Дань Хэна руками, но не обнимает, а скорее пытается ухватиться за него, будто он убегать куда собрался. Ладони пожирают собою ткань кофты, сжимая её, а сам Дань Хэн поначалу не двигается, лишь потом решает повторить за ним, правда получается не так чувственно, зато честно. – Пздц. – шепчет он совершенно не подходяще ситуации, просто чтобы хоть что-то сказать, и четыре буквы становятся похожими на обычный свойственный ему вздох. Положение меняется, благо длинная сидушка легко сможет уместить их двоих вместе с грузом молчанки, в которую теперь играет даже банка, призывно блестящая на свету. Это могло быть романтично, если бы не было так грустно. – А куда мы.. едем вообще? – доставая помятый билетик из кармана, спросил Дань Хэн. Человеческое существо Келус явно нехотя ожил и буркнул что-то вроде «Не знаю, я наугад ткнул. Какая разница?». Наугадом оказалась «Юность» – станция с парой панелек и площадок. Возможно, там был даже магазин, но Дань Хэн не мог знать наверняка. Никогда там не был. На гладкой бумаге плохо пропечатанный текст сливался с его серой грустью и такого же цвета дамокловым мечом над их головами.

<•••>

Руки не слушались, неотвратимое все ближе. Один из негласных законов вселенной гласит: если слишком долго игнорировать слона в комнате, он растопчет тебя грузом накопившихся тревог. Уже успело стемнеть, пока они ехали, и теперь тусклая лампочка над серым асфальтом, да желтые фары поезда – их единственные источники света. Вскоре и они затерялись во мгле лопнувших надежд, где сквозь раны от осколков сочилась темнота. Они шли вдоль рельс не держась за руки, молча. – Ты помнишь, о чем мы говорили? – разрезал голосом Келус это густое молчание и тихое ожидание конца. Они не останавливались. – Да, я знаю, что ты просил тебя не отговаривать. – Я не об этом. Я подумал и всё-таки.. – он замолк, устремив взгляд на еле различимую траву. Ему нужно дать время, немного пространства для формулирования мысли. – Ладно, забудь. И такое тоже бывает. Часто. – Говори. – Нет, забудь. – Я не буду тебя осуждать, чтобы там ни было. – Сказал же. Дань Хэн решил больше не докапываться. Ветер согласно подвывал ему, роняя с деревьев листву под рукоплескания позолоченной осени. Скоро листьев совсем не станет и время года из пестрого превратится в глухую, неподъемную серость, пока не наступит зима, белым брезентом укрывая от усталых глаз всё неприглядное, а после нового года дворники, подметающие остатки хлопушек и чужой пьяной радости заметят, что снег чернеет от усилия реагентов. Это круговорот уныния с небольшими перерывами в безудержном веселье. Пей, пока молодой, пляши, пока ноги ещё с тобою. Не падай на гололеде. Они прошли еще и еще. Время тянулось тяжко, пару раз Дань Хэн взглянул на телефон и три раза вперед. Дорога бесконечная, часы говорят ему «поздно». Уже поздно, пора домой. Уже поздно, пора ложиться спать. Уже поздно, ты ничего не исправишь, Дань Хэн. Твои ошибки клеймом и клеем выжигают на запястьях смешные кружочки и кляксы. Они идут вдоль рельс. Панельки уже далеко, но до своей цели парни еще не добрались. Ноги переступают лопухи, минуют смятого на рельсах голубя, стараясь не зацепить ноздрями запах гниющего мяса. Лес вокруг хранит молчание, сверчки попрятались от холода, а сердце сжалось до размеров точки перед взрывом вселенной. Воздух холодный, как дыхание морозильных камер, он останавливает любое движение даже в эмоциях, но бессилен против черной пустоты в груди, которой все мало, она съедает несуществующую душу, начиная с центра. Это могло быть романтично, если бы не было так страшно. На телефон Келуса приходит пара уведомлений и звонок, все до единого он игнорирует, не замедляя шаг. – Мама звонит? – Наверное. Рука в кармане сжимает до хруста билет в два конца. Телефон замолкает. И сердцебиение тоже. Келус садится на гладкую рельсу и случайно скатывается на шпалы, опрокидываясь. Оба сдавленно хихикают от неожиданности, будто в предсмертных судорогах, но быстро замолкают, ощущая кожей неловкую тишину. Вроде как, сейчас плакать надо. Дань Хэн падает рядом. Над их головами только небо с облаками, все также напоминающими огромные блинчики, а в глазах лишь сентябрьские звезды. Если не задумываться сильно о контексте, то Дань Хэн чувствует себя даже хорошо с какой-то стороны, это «хорошо» проникает под одежду и своей цепкой ложью обхватывает, как алкоголь ощущение холода, запятья и щиколотки, не давая лишний раз пошевелиться. Металл мерзло впивается в бедра, а подгнивающее дерево давит на затылок. Их тела стынут в унисон под стремительно хладеющим молчанием и, возможно отчасти, осенним промозглым воздухом. Нигде те не чувствовали себя в своей тарелке, на своем месте, но Келуса это более не волновало, вот и Дань Хэна не должно. – Ты знаешь, в Алматы возле астрофизического института сейчас можно из телескопа наблюдать луну.. или Марс, или ещё какую планету. Я не помню, давно туда ездил. На сентябрь там билеты за полгода раскупают. – внезапно выдает Дань Хэн, мечтательно рассматривая размыленные белые точки. Без очков не так хорошо видно. – А еще ты говорил, что в августе над нами больше всего звезд. – Сейчас тоже много, мы не так далеко ушли по временной линии. Вокруг так тихо, что он думает, будто они уже мертвы. Так даже легче. – Там еще куски метеорита давали потрогать. У меня в детстве был похожий камень в коллекции. – парень не хочет оставлять тишину висеть над ними, хватает того самого меча. Хочется поговорить, пока есть время, но о чем, он не знает. – Не помню, где его нашел и где он сейчас. Я считал, что он из вулкана. В какой-то момент Дань Хэн пытался бороться с чужими замашками и этих моментов было много, ничего не получилось и со временем, тем более сейчас.. он просто устал. Устал бояться за Келуса, устал утопать в чувстве вины из-за невозможности помочь близкому, просто устал чувствовать. Черная дыра сожрала в нем самое хорошее, но он решил – так тому и быть. Дань Хэн никогда не считал себя положительным персонажем в этой истории, просто теперь ему плевать, он лишь не хочет оставлять того, к кому неслабо привязался за все эти годы и их совместно проведенное время. Когда он успел стать таким трусливым? Всегда ли был? Келус находит его руку своей и тянет наверх. Из задумчивости и из ложбинки между рельс шириной полутора метров. – Подъезжает. – односложно поясняет он и Дань Хэн действительно чувствует еле заметную тряску земли. Чихает. – Твоя правда. Его тошнит от понимания происходящего. Они уже здесь. Все что он может – лишь насладиться ускользающим моментом. Сомнительное удовольствие получается. На ватных ногах он идет за Келусом подальше, чтобы машинист не увидел их, разглядывая пути в свете фар. Облака над ними ощетинились, стали похожи на подкроватных монстров, того гляди, утащат, Дань Хэн с какой то даже стороны не против. Поезд приближается. О н е д е т . – Мы прощаемся? Парень рвет тишину, пусть совсем скоро не такой уж далекий стук колес сам бы это сделал. Перед глазами кружится земля, но Дань Хэн стоит прямо, настолько, насколько это возможно. И молчит, как всегда, когда не знает что сказать, когда слов не хватает, когда их нечем наполнить. И Келус отпускает руку. Это становится переломным моментом, ведь фантомное ощущение еще согревает ледяные пальцы, целует горько, но пьяняще, что хочется еще. «Когда мы не держимся за руки, у меня такое чувство, будто я тебя теряю.» – однажды признался Дань Хэн и это стоило ему сил. Сейчас у него не просто было какое-то там "чувство", сейчас это была констатация факта. Он не хотел. Не хотел отпускать его потеплевшую ладонь. Поэтому схватил её снова. Поезд близко, очень близко. – Я же сказал, не пыта.. – Я пойду с тобой. Он выпалил это случайно. На одном дыхании, не подумав, но очутись во временной точке на минуту раньше, сделал бы все также, сказал бы тоже самое, и это.. о многом говорило. В голове пронеслось что-то далекое, давно забытое, поросшее грибами и слоями пыли. Больше не дотянуться, больше не открыть. Дань Хэна за руку ведут к путям, нет, они оба туда бросаются, стараясь не попасться на глаза машинисту. В любом случае, затормозить он уже не успеет. Траву мнут осенние ботинки, из-за чего она становится похожа на такие же измятые души. Небо им судьей, колеса палачом, а обжигающе ледяная, как жидкий азот, боль –справедливым наказанием, неумолимой участью и путем к искуплению. Лишь в серебристых волосах играл свет фар, как перегоревшая гирлянда на иголках. Келус не любит новый год и свои дни рождения, его друг не любит чувство беспомощности и беспочвенные опасения. Сознание взрывается и меркнет. Он улыбался – это последнее, что запомнил Дань Хэн. Это последнее, что могло с ними произойти.

<•••>

– Знаешь, что я хотел тогда сказать? Деревья шумели кронами, солнце испепеляло лавочку, на которой они сидели. Жутко жарко, два дибила вышли на улицу в штанах и кофтах, когда снаружи было плюс тридцать. Редкий ветерок не спасает их от обратимого помутнения рассудка по причине высоты ртутного столбика. – М? – лениво отвечают слева. Каким-то чудом все еще оставшаяся прохладной бутылка выскользает из рук. Парень вздыхает. Приглаживает неподъемными руками мокрую потемневшую челку, забирает обратно воду, тянет время, отпивает. Собирает мысли в кучу и волю в кулак. – Ты мне нравишься короче. Вот. – тараторит на одном дыхании, пораженно отмечая, что это было легче, чем думалось. Щеки алеют пуще прежнего, будто до этого прямо здесь, на ебучей солнечной лавочке, он уже не выглядел, как больной с температурой сорок плюс. – Перед смертью мозг показывает нам самые лучшие моменты жизни. Где-то в интернете такая байка гуляет, или прикол. Я в общем не верю. – А?