Choices have consequences

Я встаю под вечер,

Я ложусь с рассветом.

                           Звуки входящих уведомлений звучат непрерывно и громко; оглушающе громко в тишине похоронной процессии. Взгляды, как один, устремляются на него, и Норрису не остаётся ничего, кроме как поднять руки в извиняющимся жесте и скорчить не менее виноватое выражение лица.        Промозглый, уже осенний ветер кусает руки, стоит ему вытащить их из глубоких карманов чёрной куртки. Он хмурит брови, делает пару шагов назад — подальше от толпы людей и их укоризненных взоров, до которых ему, впрочем-то, дела не было, но сделать вид, что ему очень жаль и очень нужно отойти было необходимо. Носок кроссовка ударяет по камешкам, поднимая столб пыли, когда Touch ID не распознаёт его отпечаток ни с третьей, ни с пятой попытки — почти разъярённо и отчаянно. Пальцы скользят по экрану, чуть нервно и дрожа от внезапного холода, вводят спешно пароль, и, прежде чем открыть чат, он отключает звук во избежания похожих казусов.               Папа Карло: Братик это пиздц В меня врезался какой-то поц И ты прикинь че Это наш одноклассник новый Я ему втащил Ну так слегка А он оказывается не ботан шуганый На меня как налетел, ладно Еленка оттащила Аууу?? Лан? А бля забыл соррян                     Ландо закатывает глаза и всё же улыбается, — хоть что-то приятное в этом блядском сером дне, — строча ответ так быстро, как только может, едва попадая по буквам.              

Вы:

Если тебя отпиздил какой-то левый парнишка, у меня к тебе куча вопросов

Приеду разберёмся

Ниче не делайте без меня

       Как скажешь, босс И меня никто не пиздил!!!                     Карлос читает моментально, присылает какой-то упоротый стикер и из сети не выходит. Как будто это не он стоит на школьной линейке, выслушивая животрепещущую речь директрисы. Он выключает и включает телефон; на заставке золотистого 6s мелькает чёрная БМВ «пятёрка» отца. Взгляд мечется по дате и времени несколько раз, прежде чем Ландо выдыхает и убирает телефон с ещё горящим экраном в тот же карман окончательно.        1 сентября. 09:17.              Он должен был стоять там же вместе с Саинзом, внимать словам учителей, понурив головы после очередного замечания, и обсуждать намечающуяся пьянку в честь нового, последнего учебного года. Парень поднимает глаза, осматривает родственников, смахивающих слёзы, и не понимает, какого чёрта он тут забыл. Оплакивать бабку двоюродной тётки не было не то, что желания: сил, казалось, не было вообще после двух часов сна ночью и ещё получасового дрёма в машине по ухабистой дороге до кладбища, где он подпрыгивал на каждой яме, бившись виском о стекло, и всё же не просыпался. Голова гудела адски, следы недосыпа за последний месяц отпечатались на лице тёмными кругами под глазами. Всё, что Норрису хотелось сейчас — лечь под дерево, свернувшись калачиком, и не просыпаться до следующего утра.        — Сюда подойди.              Ветер бьёт с новой силой, взметая кудри и делая из них невесть что. Из груди вырывается приглушенное "иду" на жёсткий, хрипловатый от выкуренных сигарет голос отца. Ландо проглатывает вязкий ком слюны, свои придирчивые комментарии и желание смахнуть с плеча тяжёлую руку деда. Бегло взглянув на бледное тело женщины, которую он видел в первый и в последний раз в своей жизни, Ландо не чувствует ничего, кроме пробирающего до костей холода. Гроб закрывается с глухим стуком; горстку земли он кидает последним. Стопку водки Норрис опрокидывает со всеми, не замечая внимательных взглядов родни по маминой линии и шепотков: "Не впервые, видно, пьёт мальчишка." Челюсти сжимаются сами по себе то ли от мерзлоты, от которой сон накатывал с поразительной быстротой, то ли от бившей в голову пульсациями мигрени. Обменявшись парой ничего не значащих фраз с тёткой, Ландо, пиная булыжник, засеменил к парковке.              Курить хотелось безумно. Ещё сильнее хотелось, наконец, отоспаться после тяжёлых рабочих смен и изнуряющих тренировок. Он чиркает квадратной металлической зажигалкой и подносит к огоньку сигарету из чёрной пачки, на которой золотистыми буквами написано «SOBRANIE». Дым, мягкий и горьковатый, оседает на языке; аромат табака перемешивается с пылью от дороги и хвоей елового леса. Рука проходится по волосам и взъерошивает их в сотый раз за час. Он затягивается глубоко, до жжения в глотке, пытается привести в порядок мысли и не думать о том, что день только-только начинается.        Сигарета кончается предательски быстро. Бросив окурок в мусорку неподалёку, Ландо плетётся к чёрному автомобилю, за руль которого уже садился отец.               Боже, дай мне сил.              

***

       — Свали с прохода, мелочь.              Карлос цокает, толкая щуплового пятиклассника, и в развалку заходит в туалет. Следом, шаркая по полу обувью, влетает Ландо — не менее сонный, но куда более жизнерадостный, чем вчера. Видимо, так влияет на людей выплаченная зарплата, которую задержали на пару дней. Около кабинок уже стоят Макс с Шарлем, куря и о чём-то негромко переговариваясь. В нос ударяет запах хлорки, табака и мочи, когда они подходят, здороваясь с громким "братским" хлопком.        — Курящим салам, — Норрис благодарно улыбается, обнажая белоснежный ряд зубов, когда Ферстаппен даёт ему закурить. — О чём шепчемся?        — Здоров, вот вспоминаем, как новенький на папу Карло напасть пытался, — Макс переводит взгляд на того, подмигивая.        — Завались! — Бурча в ответ, Карлос заходит в одну из кабинок. Следом тихие смешки и долгое молчание.                     Утренний перекур прерывает трель звонка; гурьбой выходя из мужского туалета, поймав осуждающий взгляд учительницы литературы Елизаветы Петровны, Ландо думает, что скучал по школьным коридорам.        Кабинет русского и литературы встречает приторными духами одноклассниц, утренними лучами солнца и тёплыми порывами ветра из открытого окна в конце кабинета. Норрис оглядывается, подмечая, что тут ничего не изменилось, кроме одного. За последней партой второго ряда сидит новое лицо, и он не может устоять и толкает шедшего сбоку друга с тихим:        — Твой несостоявшийся спаринг партнёр?              Саинз мычит в ответ что-то нечленораздельное, и они занимают своё законное место за четвёртым — тоже последним — столом первого ряда; перед ними с грохотом плюхаются на стулья Леклер, что жаловался на отключение воды с того самого момента, как они покинули туалет, и Макс, с донельзя хмурым лицом. Литературу все четверо не то чтобы не любили, но смысла в ней в физико-математическом классе никто из них не видел, что значило: занимайся всем, чем душе угодно, кроме урока.        Не найдя ничего интереснее, чем морской бой, они дружно выдергивают листы из старых тетрадей по предмету. Компания принялась рисовать ручками поле и квадратики. Спустя минуту негромких "мимо", "ранен", "убит" шум возле их мест стоял на весь класс. Учительница, давно замолкшая, сверлила их взглядом в надежде, что её заметят; одноклассники, времени не теряя, уткнулись в телефоны. Шарль, выбывший первый, почти матом ругался на Сайнза. Ландо смеялся во весь голос, пока Макс подсматривал в его листок, пытаясь сохранять молчание и невозмутимый вид, хотя то и дело у него вырывались смешки, когда он случайно натыкался взглядом на умирающего, скручённого пополам от беззвучного ржача всё того же Сайнза.              Да, на литературу все клали огромный болт.              Все.              За исключением некоторых личностей.        — Вы заткнётесь может?              Ландо, утирая слезинки с глаз, — у Леклера было слишком смешное лицо! — оборачивается со всеми на глухой, незнакомый баритон сбоку. Физиономия новенького выражала крайнюю степень недовольства, и все четверо вновь захохотали. Тот, вскинув бровь, оглядел сначала их презрительным взглядом, потом посмотрел на одноклассника, что сидел впереди него и крутил пальцем у виска.        — Чё ты щас сказал? — Леклер выглядывает из-за плеча Макса, всё ещё озлобенный проигрышем.        — Тебе отсосать ещё может? — Ландо, отдышавшись, язвит сразу после. Его грудная клетка быстро вздымается, пресс отдаёт лёгкой болью — он действительно скучал по школьному времени.              Норрис поворачивается к русому парню сбоку. То небольшое пространство между вторым вариантом первого ряда и первым вариантом второго — узенький проход, обычно заставленный рюкзаками, что пройти там становится невозможно. Ландо отпинывает свой чёрный портфель со значком "Найк" на кармане куда-то вперёд. Он кожей чувствует любопытные, устремлённые на них взгляды, перефирией замечает, что кто-то достаёт телефон, но всё его внимания занимает лишь человек напротив. С секунду рассматривает его хладнокровное выражение лица, вьющиеся, ниспадаемые волной волосы и останавливается на медовых глазах. На губах расцветает ухмылка, больше напоминающая оскал, и он продолжает на выдохе:        — Зовут тебя как?        — Оскар, — он отвечает чуть тише.        — Пизда тебе, Оскар, — Ландо шепчет ему в тон, склоняется в проход, к нему, и тянет имя, перекатывая на языке и словно пробуя его на вкус.        — Успокоились! — Елизавета Петровна кричит прямо над ухом, вклиниваясь между ними, но он замечает, как дёргается чужой кадык, когда Оскар сглатывает. — Первый учебный день, а ты уже в драки лезешь?! 11 класс, а ума так и не прибавилось?              Норрис дёргает уголком губ на возгласы, оставив их проигнорированными, и с видом царя поворачивается к друзьям обратно, откидываясь на спинку стула. Те одобрительно хмыкают и играть всё равно продолжают — чуть менее экспрессивно и не гогоча на весь класс.              Все оставшиеся двадцать минут урока Ландо чувствует прожигающий взгляд, но в ответ не смотрит намеренно. Ни когда Шарль шепчет что-то вроде "он тебя глазами убивает, брат", ни когда Карлос добавляет чуть более громкое "или раздевает", ни когда он встаёт с места, едва прозвенел звонок, задевая его синий портфель ногой, на что слышит недовольное цоканье.        Значит, Оскар.              

***

      Раздевалка за три урока успела провонять потом и пахучими дезодорантами, и Ландо морщится от обилия запахов. Заходят они последними, пробыв почти все 15 минут в столовой, забирая порции у восьмиклассниц, стреляющих в них влюблёнными глазами. Никого не волновало, что на следующей перемене — после этого урока физкультуры — обед накрывают уже им, ибо лучше порции плова может быть только две порции плова. Найдя два свободных крючка, висевших на обшарпанной жёлтой стене почти друг на против друга в конце помещения, четвёрка двинулась вглубь, обсуждая какие нелепые ресницы нарастила повариха.        Стоя спиной к двери, Ландо стягивал с плеч чёрный пиджак, за ним такую же чёрную рубашку — красный галстук валялся на дне портфеля на случай, если классная руководительница решит закатить истерику. Переодевался он медленнее всех, потому что то и дело крутился вокруг себя, в красках рассказывая, как подорожали сигареты, и со звонком на урок он стоял в одних лишь белых «Найковских» кроссовках и серых спортивных штанах того же бренда. Норрис едва успел зацепить ворот футболки, небрежно кинутой им же на скамью, когда Карлос, хватая его за предплечье, выволок его в коридор — Василий Васильевич, их физрук, которого за глаза называли васильком, мужиком был добрым, но опоздания не прощал.              Со скоростью света они влетают в спортзал последними и, не обнаружив там учителя, спокойно выдыхают — зато сам василёк очень любил посидеть в своей коморке подольше. Вместо него на скамейке обнаруживается Оскар.              Оскар, что уставился на обнажённый торс Ландо так, словно никто не видел.        — Чё ты пялишься-то так? Из этих что ли? — Леклер, как обычно, рванул вперёд выяснять отношения. Карлос и Макс перехватывают его прежде, чем на деревянный пол, крашенный в голубой, пролилась кровь. — Да отпустите, идиоты, блять.              Норрис, глядя на чужое глазозакатывание, футболку всё же натягивает с довольным выражением лица, становясь впереди компании. Пиастри голову запрокидывает только, чтоб на приближающегося парня смотреть с тем же спокойствием.        — Будешь и дальше так таращиться на меня, и я лично подправлю твой покер-фейс, — Ландо шепчет почти на ухо, чуть наклоняется и руки в колени упирает.              Нет, в беспричинные драки первыми они не лезли — по крайней мере, старались. Если же дело доходило до оскорблений и, упаси боже, кто-то задевал семью, руководствовались негласным правилом — если драка неизбежна, бей первым и как можно сильнее.              Оскар не лез к ним — не считая случайного налёта на Сайнза — и даже не сказал ничего потенциально ужасного — кроме брошенного "придурок" через плечо всё тому же. Он вроде не сделал ничего такого, что могло бы вывести из себя Ландо, и всё равно раздражал своим равнодушным таблом.              Но если Норрис так бесился с обычного взгляда — у него явные проблемы с башкой.       Хотя, ладно — новенький конкретно прожигал в нём дыры.              Было ли то следствием недосыпа вкупе с конченными людьми на работе, или Ландо просто хотел кого-то отпиздить — именно отпиздить — было неясно ему самому.               — Рискни.              Возможно, Пиастри не стоило провоцировать не без того взвинченного Норриса: он же не бессмертный, чтоб рыпаться на местную школьную элиту, как только он переехал в город.              Возможно, Норрису не стоило поддаваться тупым провокациям и всеобщему настроению устроить непутёвому парню сладкую жизнь, которое он наблюдает со вчерашнего дня — ну серьёзно, он не сделал ничего плохого.              И, возможно, им обоим стоило дождаться окончания уроков и решить свои вопросы за пределами школы, а не в старом спортивном зале со скрипучими половицами.              Кулак Ландо прилетает ему поддых спустя секунду: тот или ждал, что всё уляжется, либо ждал оплеухи по лицу; следующий удар Оскар уже блокирует, подрываясь со скамьи, и бьёт куда-то в рёбра. Макс, Шарль и Карлос не разнимают, но и одноклассников близко не подпускают — мол, пусть сами разберутся, по-мужски.              Зал заполняется глухими ударами, тяжёлым дыханием и мерзким скрипом пола. Адреналин нахлынывает быстро. Ландо не медлит, успешно лавируя между подсечками, и думает, что когда отец узнает о его выходке, то прибьёт его сам. Он теснит его к стене, переходя из защиты в нападение: азарт берёт своё, и Норрис не собирается останавливаться, потому что терпел все колкости начальника-папаши весь чёртов август.        Он вымотался за тот месяц, и если он не может по-человечески поспать или выкурить блок за раз, то Норрис просто выпустит весь пар на первом попавшемся.              Но, видимо, Ландо конкретно заебался сдерживать свои порывы и свою натуру, воспитанную улицей, натянуто улыбаться и быть душой компании — у него, как оказалось, тоже есть проблемы, решать которые он умеет только через силу и никак иначе. Ибо самоконтроля, как такового, у него не было никогда, а держать язык за зубами и руки по швам в приличном месте оказалось очень сложно и нудно.              Потому что это не первый и не последний раз, когда он срывается на других. Разница лишь в том, кто страдает от его надутого лица, ядовитой фразы или кулака. Страдали, в общем-то, все, но не за каждого он чувствовал себя виноватым и прощения уж точно не просил.              Посему, за всю копившуюся в нём злось отвечал Оскар.              Оскар, что чуть выше, чуть шире, чуть массивнее — и с куда меньшим опытом в уличных драках, если он вообще имелся. Немудренно, что когда Василий Васильевич расцепил их, сломанный нос был у него. Да и гематомы по всему торсу тоже — защищался он не лучше, чем бил.        Это было очевидно и ясно, как дважды два. И потому прощения у него он точно просить не будет, ибо нехуй красной тряпкой трясти перед быком.               Так какого хуя ты вообще лезешь? Идиот.              

***

      

Я скольжу по лезвию,

Я не вру об этом.

             Это продолжалось на протяжении двух месяцев.              Всю.              Первую.              Четверть.              Оскар вёл себя так же, как и в прошлой школе: отвечал не очень часто, не шутил или улыбался особо много, смеялся и того реже. Не отсвечивал, как мог.        Наблюдал только всё так же, но пытался заниматься этим менее заметно: вправлять нос во второй раз желанием он, почему-то, не горел. Так что неудивительно, что косые взгляды на себе он замечал.        Особенно от них.              Пиастри кажется, что Макс самый адекватный — хотя с рассказов Логана, с коим он хоть как-то общается, он верит в его адекватность всё меньше с каждым днём. С презрением Ферстаппен смотрел на всех, кроме своей компании, так что вопросов к нему у Оскара не было. Шарль и Карлос же выглядели так, словно убьют его на месте голыми руками. От этой пары это было ожидаемо: их хлебом не корми, только дай замес устроить. Тут он уже задавался вопросом, как ему посчастливилось не оказаться ни в одной из устроенных ими драк. А что касалось их негласного лидера...        Ландо.                     Он смотрел иначе. Хуже. Он не смог сразу охарактеризовать это как что-то единое и целостное.              Его невозможно не заметить: он, блять, везде. Он материализовался из ниоткуда, звеня своим голосом и смехом на всю школу — так заразительно, что не улыбнуться было сложно; его фотографии были прикреплены чуть ли не к каждому посту в группе школы в "ВКонтакте" — он ведь спортсмен и активист; о нём гудели из каждой щели: неважно, были то девятиклассницы, пускающие на него слюни, или обиженные мальчишки с седьмого класса, с которыми он не поздоровался, или учителя, то недовольные его очередной выходкой, то благодарные за помощь — о нём говорили все. Плохо или хорошо — о нём го-во-ри-ли.              О его друзьях, разумеется, тоже, но.        Это похоже на ёбанный культ.              И подравшишись с местной звездой в первый же день, Оскар обрёк на себя как одобрительные, так и полные желчи взгляды. Чего-то между не существовало.              Ландо не смотрел на него с открытой ненавистью. Он вообще едва ли обращал на него внимание. Но когда эти серовато-голубые — почему он вообще запомнил их? — глаза находили его, становилось неуютно, заживающие синяки вспыхивали тупой болью, а его самого словно выворачивали наизнанку, обнажив всю подноготную.              Это было непринятием — это было хуже ненависти.              Это было тем, к чему он не привык. И это бесило до одури.              Пиастри действительно не стоило лезть в ту драку: это вышло боком обоим. Но они были слишком громкими, а шум он не любил. Как и проигрывать. Как и признавать свои ошибки — а попытка доказать кому-то (или себе?), что их он не боится и чего-то да стоит, была ошибкой. Грубой. Наказуемой. Исправлять которую не было смысла, да и способов решения как-то не нашлось. Поэтому он пустил всё на самотёк, что, вообще-то, тоже не одобрял.               — Послушай, я тебе не друг и не советчик, но скажу одно: в случае чего было бы лучше, если бы ты оказался с ними, а не против них.        — О чём ты?        — М-м, я выражусь яснее: ты нажил себе неприятелей. И поэтому — не геройствуй. Не пытайся строить из себя супер-мэна или что-то вроде того, серьёзно. Это заканчивается... Не очень хорошо.                     Разумеется, Логан не сказал, что его могут отпиздить до полусмерти в подворотне, это и так понятно. Но прошло столько времени, а ему даже слова плохого не сказали. Его игнорировали. Или ждали удобного случая, чтоб Оскар сам себе петлю на шею повесил подставился, выудил их на драку, и тогда им можно будет выйти сухим из воды — ведь он первый начал.        Сказал ли Сарджент, что пристать к нему могут и левые типы с района, в котором он знает только ближайший путь к "Пятерочке"? Нет. Пиастри догадывался, потому что когда-то сам жил в похожем, и потому передвигался как мышь не только в школе, но и на улице. Для него — обычное явление.              И всё же, кошки находят мышек, как бы хорошо те не прятались.              

***

— Съебали отсюда.        — Ты чё, бля, защищаешь его?        — Ещё один писк и защищаться придётся тебе. Мне повторить?              Знакомый бархатистый голос разнёсся по пустой улице как гром посреди ясного неба. Неожиданно, раскатисто, с угрозой.              Оскар переводит глаза на него, стоящего в рыжем свете уличного фонаря, — его спасение и его кошмар в одном обличии. Незнакомые ему парни в «Адике» ретируются молниеносно; так же быстро приходит осознание, что до дома целым он мог и не дойти.              Пиастри чувствует, как в карманах леденеют руки, и по спине бегут мурашки.        Потому что он смотрит в ответ.        — Спасибо, — он мнётся с секунду, делает неловкий шаг назад — боги, где его уверенность? — и щеку изнутри прикусывает.        — Спасибо? — Ландо усмехается и, к огромному сожалению Пиастри, ближе подходит, продолжая непривычно размеренно: — Я сделал то, что сделал лишь потому, что сам хочу свернуть тебе шею. И за это ты говоришь мне "спасибо"?              Он ответа не находит. Брови в немом вопросе выгибает и маску равнодушия снова надевает — потому что сердце клокотать начинает где-то в глотке.        Оскар ответа не находит и потому, что его просто не существует — блядский Норрис парировал бы любой без колебаний. Промолчал бы: "Даже спасибо не скажешь? Как некультурно." Если бы спросил: "Зачем?" — он сказал бы что-то вроде сам-хочу-свернуть-тебе-шею.              Это заведомо проигранная партия для Пиастри, но сдаваться так легко ему не хочется. Даже если разум кричит о том, что самое время делать ноги: бегает он всяко лучше, чем машет кулаками.        — Что тебе надо?        — А что случилось, Оскар? — Он корчит удивлённую мордашку и шепчет так наигранно взволновано — как делает всякий раз, отмазываясь перед учителями. — Ты... боишься?              Слова режут по ушам, как наждачка — противно, противно, противно. Он делает ещё два шага к нему, и расстояние между ними сокращается до вытянутой руки — опасно близко.              Оскар наблюдает за ним с приподнятым подбородком и глядит сверху-вниз.       

Мнимое величие.

             Ландо лишь хмыкает. И этого достаточно, чтобы хотеть его убить.        Как же ты, блять, раздражаешь.        — А должен? — Фраза слетает с уст быстрее, чем он успевает её обдумать. — Ты не ответил на вопрос.              Ему не страшно. Если только чуть-чуть. Куда больше он хочет прострелить ему колени или отрезать его длиннющий язык без костей, доказать, что он — не пустое место, что с ним можно и нужно считаться. Иррациональное желание — ведь Пиастри всегда было глубоко плевать на мнение окружающих.              Но больше всего он ненавидит быть ненужным. Так что, наверное, и не слишком глупая хотелка.              Но это больше, чем «хотелка» — потребность в одобрении, которую Оскар никогда не озвучит, и потому он продолжит называть это желанием, потому что это будет не так унизительно.        — Разве? — Он чуть наклоняет голову, словно изучает его, и щурится. — Я же сказал: сам хочу сломать твоё милое равнодушное личико.        — Так чего ты ждёшь? — Пиастри фыркает, делает шажок вперёд — идиот, что ты делаешь? — и чувствует его мускусно-древесный запах парфюма. — У тебя... у вас было столько времени, чтобы отправить меня к проотцам, но вы даже не разговаривали со мной. Почему?        — Кажется, тебя задевает этот факт даже больше, чем сломанный нос, не так ли? — Норрис издаёт тихий смешок, смотрит своим насмешливым взглядом в душу самую и в улыбке расплывается, потому что Оскар сам себя выдаёт. — Неприятно, когда на тебя забивают хуй?        — Заткнись, блять, — он шипит почти отчаянно.        — М-м, я прав, — Ландо отошёл так же быстро, как и появился рядом с ним, с тем предовольным видом и широкой улыбкой, как у чеширского кота.              Пиастри отчаянно хочет умереть от его идиотской рожи. Из всех людей, что он мог встретить на осенних каникулах, ему достался именно тупоголовый забиван.        — Как же ты заебал, — цедит он сквозь зубы, разворачиваясь в сторону дома, как в спину прилетает ехидное:        — Взаимно, Оск.              Он закатывает глаза, потому что бороться с ним — бессмысленно и травмоопасно.                     Сидя за кухонным столом, согревая руки о чашку горячего чая, он пытается не думать о пронизывающих льдисто-серых глазах. Он пытается каждый день, и каждый день у него не получается. Они находят его везде: в школе, во дворе.        Во снах.              Это выводит из себя ещё больше, чем его отношение к нему. И об этом он размышлять тоже не должен.              

Оск, чтоб тебя.

***

Я живу сегодня,

Мне плевать на завтра.

Я не падал духом,

Но я низко падал.

                    Ландо выпихивает Сайнза из-за импровизмрованного диджейского стола в углу тесного зала. Спустя полминуты из колонок «Сони» вместо кальянного рэпа, который любил только Карлос и Шарль, доносится интро «П.Н.В»: толпа взрывается моментально. Норрис закатывает рукава белоснежной рубашки, расстегивает ещё две пуговицы сверху и качает головой в такт.              В старой квартире Ландо, больше походившей на трэп-хату, пропахло потом и алкоголем. Душно до невозможности: открыть настежь окна не позволял декабрьский мороз. И он обязательно проклянёт себя следующим утром, когда придётся разгребать весь бардак после вечеринки в преддверии нового года.        Взгляд медленно скользит по помещению, не задерживаясь на зажимающихся парочках, что пытались вылизать друг другу глотки, пока не натыкается на ужасно не уместный дуэт в углу комнаты. Как они вообще тут очутились — Ландо до сих пор не понял.              Но сегодня ему похуй и на них, и на похмелье — сегодня он забудется под градусом.                     

                    Оскар слушал Сарджента вполуха, потягивая ядрёный джин-тоник, и наблюдал за Норрисом. Как делал всегда и везде. С одной и той же мыслью: "Какой же ты, блять, громкий, невыносимо просто." И, как обычно, старался не думать о том, как идеально на нём сидит рубашка и как небрежно — и всё равно красиво — уложен его маллет.              Технически, Ландо дал ему то, в чём он нуждался. Вместо мимолетных взглядов — долгий зрительный контакт, вместо молчания — сто язвительных комментариев, вместо избегания — толчки плечом. Ландо дал ему внимание, своё и чужое, без борьбы и просьб, как будто просто знал и ждал момента, когда сможет это озвучить самому Оскару как нечто очевидное. И теперь, когда Пиастри перестал быть тем "ботаном-заучкой", на которого всем глубоко плевать, сохранять спокойствие давалось с большим трудом. Потому что, да, это бесило как минимум, и как максимум перед обоянием Норриса устоять трудно; почти невозможно не хотеть выбить всю дурь из его легкомысленной головы, стереть с лица эту издевательскую улыбку и заткнуть его хотя бы на минуту.              Оскар думает о нём — и это доводит его до белого каления, но по-другому он больше не может. Вспоминает его глумливые замечания, брошенные между делом на уроках, и его цвет глаз, который меняется от освещения.              Оскар не понимает, что происходит с ним и почему вместо былого безразличия почти ко всему, ему всё чаще требуется сжимать кулаки, чтобы скрыть свою нервозность. Потому что всё равно больше не было. Его броня рассудительности трещит по швам с 2-го сентября, его рациональные поступки таковыми больше не являлись, и что, собственно, ему делать?              Что он вообще здесь забыл? В потрёпанной трёшке Ландо-блять-Норриса?                     Оскар залпом допивает джин-тоник; горькое послевкусие оседает на языке, но от назойливых мыслей совсем не спасает. Алкоголь — не его друг. Логан смолкает, и они вместе провожают хозяина квартиры взглядом: Карлос под руки выволок его в коридор.              Пиастри чувствует то настойчивое покалывание под рёбрами — зависть. Потому что ему всё равно мало. Их отношения — подтрунивания Ландо над ним и его собственные сухие ответы, словно его нисколько не задевают его слова.        Задевали.              Они пялятся друг на друга неотрывно, точно кроме них никого больше не существует. Ландо — хищный, хитрый зверь; щурил глаза всякий раз и улыбался так же, как смотрел и говорил — остро и пронзительно. Страха не знает, и Оскар не наступает тоже. Он только отшучивается слегка в ответ, на закидоны чужие едва ли реагируя, и тем самым новые вызывая. Сам жаждал его внимания и сам же на него не отвечает.        Боится спугнуть или разозлить ещё больше. Разрушить то, чего не было.       Норрис задевал плечом в проёмах, хватал за грудки, — и никому другому не позволял того же — и те места, до которых он дотрагивался, горели даже под слоем одежд. У него просто огромные руки — Оскар не хочет знать, сколько он пашет в зале для таких бицепсов — и широкая спина. Эталон красоты, мужественности и той самой "пацанской" натуры по всем канонам. Он жмёт руки почти всем мальчишкам старших классов, с друзьями стоит в обнимку и невозможно, просто невозможно им не завидовать.              Оскар сгорает изнутри, но всё равно возводит вокруг себя стены и заковывает сердце в ледяные путы; он не должен чувствовать ничего хорошего к Норрису. И завидовать его друзьям тем более.                     Выйдя следом в коридор пару минут спустя, он слышит оживленные голоса на кухне. Пиастри старательно делает вид, что не подслушивает разговор Шарля и Карлоса, но когда те зовут его в «бутылочку», — почему они вообще это делают? — он не отказывается. Подливает себе ещё коктейля и подходит к круглому деревянному столу в центре комнаты. С языка почти слетает "а где Ландо?", но пустую бутылку вишнёвого «Блейзера» уже крутят.              Оскар вздыхает удручённо, так и не сделав глотка, когда Юки с видом грандиозного мошенника выталкивает его обратно в коридор — и тогда он догадывается, в какой заднице он оказался.                                   

      

— Хули так долго...              Заскучавший Норрис осекается, когда в его ванную комнату заталкивают Пиастри. Не горячую брюнетку с параллели, улыбающаяся так вызывающе, не её подружку блондинку в мини-платье.        — Вы ёбнулись? Это «семь минут в раю», а не в аду, блять. Серьёзно? — Сдавленный стон Ландо до ушей Юки так и не доходит — он просто закрывает с хлопком дверь. — Сука, ты-то как согласился?        — Я понятия не имел, в какую «бутылочку» играли твои полуумные друзья, — Оскар огрызается в ответ.        — Язык свой прикуси.        — Отъебись, господи.              Пульс стучит в ушах от смеси алкоголя и ярости, невысказанных слов, обвинений, просьб. От всего, что копилось внутри день за днём, отравляя рассудок и застилая разум. Напряжение ощущается кожей, воздух сгущается моментально, и дышать становится откровенно больно.              Ландо не знает, хочет он его придушить или сбить с его лица — симпатичного и очень даже — эту въевшуюся маску похуизма. Может, одно за другим.                     Нет ничего легче, чем завести пьяного Норриса. Легче только вывести его из себя — и непрошенного гостя в стену вдавливают тут же. Он не хочет чувствовать ни его стальные мышцы под своими пальцами, ни горячее дыхание в сантиметрах от своего лица, ни его жёсткие ладони на рёбрах.              Но он был прав — это их семиминутный ад, и гореть им там вместе.              Оскар сопротивляется — Ландо нравится это настолько же, насколько раздражает, — и толкает в ответ; драка завязывается незамедлительно. Пьяные почти в усмерть, они падают на холодный кафель, сшибая всё вокруг и задевая все углы убранства; когда спина касается пола, из лёгких пропадают все запасы кислорода.              Норрис скалится, довольный тем, что Пиастри всё же что-то чувствует и в кои-то веки нормально реагирует.              Он всё равно оказывается сверху спустя минуту возни — где оказывается всегда и везде — и не чувствует расцветающие синяки на туловище. Адреналин вкупе с дешёвым мартини притупляет абсолютно всё, и себя Ландо контролировать не может. Усаживается сверху, обхватив бёдра Оскара своими, и руки его припечатывает по обе стороне от разметавшихся русых волос.        — Определись, чего хочешь, принцесса ты хуева, — Норрис улыбается, загнанно дышит, и голова Пиастри кругом идёт по новой.        — Хочу, чтоб ты слез с меня.        — Неужели?        — Да, — Оскар сипло шепчет и отворачивается, облизывая пересохишие и разбитые губы. Ландо следит за каждым движением жадно: впитывает в себя буквально каждую эмоцию на его лице.        — Тебе же нравится.        — Что? Нет.        — Уверен? — Чужие руки заводит наверх, сжимая запястья одной ладонью. — Поэтому ты ходишь весь вечер надутый как шар, как тогда? Ты не то хочешь, чтобы на тебя обратили внимание, — пальцы второй руки подбородок хватают грубо, к себе лицом обратно поворачивая, — не то просишь, чтобы я с тебя слез. Тебе же нравится эта игра в кошки-мышки. Хоть ты и не показываешь. Осторожничаешь? И делаешь вид, что тебе похуй. Но тебе же нра-ви-тся, — Норрис приближается, едва-едва касаясь чужих губ своими, дразня и играюче.        — Ненавижу тебя.        — Правда? Если бы ты меня правда ненавидел, мы бы давно повторили твой сломанный нос. Или руку. Или ногу. Но ты здесь: в моей квартире. Пьёшь мой алкоголь и лежишь подо мной.              Ландо чувствует под хваткой как сильно сжимается челюсть Оскара: тот скрипит зубами и выдыхает обессилено. Чувствует, как его, Пиастри, тело напрягается, словно перед прыжком, и как быстро бьётся его сердце.        Видит его до ужаса расширенные зрачки, что медовой радужки и не видно толком, метавшийся по нему взгляд — от глаз, вниз, опять наверх — и запекающуяся кровь на краешке тонких, опухших губ.              Ландо не осознаёт, в какой именно момент Оскар тянется к нему и впечатывается этими губами в его собственные быстро и неожиданно, — неожиданно ли? — ударяясь зубами, и отпрянывает так же спешно. Пиастри, видимо, на дезориентацию и рассчитывал: руки освобождает, пихает Норриса в грудь и выскальзывает из-под него.              Оба красные-красные не то от жара, не то от выпитого, не то от злости. Оскар, пошатываясь, встаёт и за раковину цепляется. Он не успевает перевести дыхание, как за шиворот чёрной футболки хватают. Ландо разворачивает его с дикими, мутными, голодными глазами. В этот раз бьёт прямо в живот: Пиастри скручивается машинально, едва удерживая весь алкоголь внутри, и следом прилетает второй джеб в лицо. Во рту тут же ощущается металлической привкус, и он спешит сплюнуть в стоящую сбоку ванну вязкий ком слюны и крови.              Меньшего он не ждал.              Норрис не останавливается: пятёрню в мягкие, взмокшие волосы запускает, тянет вниз, голову тому запрокидывая. Всё тело сводит от перенапряжения, желудок скручивается в спазме, и ноги подкашиваются точно не от трёх стопок палённого джин-тоника.                     Ландо давит.              Давит так сильно, что сопротивляться невозможно, — Оскар, как выяснилось, и не умел никогда — и три шага назад до стены он делает как будто не своими ногами. На задворках помутнённого сознания он всё же думает, что это лучше, чем игнор.        Ландо не дышит и не говорит — только смотрит из-под длинных тёмных ресниц. Тяжело, выжидающе. Внутри него — буря из смешавшихся эмоций и посредственного пойла, и башню ему отрывает тотально. Мозг уже не кричит о том, что так нельзя, что это неправильно, что все вокруг — и он в том числе — осудят.              Ландо сейчас так похуй, как не было никогда в жизни.              И потому, сжав волосы на затылке так крепко, как только может, — просто чтобы удостовериться, что это не сон и не галлюцинации — сам набрасывается на Оскара. Жадно, развязно, с языком в его рот, когда тот, наконец, его открывает спустя пару секунд недоумевания. Пиастри отвечает с тем же напором: углубляет поцелуй и губы чужие терзает в отместку.              Они сплетаются в хаотичном, бешеном танце тел — в этом был весь Ландо, и Оскар лишь подливает масла в огонь. Ладонями под рубашку ныряет, надавливая на собственно нанесенные синяки, теснее прижимает и задыхается, когда Норрис, оторвавшись, второй рукой душить начинает. До звёзд в глазах, до тихого всхлипывания — и рот чужой тут же закрывает, скользнув ладонью вверх.              Всё вокруг пропитывается потом, металлическим привкусом на языке, желанием и борьбой, в этот раз за сторону ведущего; на перефирии маячит запах перегара и их парфюмов, что перед глазами всё расплывается в одно большое пятно. Музыка из колонок нещадно бьёт по ушам, но обоим мало, мало, так чертовски мало. Ландо слизывает алую струйку с подбородка, ведёт дорожку влажных причмокиваний вниз по шее, к ключицам. Там кусает, целует и снова кусает. Оскара ведёт от того, как сильно оттягивают за затылок, от хлюпающих звуков, от вида Норриса — такого же возбуждённого и нуждающегося. Он не сдерживается, стонет прямо в удачно подставленную руку, и глаза закатываются сами по себе. Обнажённую шею то нежно ласкают, то яростно атакуют зубами, что Пиастри в ощущениях теряется совсем. Погружается в них с головой, тонет и выныривать не хочет. И потому, попытки занять «верхнего» он прекращает — губы Ландо ощущались донельзя правильно, и они нужны ему прямо здесь и сейчас.              Он в последний раз проходится языком по выступающей яремной вене, отодвигается, хватая ртом воздух, и в улыбке расплывается, когда Оскар вбирает в рот толкающиеся средний и безымянный пальцы. Почти без сопротивления, почти послушно.        Норрис готов кончить от одного вида стекающей по фалангам слюны; он готов кончить сразу после, когда слышит сдавленные хрипы; Ландо готов потеряться в оргазмах, потому что то, как смотрит с оттянутой башкой Оскар — слишком.              Слишком даже для него.              Проходит ли пять, семь, может, все десять минут — они не знали, да и знать не хотели. Всё отходит на задний план, становится чем-то неважным и ненужным; возможно — пожалеют, возможно — повторят. Норрис не думает, не может думать, когда чёрная футболка оказывается на полу, и подле неё валяется его белая рубашка. Кожа Пиастри разгорячённая, уссыпана мелкими синяками — следами их драки, совсем как у него, на пару тонов бледнее только. Рассматривают друг друга пару секунд, прежде чем слиться в поцелуе, пылком и грубом, прижимаясь ближе.        Ландо исследует руками изгибы, ногтями царапая плечи и спину, и в конце концов находит ширинку светло-голубых джинсов. Расстёгивает её спешно, нервно стягивает брюки вместе с бельём — Оскар мычит в губы удовлетворённо, толкается в сомкнувшиеся кольцом вокруг члена пальцы скорее интуитивно, чем осознанно. Норрис проводит по головке, собирая предэякулят, и затем по всей длине.              Пара медленных, изучающих движений вверх и вниз вскоре меняются на резкие, нетерпеливые. Пиастри чертыхается от нехватки кислорода, роняет лоб на плечо старшему, пряча стоны за укусами. Он честно старается не кончить раньше времени, но руки Ландо так хорошо, так блядски хорошо сейчас ощущаются, что внутри всё скручивается и сжимается до рези в глазах.        — Блять, я сейчас... — сбивчиво тараторит он. В ответ лишь такая же глухая усмешка:        — Терпи. Рано ещё.              Оскар почти скулит, когда темп вдруг замедляется, и чужие пальцы едва-едва касаются его. Норрис играется, выбивает отчаянно жалобное "чтоб тебя" и "сука, ненавижу тебя" — и всё равно не ускоряется.              Сам на грани и его доводит тоже.        — Блять, Ландо, пожалуйста.              Слова застревают где-то в глотке. Ландо жмурится и к чужим губам лезет вновь. Сердце неумолимо бьётся о рёбра, словно птица в клетке, и каждый удар приравнивается к смерти, мучительной и медленной смерти за все его грешные мысли и порочные действия.              Оскар — его кара.                     Тело, как пружинка, замирает, чтобы после обмякнуть в сладкой истоме. Оскар изливается ему в руку с глухим, едва различимым "боже". Он находит его взгляд, стеклянный и тем не менее горящий, отсчитывает три рваных выдоха и меняет их местами.              Оскар убивает его, когда встаёт на колени, спуская с него остатки одежды, и проводит языком по длине. Норрис смотрит сверху-вниз с открытым вожделением, прежде чем глаза закатятся в экстазе.        И Оскар сдаётся по всем фронтам, беря его член почти сразу же, без прелюдий и поддразниваний. Он не знает почему и зачем, да и размышлять об этом не получается, когда эрекция упирается в самое нёбо.              Норрис стонет сдавленно, опуская взор вниз. Большим пальцем смахивает скопившиеся в уголках глаз Оскара слёзы, следом сжимает его волосы на макушке — хрип, удовлетворённый и гортанный, посылает волну дрожи по телу. Ландо надавливает ещё, насаживая его до упора, так, чтобы нос коснулся лобка. Пиастри давится, кладя ладони на его бёдра, но двигает головой в заданном темпе с таким усердием, что на мгновение ему самому становится дурно.              Ландо выгибает спину, дрожа и цепляясь за всё, что попадётся под руку — плечи Оскара, его волосы, руки, за стену позади, нагретую от их тел. Оргазм прошибает, точно током, яркий и мощный; на минуту всё, кроме беспокойно бившегося сердца, стихает. Он едва может различить всё ещё сидящего Пиастри, что вытирал остатки спермы тыльной стороной ладони с губ.              Это было последним, что он видел, прежде чем отключится.                     Оскар — его погибель. И Ландо воскрес бы, чтобы умереть ещё раз.