50 оттенков ебал тебя в рот

      При всей своей смелости и выебистости Мирон откровенно не знал, что делать и как поступить в сложившейся ситуации. Он едва смог оправиться от первичного ахуя и реакции своего тела, как его тут же накрыл экзистенциальный ужас от произошедшего, но не в том смысле, что его почти отымели на собственном столе, и не в том, что его задница горела огнем после всех манипуляций с ней проведённых, а на ту желтую папку он до сих пор смотрит с ужасом (выбросить так и не решился), а в том плане, что ему это всё понравилось, и даже очень.       Мозг еще трепыхался на его стороне, но вот тело сдало позиции без боя, открыло ворота, еще и каравай вынесло со словами: «Заходите, гости дорогие». Шутки шутками, но в одном он был готов признаться — никогда в жизни, в своей позиции, он не чувствовал того же удовольствия, чем когда Карелин порол его и вдавливал в стол. Мирону потребовалась неделя, чтобы пройти все стадии принятия того, что этот новый пассивный опыт, даже сейчас, лишь от одной мысли его заводил с полоборота. Член вставал как по команде, а дрочить бесконечно в туалете его утомляло. Когда он был все еще на стадии отрицания, Мирон попытался снять какую-нибудь девчонку и переспать с ней по стандарту, но на моменте минета у него еле встал. Настроение тут же испортилось, из-за чего он без лишних разговоров поднялся и ушел как бестактный долбоеб. На стадии торга он на свой страх и риск заглянул в гей-клуб, где его тут же склеил молоденький парень на голову выше его самого. Пока они занимались своими делами в толчке, Федоров что-то почувствовал и даже смог кончить, но это все равно было не то. На стадии депрессии он просто дрочил по ночам от бессилия, бесконечно прокручивая в голове тот вечер. И как только пошла вторая неделя, его накрыло принятием, и он понял, что хочет, чтобы над ним доминировали, чтобы его пороли, он хочет, наконец-то, почувствовать себя уязвимым, почувствовать себя собой, почувствовать себя человеком, способным на слабости, прости Господи.       Пока он занимался самокопанием, на горизонте маячила другая проблема. Это так-то был харассмент на рабочем месте, его поимели (ну почти) на собственном столе, и за такое в ту же секунду вышвыривают с заявлением в полицию, но от одной мысли об этой цепочке ужаса его начинает мутить. Неизвестно, какие последствия это может за собой повести для его компании и для него в частности. Мирон не может быть уверен в помыслах Славы и в его действиях, но и ополчиться на него он тоже не может. Есть такие ситуации, когда человек очевидно отрицает в себе что-то, и это чувствуется за версту, он это знает, это знают все вокруг, но уровень избегания такой колоссальный, что этот человек лучше выйдет в окно, чем признается. Мирон был таким человеком. До Славы. Слава ворвался в его блеклую жизнь и с одной пощечины добавил столько эмоций и энергии, сколько Федоров уже давно не испытывал. Это необходимый противовес. Необходимый адреналин.       Слова Карелина: «Приходи, когда захочешь продолжения», сверлили ему оба виска, а все возможные придуманные им ответы на это превратились в роящийся улий. К середине второй недели он излазил уже весь офис, но каждый раз, когда хотел поймать Карелина за хвост, того просто не оказывалось на месте. Не то чтобы он прогуливал или не выполнял свои обязанности, наоборот, все было идеально выдрочено, но его самого нигде не было, а если бы тот решил уйти на удаленку, Мирон бы наверняка узнал об этом из Битрикса или от Евстигнеева. По-хорошему, он мог бы и позвонить Карелину на рабочий номер, или на крайний случай поднять его дело и выписать личный, но эго Федорова расценило это как акт того, что он за ним бегает. А он не бегает, просто ему нужно прояснить кое-что. Да, именно так.       Дни беготни кончились, когда в очередной свой вечерний, нервный обход по офису в поисках засидевшихся, он заметил удаляющуюся спину, принадлежащую двухметровому опездолу, который наконец-то дал о себе знать. Так-то он мог еще и по камерам посмотреть, где он передвигается и во сколько уходит, но он же не совсем ебнутый. Хотя то, что он сейчас собирается сделать, тянет именно на это. Не завершая свой бессмысленный обход, Мирон сорвался с места в отчаянной попытке догнать беглеца. На полпути он понял, что надо настигать Карелина поскромнее, чтобы тот ничего не понял и не скрылся из его поля зрения. Передвигаясь короткими перебежками, он оказался в отсеке своего отдела и словил легкий напряг. Что-то тут было неладно.       Мирона охватила паника, как только до него дошло, что Карелин направился к нему в кабинет. Все, о чем он теперь мог думать, так это какого черта он там забыл. Если он что-то вынюхивает, то ему придет пизда незамедлительно. Если все это было для того, чтобы как-то к нему приблизиться, то он выпинает его из компании ссаными тряпками. Тем временем дверь в его офис за Карелиным закрылась. Федоров сорвался с места.       Врываясь в собственный кабинет, Мирон ожидал увидеть многое: разбросанные бумаги и перевернутые шкафы или Карелина, который рыскает по полкам и пытается вскрыть сейф. Застыв в распахнутых дверях, он не ожидал, что застанет Славу восседающим за его столом и перебирающим оставленные им документы. Немая пауза. Карелин даже не поднял голову, продолжая разглядывать документацию. Мирон же застыл как вкопанный, не зная, какую эмоцию юзать. Агрессия напополам с негодованием начали закипать в нем, резкий порыв открыть рот и начать ебать его на чем свет стоит был бесцеремонно прерван. — Я не вижу тут своего заявления, — совершенно спокойно произнес Слава, не отрывая глаз от бумаг. — Что? — только и смог выдавить из себя Мирон. На большие умственные усилия его бы сейчас не хватило. — Я не вижу тут своего заявления на увольнение, — Карелин, наконец-то, поднял на него глаза, которые совершенно ничего не выражали, — я все ждал, что ты подпишешь его задним числом и выставишь меня из компании за то, что я разрушил стены твоего величия, ну или придешь ко мне за добавкой, но ни того, ни другого не произошло, поэтому я решил наведаться к тебе сам, — он оставил в покое бумаги и сложил руки на столе, теперь уже смотря на Федорова своим привычным лисьим взглядом.       Мирон, давясь словами как хуем, не нашел ничего лучше, чем сдвинуться наконец с места и начать наступать. Карелин отреагировал на это незамедлительно, отодвигая стул и выходя из-за стола ему навстречу. Это выбесило Федорова ещё больше, так, что у него наверняка вздулась вена на лбу. Они оказались лицом к лицу — Мирон, пышущий праведным гневом, и Слава, с интересом смотрящий на это сверху вниз.       Гляделки заканчиваются, когда крышечка Мирона вскипает, и он хватает с двух рук рубашку Карелина в попытке вздернуть, но из-за недостатка роста получается лишь нагнуть его ближе к себе. Слава на это все лишь играючи смотрит, видимо ожидая продолжение банкета. План действий на этом для Мирона закончился: он тупо сверлил его своими огромными глазами, раздувал километровые ноздри и сжимал рубашку в кулаках покрепче. Он не нашел ничего лучше, чем пиздануть: — Да в рот я ебал такие предложения, — и вылупился на него еще сильнее.       Чтобы как-то разогнать веселье, Карелин начал медленно приближать лицо к лицу Федорова. Крышечка Мирона, видимо, послала его в пешее эротическое и сама съебалась куда подальше, потому что, вместо того чтобы лягнуть Карелина под подбородок, Мирон прикрыл глаза и сам стал приближаться к лицу Славы, с дури, видимо, расценив это как попытку поцелуя. Но вместо того чтобы исполнить скрытые желания Федорова, Слава опустился ещё ниже — в район между ухом и шеей, и, набрав побольше воздуха и аромата парфюма Мирона, шумно выдохнул, вынуждая того вздрогнуть от галопа мурашек по всему телу. — Я так понимаю, это да, — произнес Слава, а Мирон бы и не смог разобрать, это был вопрос или уже утверждение.       Он распахнул глаза, уставившись на внимательно следящего за ним Карелина. Он выжидал у Мирона ответа, и Федоров не нашел ничего лучше, чем, на оставшихся в нем крохах сознания и какой-то животной силе, азбукой Морзе проморгать ему согласие. На удивление, Карелин всё понял без слов. Не успел Мирон опомниться, как Слава в ту же секунду впился лицом в местечко за ухом, буквально втягивая Мирона в себя носом: — Как же вкусно ты пахнешь. Я могу почувствовать тебя буквально за километр, — в подтверждение своих слов он провел носом дорожку от мочки до кромки волос, прижимаясь еще сильнее, хотя казалось бы, куда ещё сильнее.       Что-то внутри Мирона дрогнуло, и у него подкосились ноги. Хорошо, что Слава сжал его бока в своих лапищах, иначе он бы так и свалился ему в ноги. Карелин вздернул ему рубашку и запустил пальцы под неё, оглаживая бока и по косточке поднимаясь выше по ребрам. Тем временем, про любовь — утверждение пока ещё спорное, но поцелуи точно становились ниже. Карелин от поцелуя к поцелую опускался вниз, по самым изнеженным участкам, без спроса оставляя следы там, где никто не заметит — под воротом рубашки. Когда руки Славы добрались до груди Мирона, а поцелуй прервался о всё ещё висевший на нём галстук, он от него оторвался.       Поймав дыхание за хвост, пока он его совсем не лишился, Мирон, как в замедленной съёмке, лицезрел, как Слава, оторвавшись от его шеи, поднял голову, и, обычно всегда светлые, игривые глаза наполнились тьмой цвета леса в грозу. Мирон смог отмереть лишь тогда, когда Карелин облизнулся, как дикий голодный зверь, собирая слюну с уголка рта. Кажется, на долю секунды в Федорова пробудилось что-то первородное, что непременно заставило бы его упасть прямо сейчас на колени и взять в рот всё, что ему скажут. И он, видимо, настолько громко об этом подумал, что лицо Карелина, с изучающего, перетекло в насмешливое. Он сократил расстояние между ними и хмыкнул, перехватывая трепет с Мироновых губ, совершенно их не касаясь. — Сядь, — простой приказ, который Федоров абсолютно не выкупил, находясь уже в каком-то полубреду. И Карелин это прекрасно понял. Он надавил на Мирона телом, заставляя того отступить назад и упасть аккурат на образовавшийся сзади стул.       Федоров потерял смысл происходящего и тупо пялился на Карелина, который взирал на него сверху вниз и не скрывал довольную улыбку. Всё больше делений на полоске загрузки в его голове приближали его к отметке, после которой, стоит Славе сказать хоть слово — и тогда…       Карелин прервал его умственные подвиги тем, что протянул руку к болтающемуся на одних соплях галстуку и стянул его с Мироновой шеи. Он быстро нашёл ему применение, привязывая правую руку к перекладине стула. Левую руку он привязал галстуком, который стянул уже со своей шеи. Федоров дернул руками на пробу, но тут же был остановлен тем, что его лицо оказалось в крепком захвате Славиных пальцев. Он надавил с нажимом ему на скулы, заставляя посмотреть ему в глаза, и, когда их взгляды соприкоснулись, крутанул голову из стороны в сторону, ясно давая понять, что так делать не стоит.       Федоров был готов к тому, что Карелин может отвесить ему леща или начнёт спускать брюки прямо у его носа и заставит взять за щёку не раздумывая, но не то, что этой же пятёрней, что он держал лицо Мирона. Он абсолютно по-блядушному, с придыханием, зачешет волосы назад, а затем резко опустится на колени и устроится между его ног. Мирон во второй раз за день не знал, какую эмоцию ему юзать.       Слава, тем временем, полностью погрузился в свои хотелки. Он приподнял ступню Мирона, аккуратно обхватил лодыжку одной рукой, а второй легким касанием огладил выступающие косточки, а затем стянул туфлю. Туфля улетела куда-то за пределы понимания, а ступня была уложена Карелину на бедро. Со второй он проделал то же самое. Когда обе босые ноги оказались на его бедрах, Слава взял их в оборот основательно — аккуратные длинные пальцы то и дело поглаживали поверхность брюк, продвигаясь вверх по ногам. От внимания Мирона не укрылось то, с какой сосредоточенностью он следит за любым подрагиванием тела Федорова. Пытка завершилась внезапно: дойдя до верха, Карелин сжал его бедра, натягивая ткань брюк, из-под которой уже было видно плохо скрываемое стояние. Хватка спала, но тут же вернулась в районе ширинки, от чего Мирона почти подбросило — не будь он привязан, то, скорее всего, свалился бы со стула.       Слава сжал его стояк через штаны, и, возможно, если бы Федоров не успел вовремя прикусить губу, то издал бы жалостливый всхлип. Рука со стояка перетекла на пояс, и Карелин, со знанием дела, начал расстегивать ремень, а затем и молнию. Манипуляции с его штанами резко прекратились и Мирону пришлось вернуть свой помутневший взгляд на Карелина. Тот, прищурившись, с праведным ангельским лицом, ожидал вероятно, что Мирон сам сообразит, что нужно сделать, но когда до него не дошло, без капли сладости, произнес:       — Встань, — Мирон, ведомым образом, повинуясь, еле приподнимает свою пятую точку, чтобы в ту же секунду чуть не свалиться, потом что Слава дернул за штанины, стаскивая их одним махом с мироновых ног. Но, что ещё хуже, он сделал это вместе с трусами, как какой-то всратый фокусник, сдернувший скатерть со стола полного фарфора. Так он оказался в одних носках с ощущением кожи стула под голой задницей.       Когда орбита сознания Федорова вернулась на свою окружность, он увидел перед собой то, от чего у него моментально вспотели ладони и засосало под ложечкой — он сидел с широко расставленными ногами, его собственный влажный член упирался ему в живот от напряжения, а Карелин смотрел на все это с таким пожирающим взглядом, будто это его первая еда после голодовки и последняя перед казнью. Ещё немного и Мирон растает на этом стуле как масло по стейку.       Не выходя из транса, Слава вернул ноги Мирона себе на бедра, но секунду помедлив, приподнял правую, уставившись на нее блестящими от безумия глазами. Федоров заподозрил неладное и хотел было дернуть ею, но Слава схватил его за бедро так сильно, что следы от пальцев будут потом светить ему из каждого зеркала. Из его груди почти вырвалось бессвязное матерное возмущение, но застряло там же, налетев на грузный Славин взгляд, который пригвоздил его к сидушке за долю секунды. Невысказанное жгло в груди, ему хотелось уже вышептать хоть что то, но видимо сегодня у них молчаливые игры на выживание. Очки Мирона пока что шли в минус.       Пальцы на бедре разжались и прерывистыми касания проделали путь до лодыжки. Слава поудобнее перехватил оную, а второй обвил ступню, медленно подтягивая ее к своему лицу. Сердце Мирона пропустило удар и забилось где-то в желудке. Это не может быть правдой, он ведь шутит. Слава подул ему на пальцы ног, и Мирон от неожиданности издал нечленораздельный звук похожий на визг, тут же вспыхнув красным как светофор на переходе. Он машинально предпринял попытку закрыться руками, но забыл, что они были привязаны, поэтому он мысленно аннигилировал себя на этом стуле, культивируя сотни матерных ругательств, которыми хотел сейчас окатить Карелина. По человечески — он просто жмурился весь красный как мак. Славу это позабавило.       Первый поцелуй пришелся на ребро стопы. Так, на пробу. Затем на сгиб. Слава прихватил зубами нежную кожу, чуть прикусил, и тут же стал зализывать, оставляя легкие поцелую вокруг отметины. Член Мирона предательски дернулся, давая о себе знать и размазывая смазку по животу. Его охватило странное ощущение как, когда тебя одновременно бросает в холод и в жару, и внутри становится пусто от удовольствия. Слава тем временем прижался щекой к основанию икры, и будто в трансе, прошептал: «какие гладкие, я так и знал», и, высунув свой длинющий, болтливый язык, провел им вдоль мышцы наверх, оставляя влажный след, который холодил кожу и подстегнул Мирона начать скулить от новых непривычных чувств. Кажется на этом моменте у него закатились глаза. На задворках сознания мельтешила мысль: «какого черта он думал о моих ногах», которая вдребезги разбилась о более звонкую: «Иисус, Мария, Иосиф, он думал о моих голых ногах все это время…». Мозги заполнил вой. Хуже всего было то, что там же его долбила мысль, что ему пиздец как мало.       Связанные руки начинало саднить от натянутой ткани и кожи, но этот дискомфорт не шел ни в какие сравнения с тем, как сильно он сейчас хотел себя коснуться и хотя бы раз провести по члену с оттягом, чтобы эти ощущения нивелировали боль от ожидания. Карелин выбил его из мечтаний, прикусив нежную кожу на сгибе колена сильнее обычного: — Ты не на то отвлекаешься, — ещё немного и, наверное, Мирон остался бы без ноги, настолько угрожающе-хищным взглядом он был окинут. Не знал же Славик, что Мирону до слез хочется отдрочить себе посильнее и кончить уже наконец. Возможно даже ему на лицо, но это уже какая-то крамольная мысль. Его мозг начал плавиться.       Вечер открытий для Мирона не закончился, а только начинался. Вряд ли, когда либо в жизни, и при любых других обстоятельствах, кроме этих, и именно сегодня он смог бы осознать насколько чувствительные бедра имеет. После предыдущего раза, когда его безбожно выебали в них и он чуть не кончил на сухую, должны были закрасться подозрения, но именно сегодня, именно сейчас, когда Карелин в промежутках между вылизыванием, поцелуями и нежными поглаживаниями, закинул его ногу себе на плечо и впился в нее укусами со смачным стоном, который издают, когда пробуют самую вкусную вырезку в своей жизни — он все понял. Стон этот, волнами прошедший сквозь все его тело, дошел до лопаток и заставил их дрожать от экстаза. Мирона так размазало, что он неосознанно проехался задницей по стулу вниз и запрокинул голову ловя спасительный воздух. Бедра горели от укусов, а холодящий их воздух создавал мурашки на поверхности. Он будет ходить весь синий там, возможно он даже сделает фото на память. Блять, что за мысли…       То, что Карелин оказался в районе паха, Мирон понял лишь по вязкому, жаркому дыханию на своем члене. Ему стоило больших трудов вернуть голову в прямое положение и посмотреть вниз. Когда его взгляд, наконец, сфокусировался на Славе, который чуть ли не слюни пускает над его членом, ему захотелось отвернуться, спрятать лицо в ладони и просто исчезнуть. Ещё немного и он превратится в подобие человека на этом стуле, растекшегося, всего в собственную смазке, готового к тому, чтобы его выебали прям так на этом стуле и без подготовки. Слава видимо почувствовал это и несильно сжал бедра Мирона, привлекая его внимание: — Не отворачивайся, — твердо произнес Слава пристально смотря ему в глаза, но Мирон почувствовал как тот проглотил «пожалуйста», и это мажет его пуще прежнего. Федоров все понял, да и противиться приказам в его положении сложно, поэтому он вынужден смотреть вниз, где Карелин не отрывая от него глаз начал свою экзекуцию.       Легким движением руки Слава закинул обе ноги Мирона себе на плечи, а затем высунул свой длинный кошачий язык и провел им вдоль все ещё лежачего на животе Мирона члена. Первое касание подбросило его на стуле, но Карелин уверенной хваткой пригвоздил его на место. Язык у него оказался такой же шершавый, как Федоров и думал. Левой рукой он придерживал его за бедро, а правой перехватил член у основания, приподнимая. От кожи живота до приподнятого члена растянулась ниточка смазки, и, пожалуй, Мирон в жизни ничего блядушнее не видел. Хотя он понял, что ошибался, в ту же секунду.       Карелин приложился лицом к члену, и прикрыв глаза, вдохнул аромат мироновой плоти, а когда открыл, то был похож на одержимого со своими зрачками по пять рублей. У Федорова на автомате поджались пальцы на ногах, он хотел было зажмуриться, но не смог, потому что был загипнотизирован. Короткий смешок и Слава повёл лицо вниз, не отрываясь от члена. Когда он опустился ниже к яйцам, бдительность Мирона подала признаки жизни: — Нет, стой! Ты же не будешь… — но Слава договорить ему не дал, дергая на себя ближе, вынуждая прогнуть спина и расставить ноги ещё шире.       Мирон издал какой-то нечленораздельный звук, когда почувствовал первое касание на отверстии. У него закатились глаза от осознания, что там он еще чувствительнее чем на бедрах. Это было настолько необычное и неопознанное ощущение, что оно просто не умещалось в его сознании. Втянув в себя воздух через силу, он вернул взор на место, как ему и приказывали, и увидел лишь острый, изучающий взгляд Славы, который неотрывно следил за его реакцией. Карелин провел языком еще раз на пробу, видя, что Мирон смотрит только на него, он погрузился в процесс основательно. Волна удовольствия прошлась по всему телу Федорова и заморозилась где то на задворках сознания. В своих самых влажных фантазиях он не мог представить что-то подобное, каждая клеточка организма кричала ему о том, какой же он все-таки девственник и сколько в нем нереализованного желания копилось годами.       Федоров не мог видеть все, но чувствовал как слюна течет по половинкам, и как основательно Слава его вылизывает, как он оглаживает по кругу нежную кожу, водя невиданные хороводы языком. Если он сейчас начнет гортанно умолять его о пощаде, это разрушит его личность до основания, но, возможно, именно это ему сейчас и нужно. Широкие мазки шершавого языка доходили до уздечки между отверстием и яйцами. Пару раз Карелин задевал их касаниями и в этот момент Мирон думал, что у него звёзды из глаз посыпятся. Его бессвязный скулеж сквозь зубы эхом отдавался от стен, возвращаясь ему в уши. Звезды из глаз говорите? Когда язык Славы оказался в его очке, Мирона швырнуло в другую галактику, которая взорвалась у него в груди. Он издал долгий протяжный стон от неожиданности.       Карелин трахал его языком, удерживая член у основания, доводя Мирона этим до исступления. Движения Федорова были ограничены и поэтому все что он мог это сжимать пальцами ног рубашку на спине Славы. Когда даже на это уже не осталось сил Мирон взвыл: — Слава… прошу… пожалуйста… — он кое как произнес это с придыханием, собрав в себе последние силы.       Слава сфокусировал на нем свой самый довольный взгляд, а затем неожиданно чмокнул в отверстие и провел языком дорожку от уздечки, по яйцам, до основания члена, и не прерываясь, захватил головку и сразу втянул ее в рот, вырывая из Мирона нечто наподобие первородного стона, если такой вообще существовал. — Ааахх, боже… — Ты можешь звать меня по имени, котик, — съехидничал Карелин, выпуская голову из плена.       Федоров бы непременно пнул его в бочину, если бы не боялся остаться без члена. Вместо этого он состроил жалостливую моську, которая так и молила о продолжении. Славу дважды просить не надо. Он пропустил член Мирона в рот, беря сразу наполовину, перехватывая бедра Мирона у основания, разведя их пошире (хотя куда было еще шире) и увеличивая амплитуду для насаживание на член. У Федорова уже хуй знает в какой раз закатились глаза, кажется ещё чуть-чуть и они улетят в стратосферу. Кожа стала такой чувствительной, что еще немного и с него можно будет добывать электричество, все внизу было возбуждено до предела, мышцы на ногах задубели от напряжения, а над поясницей стало влажно. Если бы его попросили сейчас описать свои чувства, то он бы просто заплакал. Отпускать себя на волю эмоциям, но еще страшнее было никогда не узнать этих ощущений. Как же ему сейчас хочется впустить руки в лохматую голову Карелина и насадить до упора по привычке, но это грешные мысли, сейчас должно быть не до них. Он так старательно вылизывает его, что у Мирона начинает щемить сердце.       Слава описывает круги вокруг головки, то беря ее в рот и посасывая, то выпуская полностью. Играется черт. Когда и это надоедает, он вбирает член наполовину и начинает сосать с оттягом, и от Мирона не ускользает то, как у него втягиваются щеки при этом. Все на что ему хватает умственных способностей это понять что ему никогда в жизни так самозабвенно не сосали, ни одна ебаная шлюха. А губы Карелина созданы для минета, и это не трудно понять. Они такие большие и пухлые, как же, блять, ему хочется упасть на них своим лицом…Но затем Карелин опускается на его члене до основания, касаясь носом бритого лобка и пропуская член в глотку. Мирон уже готов рыдать от желания спустить: — Боже, Слава, умоляю… — Мирон тратит на эту мольбу последние силы. Если бы он мог, он бы сам сейчас на колени упал.       Карелин выпускает его член полностью, смотрит на него пристально, улыбается одними глазами, как только он может, а затем резко насаживается на член обратно, сразу переходя на горловой. Мирон не знает можно ли умереть от сердечного приступа во время минета, но он готов. Скорая может готовить бадибэг. Он уже не скрывает, что просто воет на весь кабинет от удовольствия, пока Слава размашистыми движениями ебет его своим ртом. Он весь в своих собственных слюнях и соплях, по пояснице все течет вниз, где смешивается с остатками Славиных стараний. Это настолько грязно и настолько правильно. И, если бы кто-то увидел как обычный минет превратился в инстурмент сексуальной пытки, он бы не поверил своим глазам. Слава пропускает в глотку раз, два, а затем, перед тем как Мирон, видимо, начнет молить о пощаде, замирает на члене и начинает двигать горлом, как если бы пытался выпить его до основания. Федоров не успевает ничего сообразить и с блядским скулежом кончает Славе в рот.       Кажется, на мгновение, он реально умер или отключился, но когда приходит в себя он видит как над ним стоит Карелин, и, вытирая губы пальцем, просовывает его в рот и проглатывает все без остатка. Слава наклоняется к нему, останавливаясь напротив уха, целует его в мочку и шепчет: «молодчинка». Мирон бы хотел что-то съязвить, но у него тупо нет сил, он выжат и испит как лимон Славой, мать его, Карелиным.       Слава, тем временем, отвязывает свой галстук и уходит по английским, не сказав ни слова. Федоров же для себя понимает, что после такого это точно не последний их раз. Ему. Нужно. Еще.