уходи-останься.

Когда в горло льется третья Маргарита — срамота думать, что через полчаса на твоём члене будет безбожно скакать скотина-бывший. Ещё и кулак заливать так, будто гнуть позвоночник к гортанных матах — последняя услада на ебаном свете. Четвертая Маргарита под тошнотворною попсу окидывается недопониманием бармена. Не понять ему, сопляку такому, всю тоску Су-бона и отсутвие напудренной пёзды обок. Проебал ту с потрахами — по заднице похлопал, дорожку запихнул по самое нехочу обоим и ускользнул в приступе рвоты. На стуле ёрзает скучающе, блики бензиновые с мыльной волной ловит: все чересчур контрастное, едкое, ржет над ним без толики совести. "Мрази", думает, и ашкой в рот тыкается. Но и дудка мразью оказывается — подмигивает красной лампочкой. Сучка. Все сучки. И только Су-бон сосет отменно. Грех не проверить.

***

Нам-гю устало теребит душный ворот рубашки. В глаза скрежетом долбятся прожектора, на ухо что-то там о бесплатном бухле орет короткая юбка, а тот морщится показушно. Он таких видеть научился насквозь уже давно: им что в рот не клади — хоть член, хоть экстази — заглотит и крошки не оставит. Спасибо скажет, в жопу примет, может, если понравится — в щеку чмокнет слащаво. Су-бон, помнится, таких домой водил и сытой скотиной трахал их до посинения. Да без скромности, порой — спец шоу для Нам-гю, с лыбой и дрожащим "нравится?". Мерзость. Зашкаливает она, когда взгляд магнитит вырви-глаз макушка за барной стойкой. Блять-блять-блять. Ненавижу тебя. Небесные глаза, потёртый крест, бескрайний эгоизм, щепотку нежности в твоих объятиях, пока меня трясло как псину. Ненавижу биение твоего сердца, гул в лёгких и висках, как ты улыбаешься невыносимо родимой улыбкой. Химозный дым, идиотские пластыри на локтях, показушную бережность к шлюхам. Ненавижу тебя, Су-бон. Ересь "короткой юбки" срывается на крик, но Нам-гю уже успел потопить себя в вязком болоте: в ушах трезвонит так, что голова идёт ходуном хлеще, чем с шприцом в локте; зрачки сужаются до незрелых горошин и бегают по Су-бону то ли с неверием в его правдивость, то ли с жалостью, что тот не сгнил под руку с очередной шалавой. Пыл понарастающе обволакивает каждую жилку, а кулаки зудят зажившими ссадинами врезать смазливой морде — замахиваться всего-то метров 6. Он замахивается. Не ссыкло же. Кольцо проезжалось, вроде, аккурат по скуле, ещё и успевает мимолётом плюнуть в новую Маргариту, а там и букет матов. Танос, конечно, брани не жалел совсем: разорался быдлом конченым, пока не увидел своего "kitty" с нимбом над макушкой и тремором кулаках. Ослом потупил, ахуел, встал кряхтя, и тут же затирать начал хрень несусветную: —Нам-су, my kitty! — глазами хлопает и тут же кидается к Нам-гю собакой, —нихуя се, ты с барыги до промоутера поднялся? Помню, как ты на видео по самые яйца брал за дозу, wonderful времена были. Сейчас уже не канает? —орет во всю голосину, залпом выпивая "испорченный" заказ, хитрющих глаз от промоутера не отводя, а у Нам-гю ссадины уже не просто зудят — жгут и гудят, — нравится, а? —захлопнись,—шипит, точно кот дворовый, и Су-бон всё ещё с этого умиляется, —ты на кой припёрся? Смена шлюх окончена, можешь идти. И никогда в жизни Нам-гю не признается, что когда кадык бывшего дёргается маятником вкупе с наивными глазками — брюки становятся неприлично тесными. Танос нечитаемый урод — Нам-гю зазубрил это себе на подкорке ещё год назад. Сейчас стоит, с лыбой этой своей кретинской и подбородок задирает, будто не расплывался по столешнице прошлый десяток минут. Не поймёшь, пока в черепице не покопошишься — то ли очередное амплуа, то ли дрожит изнутри. —вдруг канает, ты же у нас принципиальный, — Танос плечами пожимает, крутя на языке последнюю ссору. Но и Нам-гю не резиновый. Хватает того за шкирку, или за предплечье — везде колит в ладони, чувствуя, как в предсердии с хрустом лопается что-то на подобии терпения. Толпа вязкая, но Танос свой, и чуть ли не бежит вперёд Нам-гю, временами вглядываясь в чернявые глаза. Красивый. Лучше, чем на том видосе. Это не больно, им в корне не должно быть больно. Просто внутри все трескается с непомерной скоростью. Нам-гю нарочито бедром толкает дверь под ядрёной табличкой "VIP", почти впечатывая Таноса в стенку, а сам отходит и пылинки сдувает брезгливо, будто ошпаренный. Вроде кот, да, дворовый, но избалованный донельзя. —я дам тебе дозу и бесплатное бухло, только свали, —на диван плюхается и выуживает сигарету. Су-бон залипает, все ещё приклеенный к шпаклёвке. Как и раньше, Танос — не читаемый. На поверхности криво поблескивают все "хочу" про наркоту и соджу, а глубже? Он не трус, нет, не неудачник и не подзаборный реперок. Но то, что среди сисястых девок он бегло выискивал Нам-гю — чистая правда. —одну ночь. С тобой и кокаином, —почти клянётся, рядом приземляется, теребя кольцо, —после ты меня не увидишь. Может, только мои дикпики в личке. И Нам-гю ведь ведётся. Ведётся, как настоящая потаскуха, только в раздумьях проводит не более пяти минут и, для таких как он, дымит показано-опрятно. Ведётся на искренние паузы и одноразовую честность. Не потому что любит; это не про любовь, не про трепетную заботу и никогда про то не было: это про секс в объебосе, осколки в позвонках и полуночные "увидимся". Они привыкли. Друг с другом привыкли. Ногти по инерции стучат по экрану, на нем чат и "стафф в пятую на счёт Чхве Су-бона".

***

Обмен слюнями, в целом, привлекал только в лютой угашености. Сейчас — плевать. Ноги заплетаются, пока Нам-гю к Су-бону на колени лезет, за ядерно-фиолетовые патлы хватается, перебирает — авось, закладку найдет. К шее ладонями стекает, загривок царапает. Сегодня Нам-гю любезен, только потому что курево бесплатное — губы пригласительно размыкает, чужой язык в рот впускает, хмыкая глухо. Су-бон думает-надеется-сожалеет что акция "податливый рот и упругая задница бывшего" не одноразовая, на всякий откладывая в памяти. Танос прижимается, штампует бессовестно в десна "молчи" и в глотку так и лезет скулящей псиной. Пальцы по рёбрам распластаны, пересчитывают каждое удивительно сосредоточенно, не как должное — как последнее. Нам-гю окольцовывает шею, ловит каждую вибрацию, все ещё вылизывая ряды зубов. Порой кусается — не из обиды, а из нужды. Нужды в Су-боне, сексе, порошке. Когда ворот уже впивается в шею, а волосы влажными полосами обрамляют лицо — языком лезет настойчивее, углубляя поцелуй, а сам пуговицы наспех теребит. Таноса это забавит, честно, потому в рот напротив хихикает и ползет руками ниже — к демонстративно выгнутой пояснице, если позволит — к заднице. И позволяет всё-таки. Нам-гю гнется дугой, льнет ближе к груди, мажа слюной по подбородку. Это даже не мерзко. —ты так и остался ненасытной псиной, —шепчет, от губ отлипая нехотя и ерзая непоседливо на бедрах, —с другими ты так же лизался, да? Нет. Не лизался и не посмеет под дулом пистолета — все склизкие, шлюховатые чересчур, до тошнотворного кома в горле (не то чтобы его с этого не штырило), игривые смешки пускают невпопад, бормоча что-то о членах и волшебной дури. С Нам-гю все иначе. Он впивается под кожу долговечной отравой, саднит без конца, зарывается в самое сокровенное — не вымыть хлоркой. Не того оно рода. —да, —врет и не краснеет, карабкаясь под брюки, —но у тебя язык юркий. I like that. Нам-гю не обижается. Липнет к шее, стартуя с челюсти, заканчивая ключицами: кусает нещадно, вклинивает "останься". И Су-бон останется. Как минимум, пока на нем переминается бывший и шикает на студёные фаланги, что ожогами сминают ягодицы. Нам-гю сам не сразу замечает, как из горла срывается сдавленный стон — охрипший, что-то между жалостью и нытьем. Чужая рука ретируется вниз, ближе к ляшкам, будто по инерции, а не по воле. На то он только лепечет еле внятное "я подготовлен." Нам-гю готов поклясться — затылком чувствует, как Танос сияет во все тридцать два, ещё и с пряжкой ремня возится так, будто вот-вот от этого натиска позорно сдохнет. Это, вроде, в какой-то мере привлекательно. Для такого имбецила как он. Но получает Нам-гю только наобум снятое белье и вальяжно раскинутые по спинке дивана руки. —и че ты разлёгся? —под кайфом все туго, потому бровь выгибает и резвее стискивает чужие плечи. Су-бон лишь окидывает ехидным взглядом, с этим же и ржёт молча,: —твоя доля, —самолюбие тешит, потягиваясь за табачкой, —двигайся. Вы не подумайте, ему людское не чуждо. Это так, дразнилка с подковыркой. Это так, чтоб Нам-гю похныкал и поизвивался на нем как последняя сука, если сильно попросит и заплаканную моську покажет. Только Нам-гю открывает рот, чтобы послать его на предложенное, как Танос — самодовольная тварь, театрально бережно его прядь прилизывает, фантомно выпрашивая. —ты наглый ублюдок, ты в курсе? Су-бон снова в накуренные губы врезается, по гланды тычась и зализывая обиды. Шумно, жадно, будто трахаются они не в випке тухлого клубняка, а в кровати пентхауса метр на метр. И от этой несносной настырности у Нам-гю пальцы на ногах подгибаются, а сам он приподнимается нетерпеливо, в ознобе от жара сквозь кости. И если бы хватка на подрагивающих бедрах не была смазливо крепкой — Нам-гю бы с радостью объездил его целиком и полностью. Чтоб смыть задроченную кривую ухмылочку и заломить на пару шотов, съебясь в закат. Су-бон только рад стараться: этой хваткой требует лишней показухи в нежности. Но Нам-гю ведь принципиальная сволочь: глаза щурит, довольные настолько, словно протирать колени на члене дешёвого реперка — то ли медаль за хуеглотсво, то ли месячная премия. Потому хватает смазку из-под подушек, разом стягивает фристайл джинсы, ведёт ладонью по чужому члену наскоро, ловя шумные выдохи, и насаживается. Без раскачки, точно без ласки, с энтузиазмом заместо преамбулы. Ему едва не сводит ноги — не от боли, а от того, что член прицельно проезжается точно по простате, пульсируя изнутри. С треском всхлипывает, моментально о том же и жалеет, запоздало закусывая губу: Танос от клейма течной шлюхи отмыться не позволит. Заместо того всего-то сипит на ломаном английском привычное "yes, babe, do it like that", а у Нам-гю в ушах скрежет, как пенопластом по сухому. Нам-гю на пробу скользит кругом, ловя остатками собственной спеси слабый стон. И ему, честно, хочется ржать и рыдать — Танос до сих пор прется с простой хуйни как молокосос; не удивится, если тот кончит с таким скулежом, будто его в жопу шпилили последние 15 минут. Такой Су-бон породы мразей — им только дай повод залезть под резинку. Но покуда он обходится россыпью рук вслепую, сжимая все, что поддается. Клоун. У Таноса, небось, радости полные штаны — Нам-гю уже во всю скачет на члене бесстыдно, загоняя по самое не хочу. Так, что коленки в трясучке, мурашки окутывают с головы до пят, что голос летит к херам и лакомой сиплости. Конечно, блять, он скачет отлично. Громко, глубже с каждым толчком, будто хочет переплюнуть самого себя с новым заходом. Рваные вздохи рекошетом стучат по стенам, срываясь в вскрики — рука шарится в фиолетовых патлах, оттягивает, немо просит грубее. Танос хоть и самовольный баран, но на стертый в нулину член он не скупился никогда: щипает подрагивающий зад, давит на себя, а у Нам-гю звёздочки в закатанных глазках. — а ты хорош по членам ездить, —присвистывает Су-бон, кусая за ушком, —ведь сначала так ломался, умничка. Не вбирая в себя член до отказа и дергающегося живота, Нам-гю, может быть, спизданул что-нибудь похлеще, да зарядил костяшкой по хрящу — чтоб язвой, чтоб Танос тек по самый локоть. Но начиная с плевка в Маргариту, у Нам-гю было настолько же мало шансов продержаться дольше десятка минут, сколько у половины клуба слезть с амфета. Су-бон ведь продумал все с самого начала. Вся эта поскудная бравада, как по сценарию дешёвой порнухи, где все прилизано так, что челюсть сводит и глаза режет. Где сосут скользко — как Танос ему когда-то, с втянутыми щеками и невинным прищуром. Да хер там — как сейчас завороженно головкой вбивается, что Нам-гю мечется и выгибается, все то же, что и в дешёвой порнухе. —блять, ещё, —срывается не просьбой, а жалосливым хныканьем, на что он уже не жует губы — только если те, что напротив. Пах скручивает выжитой тряпкой, пока Танос ему дрочит с выучкой девственника — подушечкой ведёт по головке, венке сбоку, окольцовывая снизу и выбивая из Нам-гю скрипящие мольбы. И тащится он как молокосос не с кайфа поверх члена — с бывшего: взмокший пеленой взгляд, слюна вплоть до шеи и ладонью рот прикрывает, не вскрикнуть бы чего лишнего. Липкий и грязный — такой, какой положено. И от того, с какой щемящей жаждой Су-бон на него глядит снизу вверх — Нам-гю взвыть готов, лишь бы висеть на грани экстаза подольше. Лишь бы Танос не сдерживал обещание. Конечной становится бешеный темп и белесые фаланги на бедрах, что у Нам-гю тело трясется как у первоклассной сволочи. Шлепки и пульс колошматят в затылок, Танос вцепился как в статуэтку за среднячковый трах, вздергивает голову, взмокший и размокший, обнажая кадык. Когда накрывает вспышками — Нам-гю и пошевелиться не в силах, только кое-как сорваться с члена, лишь бы бессовестнный выродок со слепым эгоцентризмом не изливался внутрь. Маслит уголок губ напротив своими, задыхается стонами — что не вдохнуть, не выдохнуть, перебиваясь на скулеж прямиком в барабанные перепонки. —доволен? —Нам-гю спрашивает с напускной очевидностью. В ответ тихий ржач. Опускает взор — не зря. Су-бон улыбается набитой довольством гнидой, облизывается, будто нажрался бухла вдоволь. Зрачки искрятся фейерверками, а у Нам-гю фейерверки в лобной доле — все ещё хочется врезать пуще некуда. Дышит тяжко, лапает без зазрения совести что под руку попадется, марая живот в сперме и слепым котёнком рыщет в подушках курево. —ещё как, —прыскает в кулак, химозой пыхтя прямо в ноздри, —должен буду на век.

***

Туманный кайф рассеивается так же быстро, как и присутствие Таноса. Остается звон фантомных лобзаний, бабло за стафф под жеваным чеком с кривыми номером, подчёркнутым дебильным смайликом. И Нам-гю сам себя бранит, расплываясь в зазорно-теплой улыбке.