слабая грудь

— Сергей Иванович! — Да, Бестужев? Что дальше, он не продумал. Но в ту секунду показалось, что день пройдёт впустую, если он не обмолвится с Муравьёвым хоть парой слов. Всякий раз казалось, стоит только окликнуть, дальше разговор сложится сам по себе, но всякий раз по одному лишь щелчку пальцев он не складывался. Ах, если бы Сергей Иванович тоже, в свою очередь, подходил к нему побеседовать… — Вы видели «Лауру и Генриха» в Большом? — и, не дожидаясь ответа, затараторил: — Мне совершенно случайно достались два билета на завтра, и… Говорил и в то же время думал: ой зря-я-я это он; билетов у него не было, за сутки достать их наверняка не легче, чем в тот же срок стать генералом, тем более, на его жалование, но если Сергей Иванович захочет с ним… — Видел. — Тот усмехнулся, сверкнув лучистыми морщинками у глаз. — Дидло не превзошёл себя, но сцены сражений поставлены, на мой взгляд, удачно. Остальное скрою, чтобы не портить первого впечатления, но вас ждёт приятный вечер. Вежлив, учтив и ничего более. — Ага. — Мишель усилием не поник и не сгорбился. И добавил невпопад: — Спасибо. Каждый, в гвардии и не только, кому довелось встретить обоих братьев Муравьёвых-Апостолов, непременно замечал, что старший из них, Матвей, веселей и приятней в общении, а младший Сергей тише и серьёзней. Мишель одновременно соглашался с общим мнением и нет. Матвей Иванович был… пожалуй, добрее к нему, но в Сергее Ивановиче он увидел искру, привлечённый и заворожённый которой не мог оторваться, ходил, как взятый под уздцы жеребёнок, и раз за разом убеждался, что не столь уж тих и задумчив младший из двух Муравьёвых. Только нечасто у Мишеля получалось погреться об эту искру, всё больше обжигался о то, как изредка она разгоралась для других. Вот уж два месяца, как он в Семёновском и пытается говорить с Сергеем Ивановичем — вне службы, он не совсем дурак, знает, что на плацу можно только украдкой поглядывать, не видя, но зная про углубившуюся с приходом свирепого полковника Шварца морщинку между бровями. Мечтая, чтобы залом исчез, Мишель заговаривал о строевых законах и о том, как красива Нева на рассвете, о странной столичной моде барышень и карточных играх, наконец, о погоде — он всё никак не мог приспособиться к петербургской угрюмости — и о проглоченном в одну ночь политическом трактате из библиотеки полка. Сергей Иванович, остановившись и повернув не одну голову, но весь корпус, отвечал неодносложно, вдумчиво: о строе говорил, как по учебнику, взгляд на рассветную Неву разделял, пусть давно и не видел её такой, советовал меньше заглядываться на барышень, азартные игры категорически не признавал, со столичной моросью свыкся, зато о трактате рассуждал дольше всего — Мишель тогда почти успел согреться. И всё же едва ли он был для Сергея Ивановича интереснее строевой муштры. Ведь были у него по-настоящему интересные собеседники. К примеру, офицеры, с которыми он прошёл и Бородино, и половину Европы. К примеру, Сергей Петрович Трубецкой, так лихо соскочивший с пролётки на мостовую едва ли не в руки дожидавшемуся его Муравьёву. У Сергея Петровича было всё, чего недоставало приписавшему себе два лишних года при поступлении в гвардию Мишелю: лета, блистающий на эполетах опыт, средства без малейшего стеснения, наконец, твёрдая и спокойная уверенность в себе. А что он, дёрганный жеребёнок, не способный нигде по-настоящему прижиться, мог противопоставить? Разве что настойчивость, с которой он вновь и вновь пытался обратить на себя внимание. Но вот он мок под дождём, глядя на то, как Сергей Иванович, жестикулируя, беседовал с Трубецким по навесом на другой стороне улицы. Сцена как из втайне любимых матушкой романов, которые она прятала на полки за философскими сочинениями. Разве что Сергей Иванович — не писаная красавица из высшего света, непременно неприступная и обещанная кому-нибудь в жёны, но оттого не менее… обидно? Мишель не мог понять себя, но, видимо, указывая причиной его перевода в пехотный полк слабость груди, начальство было по-своему право. Отчего иначе он, только глядя на чужой разговор, вдруг терял способность дышать? Пора уже было отвернуться и идти восвояси, но что-то в ноющей, как от зубной боли, груди держало его на месте в залитых тяжёлой водой сапогах. — Мокнете тут, Бестужев? Едва не вздрогнув, он повернулся на голос и сквозь загородившие обзор мокрые сосульки сосульки волос обнаружил незаметно подошедшего Сергея Ивановича. — Если мешаю, могу мокнуть в другом месте, — пробубнил Мишель: если тот явился потешаться над его романтическим промоканием до нитки, то пусть возвращается обратно к своему Трубецкому. Сергей Иванович прыснул — Мишель аж мотнул головой, откидывая мокрые пряди, чтобы убедиться: нет, на светлом лице след не усмешки, но лёгкой смешливой искры, вспыхнувшей в ямочках и серых цепких глазах. Дождевые капли приминали его тёмные пушащиеся волосы. — А к чему вообще мокнуть? — Он приподнял бровь и вдруг снял накинутый поверх мундира плащ. — Сергей Петрович примчался с благой вестью: смотр отложен и у нас будет ещё время на подготовку… А вы, должно быть, ждали меня, чтобы что-то рассказать? И, не дожидаясь ответа, шагнул вперёд и набросил плащ на плечи Мишелю. — А-э, да? — На другие звуки тот оказался способен не сразу. — Подождите, не стоит, теперь вы будете мокнуть… — Да отчего же обязательно кому-то нужно мокнуть? Пойдёмте уже в тепло, там и расскажете, что хотели, а я послушаю. И двинулся вперёд, прямой спиной демонстрируя уверенность, что за ним непременно последуют. «О-о-о, — думал Мишель, кутаясь в неожиданно быстро согревающий тонкий плащ, — я расскажу».