разбитое сердце Сомнуса

Вчерашний день был миллион лет назад.

Во всех своих прошлых жизнях я был сволочью.

Теперь я нашел тебя, но почти опоздал

Эта земля, кажется, всё забывает, А любовь сжигает убитых и раненых.

/ Marilyn Manson — The last day on earth

***

Собрав последние силы, бессмертный ускорился: добраться до Снежной долины, самого отдалённого места Небес, — задача непростая даже тогда, когда ты полон сил. А если перед этим ты находился в заточении безумной всадницы невесть сколько дней, месяцев, а может, и лет, — это уже и вовсе казалось почти невозможным. Но судьба не просто так даровала ему этот шанс. Он уже прощался с жизнью, готовил себя к худшему. Не отпускал его лишь образ Фурия, служивший спасительным маяком в кромешной тьме, — как вдруг из летаргического сна, лишённого надежды на возвращение, его вырвал взрыв. Кто-то — вероятно, сопротивленцы — взорвал школу ангелов и демонов, где его держали в темнице: в кандалах, опутанным золотыми нитями. Выпутаться из них не составило труда — его тело уже не чувствовало боли. Чума пытала его слишком долго, изощрённо издеваясь: сдирала белоснежную кожу, вырывала крылья снова и снова, как только они хоть немного отрастали. Всё его тело превратилось в один сплошной, нечувствительный шрам. Но он терпел не зря — ей так и не удалось проникнуть ни на остров, ни в его голову. Остров был укрыт невидимым куполом, способным сдержать даже разрушительную силу Чумы. В его же сознании она лишь блуждала в бесконечных катакомбах чужих сновидений, пока в конце концов не засыпала. Лишь тогда её энергия слабела, позволяя всем её пленникам сделать столь необходимый вдох надежды. И всё же даже в сонливом состоянии она оставалась сильнее любых порабощённых ею бессмертных: все они давно пропитались отчаянием, которым она их щедро поила. В нём самом уцелела лишь крошечная, ничтожная крупица света, ставшая теперь его путеводной звездой.

***

Всё тело ревело и ломило усталостью от долгого полёта. Ступив на белоснежное покрывало снега, он рухнул на колени чтобы отдышаться и немного отдохнуть. Он смог. Но времени у него немного — нужно успеть до того, как Чума бросится на его поиски. А она непременно будет желать его отыскать — ничто так не пробуждало в ней азарт как те, чья сила ей не поддавалась. Иначе бы он уже давно был мёртв. Поднявшись, на дрожащих ногах он медленно шёл в поисках входа в ледяной зал. Он слышал как Давид заключил сделку с демоном Сиире, просив перенести всех астрейцев и Одри сюда, и сейчас оставалось лишь надеяться, что они всё ещё здесь. По крайней мере — Одри. До остальных ему не было большого дела — знал, что не простят его предательство и убийство их прелестной оценщицы. Наконец ступив в большой ледяной зал, он облегчённо выдохнул, а губы дрогнули, точно припоминая улыбку облегчения. Три застывшие фигуры прозрачной коркой покрыла наледь, навеки запечатлев их в том самом моменте её похорон. Взглядом поискав недостающего ангела, он шагнул к такому же обледеневшему ящику. Ударив по панцирю изо льда, открыл крышку гроба и в этот раз улыбнулся по-настоящему: в нём он увидел влюблённых, скованных смертью и объятием. Отчего-то это зрелище подняло в нём слабую волну чувств, тут же растворившуюся во мраке, но оставляющую после себя послевкусие светлой скорби. На секунду он вспомнил сильные, но бережные руки Фурия. Его испускающий молнии взгляд и редкую улыбку. А после, приложив немного усилий, оторвал сцепленную воедино с ангелом хрупкую фигурку, захлопнул крышку гроба и, подхватив её, точно снежинку, улетел.

***

Первые искорки сознания проступали на поверхности блаженного ничто. Забывать — больно, вспоминать — больнее в сотни раз. Первым было имя. Не её — его. Того, кто отдал всего себя во имя предназначения, но всё равно проиграл. Это и есть настоящая тьма. Не смерть, не война, не голод, не чума. У настоящей тьмы лицо любви, даже если та предстаёт в обличии ангела. Любовь делает всё в сравнении с ней никчёмным. Следом пробудилась скорбь. Непроглядная, безнадёжная, чернее самой пустоты. Она разинула пасть и проглотила сердце, душу, возвращающийся рассудок, тщательно пережёвывая стальными тисками сгнившие останки надежды и веры. Единственное, чего ей хотелось, — притвориться, что это происходит не с ней. Закрыться от вонзающихся глубоко под кожу осколков памяти. Отогнать назойливые мысли, безостановочно проникающие в голову. Забыться, сбежать, не существовать. Не выходило. Губ коснулся горький тягучий нектар. Он был на вкус как непролитые слёзы самого бога, не сумевшего спасти своё творение. Отчаянно хотелось не признаваться себе, что ощущения собственного тела стали слишком реальными. Твёрдая поверхность касалась спины, а прохладный воздух обволакивал могильным коконом, точно почва в осенний день. Горло зудело, заставляя рефлекторно испить мерзкий напиток. По телу разлился жар, запуская пламя жизни в каждый капилляр. Её будто ударило током — к несчастью, она вновь жива, и отделаться от этого уже не выйдет. Она раскрыла слипшиеся, словно зашитые, веки. В зрачки проник тусклый алый свет, на сетчатке отпечаталось его лицо. Лицо убийцы. — Ты? — прохрипела она больше с отчаянием, чем с ненавистью. — Почему снова ты?! Склонившись над Одри, Сомнус внимательно наблюдал за её реакциями, убеждаясь, что она вернулась. Он выглядел осунувшимся и измождённым; в блеске его алых глаз что-то изменилось — ужасы, которые ему предстояло повидать и прочувствовать на собственной шкуре, пропитали его безнадёжностью. — Такова твоя участь, Одри, — сдержанно проговорил он, без капли злорадства. — Я выбрал тебя. Мне нужна твоя помощь. Впрочем, она будет взаимна, если ты только согласишься. — Для чего ты меня выбрал? И как ты смеешь просить о помощи после того, как отравил меня? — не веря собственным ушам, она издала сначала короткий смешок, затем другой, не желая и не имея силы сдержать безумный хохот. Отражаясь от темноты, что царила вокруг, он ударялся гулким эхом о перепонки. Собственная реакция вызывала недоумение — в ней тоже что-то переменилось за время, проведённое в нигде. — Да, я отравил тебя, Одри. И сделал бы это снова — таков был не только мой долг, но и замысел. Я монстр и не скрывал этого с самого начала. Но я хочу, чтобы ты знала: мне было жаль так поступать с тобой. Водоворот картинок замелькал в памяти Одри хаотичными обрывками: от первой их встречи, первого проникновения Сомнуса в её кошмары до их последнего дня на Земле и разговора в обители красных мотыльков. Нет, она не ненавидела его. И пусть кто-то сочтёт это слабостью, ей было жаль его, как всех прочих небожителей, слепо отдавших совесть и человечность на растерзание беспощадной вере в непогрешимость решений Шепфа. — Чего ты хочешь? — в её голосе была лишь усталость и непонимание, зачем она всё ещё существует здесь и сейчас, когда уже познала блаженство и покой, дарованный смертью. — Я хочу, чтобы ты приняла часть моей силы. Вместе с силой ты обретёшь новый дом — этот остров — и шанс жить долго и счастливо со своим ангелом. То место, где раньше гулко билось её сердце, кольнуло, отзываясь на память о нём — самом светлом создании, которое она когда-либо знала. Одри почувствовала проступающую на глазах влагу — непролитые застывшие слёзы об их ненаступившем совместном будущем с путешествиями и любовью лишь на двоих. Был ли у них реальный шанс на это или они оба лишь притворялись, что поверили в его возможность? Она в точности помнила оттенок зелени его глаз и аромат луговых трав, его нежные прикосновения и страстные поцелуи, как он укрывал её своими белоснежными крыльями в ночи, пряча от жестокого и странного мира… — Что же получишь ты? — Кроме искупления вины перед тобой? Возможность выжить. — Недолго поразмыслив о чём-то своём, Сомнус легко поднял Одри из хрустального гроба, — он почему-то захотел поместить её в свой, а не сотворить новый, — и помог встать на ноги, убеждаясь, что физические силы к ней вернулись. Стоя напротив, он придерживал её за хрупкие плечи, точно опасаясь, что если отпустит, она испарится. — Видишь ли, дитя, в наши миры пришли всадники апокалипсиса — первые удавшиеся творения Матери жизни, той изначальной материи, что сотворила вселенные из частей своего тела. Всадники способны уничтожить всё и всех; Шепфа и его брат едва ли сравнятся по силе с ними. Тебе и парням крупно повезло, что Сиире смог вас запрятать так далеко — пока всадники не добрались до Снежной долины и, по моим убеждениям, их кое-кто опередит. Но что тебе важно знать — так это то, что простой непризнанной тебе не выжить на Небесах. Не теперь. Чума таких съедает десятками на завтрак — я видел это собственными глазами, пока сидел у неё на цепи. — Кто такие непризнанные? И почему она не убила тебя? — последний факт вызвал в ней скорее облегчение, чем досаду: несмотря на то, что Сомнусу она не доверяла до конца, он не был чужим. — Непризнанные — это люди, сумевшие попасть сюда после смерти, минуя Небытие. Те, чьи души по тем или иным причинам не готовы завершить своё путешествие. Самые слабые из нас. — Сомнус терпеливо отвечал на её вопросы, сдерживая спешку, подпитываемую страхом обнаружения Лемноса всадниками. — Не убила она меня потому, что чувствует мою силу, но не может её заполучить. И даже проникнув в мою голову, безумная всадница лишь блуждала лабиринтами чужих сновидений. Она бы убила меня, если бы не её жадность к порабощению сильнейших. — И как тебе удалось сбежать от неё? Рассказав свою историю о пытках и тёмной клетке в школе ангелов и демонов, Сомнус поведал, что вернуть её к жизни ему удалось лишь потому, что именно он её отравил. Провернуть такой же трюк с Рафаилом и остальными не выйдет — они сами выбрали такую участь для себя, но непременно в скором времени появится кто-то, кто сможет достучаться до них сквозь толщу покрывающего их тела льда. — Но разве ты не станешь слабее, если отдашь мне часть своей силы? — спросила она. — Стану. Но одной лишь силы недостаточно в мире, где всегда найдётся кто-то сильнее. Если ты станешь частью этого острова, у него будет будущее, как и у людей, которые рано или поздно возродятся. Сны нужны людям и всему живому. Бессмертные лишь научились подавлять в себе эту потребность… — он недоговорил, словно опасаясь сказать лишнее, — и, если всё таки простишь, ты сможешь вернуть меня, даже если я погибну. — Ты отравил меня для этого? — логическая цепочка звеном за звеном выстраивалась в голове Одри, но вопросов не становилось меньше. — Почему я? — Буду честен с тобой, Одри. Побывав в твоей голове, я понял, что ты не способна на месть. Твоя душа светлее душ большинства ангелов, что не гнушаются вонзать друг другу ножи в спины. Я понимаю, почему наш чистый ангел полюбил тебя вопреки запрету: подобное — к подобному. Знаю, ты считаешь себя простой смертной — я тоже так думал. Но, оказалось, отыскать чистоту души, подобную твоей, даже среди ангелов немыслимо тяжело. — Допустим, я соглашусь, — проговорила Одри, ругая себя за то, что, кажется, вот-вот снова собирается довериться Сомнусу. — Как ты собираешься передать мне свою силу? Ты уже делал это раньше? — Согласие — это главное, что мне понадобится от тебя. Без него сила может не прижиться. Второе, что тебе потребуется сделать, — вынуть и разделить моё сердце на две части. Одну придётся вернуть мне, другую — поместить в тебя. Я ни с кем не делал этого раньше, но, кажется, это должно сработать. — Кажется? То есть ты не уверен? Что если у нас не выйдет? Сомнус помедлил, блуждая взглядом за алыми мотыльками, что освещали непроглядную тьму своим сверхъестественным сиянием. Он действительно не знал, сработает ли теория, которую запомнил из книги какого-то бессмертного, на практике. Но лучшего момента не найти: смерть утратила власть с приходом Чумы, и она могла уничтожить его в любую минуту, как только бы отыскала. — Если что-то пойдёт не так, я попрошу лишь об одном — позаботься об острове. — С этими словами он притянул Одри ближе. Движение, походившее на целомудренное объятие, оказалось манёвром, чтобы перенести её наружу — под купол бездонного ночного неба и дышащее красными цветками поле. — Каждый мак здесь равен странице в книге жизни. Пока они цветут и разлетаются мотыльками — есть надежда, ведь жива память о каждом создании, что когда-либо дышало на Земле, на Небесах или в Аду. Коснувшись бархатных лепестков одного из тысяч бутонов, Одри ощутила их зов. Казалось, загляни она в чёрную сердцевину, и та затянет её в чьи-то кошмары или сладостные грёзы. Где-то на этом поле есть цветы воспоминаний и сновидений её друзей, родных, близких и её собственный… Сможет ли она когда-нибудь отыскать их? Небо цвета индиго подмигивало звёздами. Лёгкое дуновение ветра и почти кристальная тишина окутывали умиротворением. Было сложно поверить, находясь здесь, что где-то совсем рядом происходит разрушение вечных миров… — Я согласна, — сказала Одри, повернувшись к нему и отбросив сомнения. — Я приму твою силу. Направь меня.

***

Вернувшись в тёмное пространство с хрустальным гробом, Сомнус легко забрался в него, расположившись на спине. Он продиктовал Одри алгоритм действий, которые ей предстояло совершить, чтобы извлечь сердце из его груди. Пальцы дрожали, но мысль о небольшом отмщении за собственную смерть придала уверенности. Разместив ладони на медленно вздымающейся груди Сомнуса, она надавила на солнечное сплетение. Первые мгновения ничего не происходило, но затем миллиметр за миллиметром кончики пальцев начали проваливаться, погружаясь в его ледяную плоть. Веки Сомнуса дрогнули, алые радужки заволокло белёсой пеленой, дыхание остановилось. Чем глубже она продвигалась, тем сильнее сводило кисть, а кожу на кончиках пальцев покалывало будто от мороза. Сознание стало ускользать от неё, размывая очертание неподвижного силуэта. Сомнус предупреждал: сила, заключённая в сердце, будет защищать своего носителя и может попытаться отторгнуть её. Нужно лишь расслабиться — так процесс соединения пройдёт легче. Сделав несколько глубоких вдохов, Одри продолжила. Погрузив руку по локоть под его рёбра, она наконец нащупала сердце. Сжав его в ладони, осторожно потянула. В первый раз ничего не вышло: оно осталось лежать камнем в его груди. Вцепившись крепче, она дёрнула сильнее — из глаз и рта Сомнуса тонкими струйками вытекла золотистая жидкость. Одри на миг похолодела от мысли, что убивает его. И вместе с тем почувствовала, насколько он уязвим в этот момент: она могла бы вырвать сердце и бросить его иссыхать, оставить его здесь растерзанным и одиноким, как когда-то он оставил её умирать за стенами особняка. Но он был прав — она не такая, как он, и не поступит с ним подло. С усилием вытащив орган наружу, Одри невольно испытала благоговение: сердце бессмертного напоминало затвердевший тёмно-красный янтарь, внутри которого застыл бутон белого мака. Его паутиной испещряли белые капилляры, ветвящиеся артерии и вены. Мягкое, и в то же время будто из стекла, оно напоминало искусное творение ювелира. Сжав сердце обеими ладонями, она попыталась разъединить его на равные половины — безуспешно. Тогда, попытавшись сосредоточиться на обращении к силе Сомнуса, она ощутила как по её рукам начали расползаться золотые струйки — сила устремилась к ней чтобы наполнить. Почувствовав, что становится сильнее, она снова попыталась разъединить орган на две части. Получилось. Разбитое сердце Сомнуса сверкнуло на мгновение, озарив темноту яркой белой вспышкой. Поместив часть обратно под рёбра Сомнуса, Одри вглядывалась в его лицо, почти молясь, чтобы он открыл глаза. Несколько мгновений спустя алые радужки вспыхнули, а тонкие губы тронула едва заметная улыбка. — Ты умница, Одри. Теперь моя очередь. Уступив ей своё место, он разглядел кусочек собственного сердца в свете кружащих мотыльков. Сжав его в ладони, словно прощаясь и даруя часть себя той, кого когда-то считал лишь слабой, никчёмной марионеткой, он опустил руку ей на грудь. В следующее мгновение тело Одри пронзило тысячью осколков. Боль была нестерпимой — невозможно вдохнуть. Казалось, она кричала, но темнота оставалась спокойной и глухой. Каждая вена запылала огнём, а в сердце корнями прорастали алые маки, знаменуя скорое цветение новой силы.

***

Поместив её вновь бездыханное тело в объятия застывшего в вечной мерзлоте Рафаила, Сомнус вернул крышку ледяного гроба на место. Похлопав по ней несколько раз, он неторопливо зашагал прочь, подальше от Снежной долины. Скоро сюда явится Аваддон, или, как он называл себя в миру, Малек Синнер, и освободит всех. А пока… «До скорой встречи, моё милое дитя».