Под покровом лунных встреч

(С): > Ало, блять! С другого конца трубки слышится недовольный голос Секби. На фоне мелькает шелест покрывала и недовольные вздохи от утреннего звонка. Джаст представляет картину, как тот одиноко лежит на просторной постели среди мягких простыней и подушек, в пижаме в черно-желтую клеточку и со стогом взъерошенного сена на голове, вместо волос. Наверняка парень трет глаза с переносицей, пытаясь сформировать только очнувшиеся или вовсе еще спящие, мысли. (Д): Я разбудил? Джаст встал час, может два назад. Прошлый день выдался насыщенным и, даже не смотря на тяжелые моменты, спать ему не хотелось. Он выспался в чужом доме. На самом деле Джаст не помнит, когда сам вставал так рано: будильники не ставит, необходимости просыпаться раньше часа дня нет, а бессонницей он не страдает. Ну, по крайней мере раньше не страдал. Стоило на горизонте его равнодушного сердца увидеть лишь сумбурный облик Альфедова, так спокойствие смывало бушующей рекой в омут, оставляя после себя мокрый след моря чувств. Каждую ночь всегда были причины думать о нем: то он накосячит, то Альфедов что-то скажет запоминающееся, то просто его лик не выходит из головы. Дурманящее, обнимающие душу чувство. Оно отторжает от реальности и завораживает в своей красоте. Чувство симпатии. Привязанности. Любви. Он стоит у себя в комнате на верхнем этаже, смотря через единственное окно без жалюзей. Он так же стоял, облокачиваясь на него, когда его взял Хевил в рабы соседского сада. В одной руке он держит телефон, на светящимися экране с подписью контакта: "Секби" высвечивалось уведомление от заказа. Звонок был включен на динамик и выведен на полную громкость. В свободной руке он держал пачку сигарет, в ней остались лишь пара штук. Хочется курить и не хочется. Волнение брало вверх, а вшитый в глаза образ отвращенного лица Альфедова тянул вниз. Когда он в последний раз убивал легкие? Не помнит. И это хорошо. Хорошо для здоровья, самочувствия, ЗОЖа. Но плохо для Джаста. Альфедов, словно своим присутствием в памяти, уничтожает желание курить, но что будет, если итог всей этой напряженной истории выйдет в больном ключе? Может он выкурит все оставшиеся сигары за раз, может купит пару пачек и так же их залпом будет вдыхать, а может, что еще похуже? Бред. Джаст не ребенок — на плечах своя голова есть. От нервов он перебирал в пальцах картонную пачку, открывая и закрывая уже рвущуюся крышку. Он смотрел на доставщика который в прошлый раз доставлял ему цветы: молодой мужчина бережно рассматривал букет, потом проверял информацию в своих бланках и что-то прописывал у себя в заметках. (С): > Сука, Джаст, ты видел вообще время? (Д): Полдевятого? (С): > И ты не думал, что в субботу адекватные люди обычно в такое время ну... Срать хотели даже на катаклизм? (Д): Альфедову доставляют цветы. (С): > Ахуеть, ты щас игнорируешь меня? (Д): Я выбрал ромашки. (С): > Я попрошу Клеша найти писателя. (Д): Нихуя, зачем? (С): > Тебе, блять, специально книжку напишут: "Как мезозойским мартышкам общаться с людьми" (Д): Не люблю читать книги, сорян. (С): > Дай Бог, Джаст, у тебя появится чувство такта. (Д): Я думаю тебе оно нужнее. (С): > А не слишком ли ты ахуел- Тише, тише. Спи, родной. Язвительный голос Секби сменился на бархатный шепот. Послышались шуршания. Он наверняка хлопал кого-то по спине. (Д): "Родной"? У тебя есть кто-то? (С): > Ну, надеюсь уже есть. Он усмехает. Джаст слышит в его голосе отдельные частички надежды. (Д): О-ой. Ебать. Ну после потрахушек-то все возможно. (С): > Хей, не завидуй нам с Клешом. (Д): О, так это еще и Клеш. (С)> Знакомы? (Д): Он мне номер твой давал. (С): > А, так он мой секретарь. (Д): Служебный роман? (С): > Классика. В отличии от вас, шкетов посе́лских. (Д): Так не говорят, книжки иди чи- (С): > Че там с цветами? Глаза, бегающие по электрическим проводам, вернулись в к дому соседа. Секби вовремя поднял прошлую тему: курьер стоял с пустыми руками, впереди него кто-то расписывается в его бланке. Над крыльцом дома Альфедова висела маркиза, мешающая увидеть полностью обоих стоящих, если самого поставщика было видно наполовину, то у второго можно было видеть лишь белые, как кипень, ступни. (С): > Але? Джаст молчит. Не отвечает. Игнорирует и без того раздраженного парня. Все его внимание направлено на чужое крыльцо. Курьер выходит быстрым шагом, спускается с пары белых ступеней, садится на свой ярко-желтый мопед и несколько секунд спустя с громкими выхлопами пыли из-под колес уезжает по пустому широкому шоссе. (С): > Джа-аст? Боссые ноги выходят из дверного проема. Альфедов мелкими шагами выходит из своего дома. Джаст насчитал три шага, первый из которых был неуверенный. Программист тоже сидел как на иглах. Он впился взглядом в чужой силует, замечая в нем все: от количества шагов, до количества морагний. (С): > Друг, я щас брошу трубку. Вышедший на солнце был виден полностью. Тот словно чувствовал, что именно сейчас из окна за ним наблюдают. У него в руке букет из восьми ромашек, по середине букета белая лилия. Цветы укутаны изысканной бархатной бумагой с голубыми волнами под срез. Во второй руке у него была белая бумажка на который Джаст и подписывал свое небольшое сообщение. Джаст не мог объяснить ощущение, кипящее в его глубине души, как не мог объяснить самому себе причины любви к нему. Но всякий раз, когда тот оказывался рядом, в сознании Джаста расцветала ромашка. Не та вычурная, тепличная, а простая полевая — с наивными белыми лепестками, обрамляющими яркую солнечную сердцевину. В Альфедове было что-то такое же непритязательное и истинное. В его улыбке — отблеск солнца, согревающего землю. В его взгляде — тихая, но настойчивая забота, подобная той, с которой ромашка тянется к свету. Глупо отрицать, что Альфедов красив, все это знают и он, наверняка, тоже. Но, не смотря на всю его привлекательность он был тихой гаванью, местом, где можно было просто быть собой, не боясь осуждения или насмешек. Ведь Альфедову лучше всех известно какого это быть собой. Джаст видел, как он нежно оберегает хрупкие цветы в его саду, как бережет то, что истекло со временем, сопровождающиеся келоидами . Он замечал его внимание к деталям: как он подмечает мимолетную грусть в глазах во время диалога и не торопил никого что-либо рассказывать, как охлопотливо в поздней ночи заварил зеленый чай. Не крепкий, не пряный. Эта забота, подобно мягкому ветру, колышущему лепестки ромашки, успокаивала и дарила ощущение безопасности. Иногда Джаста пугало это сравнение. Ромашка — символ простоты и невинности, а мир вокруг был полон сложностей и лицемерия. Но, глядя на него, он понимал — именно в этой простоте и кроется его сила. Альбинос был человеком, который не прятал своих чувств, который дарил тепло, не требуя ничего взамен. Альфедов взамен ему ничего не успеет дать. Но это не важно. Ему было достаточно одной любви и периодическиого внимания Хевила. На самом деле, это... Грустно. Он был ромашкой в мире роз, и Джаст был благодарен за то, что однажды заметил ее. Это была любовь не о бурных страстях, скорее внимательная, тихая. Бережная, как касание солнечного луча к лепесткам ромашки на рассвете. Любовь, обещающая не фейерверк, а спокойное и долгое цветение. Джаст поймал его взгляд. Отблески летнего солнца плясали на стекле, словно подчеркивая хрупкость момента. Убивающая духота с жарой, после вчерашней вечеринки ливня с холодом, не щадили. В его глазах отражалось сложное переплетение чувств, как в мутном зеркале. Читалась сердечная благодарность. Глубокая, искренняя. Но она была прикрыта дымкой сомнений, и эту неуверенность Джаст ощущал почти физически, как прикосновение ледяного ветра к открытой коже. В этих глазах не было ни единого произнесенного слова, но они кричали о многом. Он понимал этот взгляд. Ему будто распахнули душу, не зная, как ее теперь защитить. Невысказанное извинение висело в воздухе, тяжелое и давящее. Он сожалел о чем-то, что произошло, о чем-то, что Джаст сделал или сказал, это читалось между строк. Джаст знал о чем. Альфедов знал о чем. И, наконец, в самой глубине его взгляда Джаст уловил тихую мольбу. Она шепатала больше так не делать. Не делать что? Не дарить букеты. Это было не требование, не упрек, а просьба, полная уязвимости и надежды. Он боялся повторения, боялся разрушить то хрупкое равновесие, которое между ними осталось. В его глазах было столько страха и колебаний, как будто бы Джаст нечаянно задел оголенный нерв, и теперь Альфедов умолял его быть осторожнее. Этот взгляд резал Джаста больнее любого табу, потому что он понимал: в нем вся правда, вся искренность Альфедова, и вся его хрупкая надежда на их общее будущее. Для Джаста был лишь один вопрос: "общие ли оно будет?" Для Альфедова он звучал иначе: "а будет ли будущее вообще?" (С): > Ой блять. Напишешь. Спокойной но... Дня-э.. Иди нахуй. Секби бросает трубку, слышатся пара низких гудков в телефоне. Но для Джаста телефон и вовсе перестал существовать. Он и забыл, что вообще он у него в руке. Альфедов, можно подумать, слышал последнюю фразу. Он развернулся, возвращаясь в дом. Джасту чудится, что за альбиносом плетется след из белого холода, напоминающий мутный пар ледяного азота. Едва слышимый звук закрывающейся двери приводит его в чувства. Он принял букет, это уже что-то. Джаст отбрасывает в сторону десятки причин почему Альфедов не смог его не принять, но в его душе искрится лишь одна: он ему не безразличен. Парень довольно улыбается, ощущая внутреннюю победу. Сжимает фаланги пальцев, снова возвращая телефон в материальную реальность. (Д): Блять, Сорян. Только после он заметил, как звонок был завершен уже почти две минуты назад. Звонить повторно он не стал. На тело накатило из неоткуда взявшиеся чувство сонливости. Но он же выспался? Не важно. Джаст открывает чат с Секби.

Секби.

Не отказался.

Секби поймет о чем он, Джаст в этом уверен. Выключая телефон, он кидает его на тумбочку. Представляет, как просыпается под вечер и видит сообщение от собеседника: будут и наставления не звонить ранним утром, не игнорировать, будут расспросы как все было. Но его это сейчас не волновало. Он сейчас хотел лишь спать. Спать, впервые за долгое время, со спокойной душой.

***

(Х): >-ну и мне отдали в итоге. (А): Ага. (Х): >Там конечно возмущались, но я послал их нахуй. (А): Ага. (Х): >А еще: я ебал тебя. (А): Ага. (Х): >... (А): Стоп. Подо-.. Что? (Х): >Доброе утро, очнулся? (А): Прости. (Х): >Че случилось? (А): Нет, ничего. (Х): >Чувак, попизди мне тут. (А): Нет, Хевил, правда. Все нормально. (Х): >Так будешь говорить с теми, с кем знаком пару секунд. Тишь кухни разбавляют лишь пение уличных птиц и танцы редкого ветра. В кухне холодно, как и на его сердце. Лишь душу грел букет который он подготавливал к посадке в вазу. Белые, как снег, лепестки были на ощупь ледяные. Капли воды после дозатора до сих пор с них не опали. Альфедову снова видится ночной небосвод. Ромашки — звезды: желтые, белые, яркие и родные. Лилия — неотразимая луна, трепящая душу, окутывая ее волнами восхищения. Он не хочет нагружать своими проблемами друга, тот и так много делает. Даже больше, чем многое. Но и молчать уже нет сил. Личные рассуждения делают только хуже, ответная тишина наводит на самые худшие исходы, а желание получить хотя бы самый базовый, стандартный и банальный совет процветает с каждой секундой. Даже если этот совет он сам будет знать, даже если этот совет он услышит в сотый раз — ему все равно. Он всегда был окутан вниманием Хевила и, зачастую, оно было лишним, но сейчас он хотел бы получить эту поддержку как никогда раньше. Садовыми ножницами он обрезает отмеренное количество толстых стебель ромашек. (Х): >Так что? (А): Мне... Признались в любви. (Х): >Ой-й.. Бля. Джаст? (А): Джаст.. Точнее: почему сразу Джаст? (Х): >Так по одному ему взгляду все ясно даже слепому. (А): А... Да? (Х): >М-да уж, Альф. М-да уж. (А): Ну бля, простите. (Х): >И что ты ответил? (А): Я отказал..? (Х): >Слышу неуверенность. (А): Нет, нет.. Я отказал. (Х): >Ну я же слышу, что ты не хотел. (А): По мне видно? (Х): >По тебе слышно. (А): Так же не говорят- (Х): >Не важно. Клянусь, как приеду — я его закопаю. (А): Сурово. (Х): >Я ему говорил что не отдам такой алмаз, как ты. (А): А-а... Спа-асибо? (Х): >Я ж шучу, чувак. (А): Ха-ха... (Х): >Или нет. (А): Боже. Хевил... Зеленоволосый тихо смеется в трубку, стараясь чтобы этого не услышал Альфедов. У него это не получается и альбинос дует в микрофон, треская уши собеседника. (Х): >Але, блять! (А): Сам виноват. (Х): >Тяжело же с тобой. (А): Ну спасибо. (Х): >Что делать будешь? (А): Я.. Не знаю. (Х): >Ну ты же его тоже любишь? (А): ... (Х): >Вам стоит поболтать как-то. (А): Думаешь? (Х): >Знаю. (А): Не хочу ему.. Портить его жи- (Х): >Блять, Альфедов, сука, не смей начинать эту басню! На другом конце трубки было слышно, как зеленоволосый клацает по клавишам ноутбука или компьютера, важности это не несет. Он уже начинает осваиваться на удаленной работе, хоть и отчетливого желания у него в этом нет. Несколько раз в неделю они созванивались, говоря пару часов и, в основном, эти часы убалтывал сам Хевил, пока альбинос молча слушал его рассказы. На самом деле их диалог всегда был насыщенным: личные приколы, истории из общества, рассказы о своей работе, порой даже перепалки в слова или подобные игры. Кактус все время пытается его заманить в стим, скачать пару игр, чтобы вместе повеселиться и, может, познакомится с его близкой компанией, на что Альфедов всегда отнекивался. И в такие моменты Хевил забывал про отличность своего друга. В такие моменты Альфедов был обычным парнем, без индивидуальности. В такие моменты, он ничем не отличался от Хевила. Но иногда было и иначе.

***

Хевил сидел, уставившись в потрескивающий камин, но видел не пляшущие языки пламени, а бледное лицо Альфедова, тронутое нездоровой синевой под глазами. Наверное, он помнил об этом всегда – с той самой минуты, как впервые увидел его, почти прозрачного, словно сотканного из лунного света. Он альбинос. Первая их встреча была у Альфедова дома. Им обоим было пять лет. Хевил, как ребенок, еще тогда не особо осознавал важность деликатности и, при первой их встрече, пялился на альбиноса как на что-то сверхвозможное, неземное, чудосотверннное. Родители парня подтолкнули его в плече, а после, шепотом, пояснили о том, кто такие альбиносы. Кактус, хоть и простофилен по манере поведения, но не глуп — сразу ухватил мысль. Мысль о том, что парень помечен печатью короткой жизни. Это осознание, въевшееся под кожу, как запах старой бумаги и ладана в монастырской библиотеке. Годы шли, события сменяли друг друга калейдоскопом, но эта мысль – горькая и непрошенная – неизменно возвращалась. Хевил даже выработал способ ограждаться от нее: нарочито громкий смех, бурные споры, бесконечная работа – все, чтобы не оставаться наедине с этим знанием. С этой неизбежностью. Лишь бы не вспомнить. Лишь бы не упомянуть. А потом Альфедов, как будто назло, начал говорить об этом открыто. С будничной, почти отрешенной интонацией, словно речь шла о погоде или о детских трансформерах, в которые они играли каждый день. И каждый раз это резало Хевила, как стекло. (А): А я люблю котов! Но папа не разрешает их заводить. А ты? (Х): Я больше собак люблю. (А): Коты прикольные. Но и собаки тоже. (Х): Давай, когда вырастим, будем жить в одном большом доме, как лучшие друзья! Тебе купим большого кота, а мне большу-ую собаку! (А):Я... Я не думаю, что у нас получится. (Х): Почему? (А): Я вряд-ли доживу. А ведь обоим по пять лет. Альфедов спокойно продолжил рисовать на своем листе гуашью. Хевил не понял его слов. (Х): Ты бы видел как тогда мустанг сигналил! (А): Мне больше БМВ нравится. (Х): М-да, все ясно с тобой. (А): А что не так? (Х): Ну посмотрим, как ты потом заговоришь, когда увидишь мой мустанг. (А): У тебя есть тачка? (Х): Нет, но уже начинаю копить. (А): А когда ты ее купишь? (Х): К сорока планирую успеть. (А): А раньше никак? (Х): А че? (А): Я вряд-ли доживу. В тот зимний вечер, после второй школьной смены, на морозной улице Хевил застыл. Он слышал это уже не в первый раз.

Самый пиздатый брат

>Ну и он предложил мне начать вести свои личные курсы.

Ну а хули нет-то?

>Долго и муторно.

Зато прибыльно.

>Мне хватает своих сбережений.

Зато прикинь как в будущем ты купаться в зеленых будешь?

> Да ну?

Ну вот будем мы стариками сидеть в Тайланде в личном доме и попивать вино с водкой со времен восьмидесятых.

> Я вряд-ли доживу. Они переписывались за десять минут до дня рождения парня. Одна фраза смогла испортить желание встретить двадцатилетие друга. И что-то внутри Хевила обрывалось, закипала ярость. И лишь с каждой новой фразой и вечным собственным осознанием эта ярость росла. Он знал, что это глупо. Несправедливо. Жестоко. Альфедов не притворялся. Просто Хевил не мог этого вынести. Не мог смириться с той тихой, неотвратимой правдой, которую друг так спокойно принимал. Ярость была его щитом, его отчаянной попыткой оттолкнуть неминуемое. Он хотел заставить Альфедова замолчать, заставить его забыть об этом, заставить его… жить. Хотя бы немного дольше. И, пожалуй, единственное, что не менялось в Хевеле с детства — смешные надежды, что отрицания смерти друга обернуться реальностью. Он помнил, как Альфедов всегда в такие моменты смотрел на него с грустной, понимающей улыбкой. Без упрека. Просто с тихой, всепрощающей печалью. И эта печаль была хуже всего. Она разрывала его изнутри, напоминая о его бессилии, о его обреченности. Обреченности наблюдать, как угасает свет, который он так ценил. Обреченности потерять Альфедова. И тогда ярость уступала место отчаянию, тихому, гложущему и всепоглощающему. Отчаянию, с которым Хевил так и не смог научиться справляться.

***

(Х): >Эта неделя будет сложной. (А): Завал на работе? (Х): >Для тебя. Они молчат. Один перевел тему, понимая, что после завершения их звонка будет снова карать безжалостную судьбы за шутку над другом. Другой не хочет ничего говорить. Сегодня воскресенье. Завтра понедельник. А в среду —день рождение Санчеза. (Х): >Сорян, Альф. Я приехать не смогу. Дела и все такое. (А): Нет-нет, все норм. Я понимаю. (Х): >Тогда давай, пиши. (А): Чуть позже. Да. Звонок завершен и работа с цветами тоже завершена. Желание поговорить пропало. На улице темень, на часах почти двенадцать. Парень ищет глазами вазу, которую, видимо, не подготовил заранее. (А): Бля-ять.. Он раздраженно вздыхает, слегка стукает себя по лбу от собственной растерянности и выходит из кухни, направляясь ко двору.

***

Джаст стоял у кромки своего сада, и садом это место можно было назвать с большой натяжкой. Скорее, это был задний двор, запущенный и пыльный, больше напоминавший пустырь, чем уютное место для отдыха. Земля, покрытая редкой, выгоревшей на солнце травой, щедро сдобрена камнями и обломками надежд на красоту в нем. Ни единого цветка, ни шанса на зелень, кроме упрямо цепляющихся за жизнь сорняков. Место, отражающее, казалось, его собственное внутреннее состояние в эту секунду. Он поднес сигарету к губам и сделал глубокую, словно вытягивающую из самой глубины души, затяжку. Никотин обжег горло, на короткий миг принося обманчивое успокоение. Дым медленно растворялся в вечернем воздухе, смешиваясь с запахом пыли и увядающей травы. Он сбился со счета, какая это по очереди сигарета. Но под ногами валялись три штуки выгоревших окурков. Джаст стоял в нескольких шагах от соседского забора. Он не мог сказать наверняка, что привело его сюда. Разум подсказывал, что просто вышел покурить, чтобы хоть как-то занять унылый вечер, расслабиться от кучи моментов последних дней. Но где-то глубоко внутри зрела неясная надежда – а вдруг он случайно встретит Альфедова? Вдруг тот решит подышать свежим воздухом и ненадолго покажется в саду? Или, может, ноги сами привели его сюда, гонимые неуловимым, зовущим позывом, потребностью просто быть рядом, пусть даже за забором, с человеком, который каким-то образом сумел зацепить его сердце. Он выпустил еще одну струйку дыма. Солнце давно село, окрасив небо в сумрачный и полуночно-синий оттенки. Тишину нарушало лишь стрекотание цикад и отдаленный лай уличных собак. В саду Альфедова было тихо. Ни движения, ни звука. Только ветер шелестел листвой деревьев. Он смотрел на луну, та словно была не сама собой — белая как обычно, но тусклая и чужая. Сердце в груди отчего-то сжалось. (?): Привет. С другой стороны заборы послышался чужой голос. Судьба встречи не обошла их стороной. (Д): Привет. (А): Куришь? (Д): Отдыхаю. Он не отрицает, но и прямо не говорит. Да и не лжет. В воздухе Джаст слышит аромат мяты и свежей росы. Альфедов принес с собой свежесть. Как обычно. (Д): А ты че? (А): Я.. За вазой пришел. (Д): М, ясно. Джаст знал, зачем ваза. Точнее предполагал. Для ромашек. (Д): Голос поникший. (А): Разве? Да нет. У тебя он- (Д): Я про твой. (А): А. Ам... Не-е.. Сказал бы. (Д): Что-то случилось? (А): Завтра поеду на кладбище. Джаст подавился воздухом. Он ожидал услышать про ситуацию между ними, про работу, про Хевила. Про все, что угодно. Но так открыто и спокойно Альфедов сказал про кладбище... Это было неожиданно. (Д): И-и, к кому? (А): К Санчезу. Программист до сих пор смотрел на луну, он словно моргнула. От чего — только она знает. Душный ветер подул прям в лицо Джасту, проводя своим горячим воздухом по коже. (А): Поедешь со мной? Ор был в полном шоке от предложения Альфедова. Оно оказалось для него совершенно неожиданным и выбило из колеи. Его реакция была смесью недоумения и растерянности. Не ожидал услышать именно такое предложение в этот момент. (Д): Д-.. Да. Да, давай. (А): О. Эм... Спасибо. Правда спасибо. (Д): Без проблем. (А): Завтра к семи вечера Модди нас заберет. Я.. То есть он тебе напишет. Я передам. (Д): Добро. Давай, ночи. (А): Ага. Доброй ночи.

***

Будильник противно запиликал в два с половиной часа дня, прорывая плотную пелену сна. Джаст застонал, перевернулся на другой бок и попытался отмахнуться от назойливого звука. Но тот не унимался, и Джасту пришлось неохотно покориться. Он с трудом разлепил глаза, осоловело уставившись в потолок. Полтретьего дня . Обычное для него время подъема. Ему это время ни ранее, ни позднее. Просто удобное, чтобы день не казался совсем уж бессмысленно коротким. Первым делом Джаст отправился в душ. Горячие струи воды смыли остатки сна, немного прояснив сознание. Он долго стоял под душем, позволяя бурлящему потоку расслабить затекшие мышцы, словно пытаясь смыть с себя груз накопившейся усталости и тоски. Вытеревшись полотенцем, он поднялся обратно к себе и подошел к шкафу. Выбор одежды обычно не составлял для него труда, но сегодня хотелось выглядеть хоть немного прилично. Он перебрал несколько футболок и рубашек, отбрасывая их в сторону. В конце концов он остановился на темно-синей кофте с длинным рукавом и более-менее приличными свободными черными штанами. Все это казалось каким-то глупым ритуалом, но он не мог поступить иначе. Уважение, пусть и запоздалое, необходимо было проявить. Одевшись, Джаст причесал свои короткие, непослушные волосы, стараясь придать им хоть какой-то вид. Он посмотрел на свое отражение в зеркале. Усталое лицо с залегающими под глазами тенями, чуть осунувшиеся щеки, потухший взгляд… Он видел в зеркале не Джаста, каким был когда-то, а лишь его бледную тень. И все же, он старался. Он должен выглядеть достойно. Может ему и вправду стоит ложиться раньше, чтобы не просыпаться с опухшим и потухшим видом? Все действия заняли полтора часа. Он сам и не понял почему все это заняло так много времени. Он сидел на кухне, попивая только что сваренный чай.

Секби.

Занят.

>Че.

?

>Я тебе не писал..

Так я спрашиваю.

>Блять, че ты несешь?

Ты занят?

>Если это флирт, то да.

Нет, поговорить хотел.

>Ааа, бля Джаст, ей Богу, пиши нормально. >А лучше звони.

Когда я в последний раз звонил ты сказал, что в звонке я не лучше.

>Так о чем ты там поговорить хотел?

Я завтра еду на кладбище.

>Окак. >Ну это очень, ОЧЕНЬ важная для меня инфа. >Ты типо мне щас скинешь адрес, где твой труп искать?

Нет, блять, с Альфедовым.

Пара секунд молчания. Секби в сети, но приложение не показывает, что тот что-то печатает. Как только Джаст собирался написать следующее сообщение, как телефон завибрировал от звонка. (Д): Ты чего? (С): > Что, блять, с ним случилось? (Д): Чего? Все нормально? (С): >Что с Альфедовым!? Секби повысил голос, уши Джаста прорезал телефонный писк. (Д): Не ори в трубку, инвалид! (С): >Эт- (Д): Он пригласил меня съездить сегодня с ним на кладбище. Он слышит, как Секби облегченно выдыхает. Он выдумал себе наихудшего, увидев слова "кладбище" и "Альфедов" в одном предложении. (С): >Блять, придурок. (Д): Да что я уже сделал? (С): >Я заставлю тебя пройти курсы психолога по общению. (Д): Я тебя блокну. (С): >Так. Что там с поездкой? (Д): Вчера встретились, он завел разговор. И вот итог. (С): >А-а-а, ну все понятненько. (Д): Что? (С): >Он сегодня тебе ответит на твое признание. (Д): С чего такая уверенность? (С): >Просто поверь. (Д): Чему? Твоим бредням? Отдаленно в трубке слышится знакомый картавый голос. Видимо Клеш что-то кричал собеседнику. (С): >Да щас, щас! (Д): Че там? (С): >Тебе от Клеша привет. (Д): И ему- Звонок был сброшен раньше, чем он успел договорить. (Д): -тоже. Сразу после на экране с завершенным звонком выскакивает уведомление. От Модди, с просьбой выходить. Джаст смотрит на время. Почти семь вечера.

***

В салоне нового автомобиля, погружающегося в сумерки седьмого часа вечера, висела тишина, густая и давящая. Модди монторит сложный поворот с потоком десятков машин. Сосредоточенный и немного встревоженный он вцепился руками в руль, словно пытаясь удержать не только машину, но и хрупкое равновесие между своими спутниками. Альфедов сидел на переднем пассажирском сиденье, погруженный в свои мысли, с лицом, бледным как луна в дымке. Джаст забился на заднем сиденье, чувствуя себя лишним, как чужой на этом траурном мероприятии. И не смотря на теплые отношения, что с Модди, что с Альфедовым — что-либо сказать страшно. Разговора не клеилось. Не было слов, чтобы выразить то, что они чувствовали. Может это смесь вины, скорби и тревоги. А может дискомфорт. Все слова казались банальными и пустыми перед лицом недавних событий. Что можно было сказать? Как утешить, как приободрить, когда в глазах соседа читалась невыразимая пустошь, а в лице друга — напряжение? Джаст украдкой поглядывал на Альфедова. Он признался ему. Выплеснул все то, что тогда держал в себе. Признался в своих чувствах, в той самой взаимности, на которую так отчаянно надеялся. Но ответа не последовало. Лишь усталый взгляд и тишина, которая жгла его сердце сильнее пламени. Он понимал. Понимал, что Альфедов сейчас не в том состоянии, чтобы думать о чувствах, о романтике, о каком-то будущем. Он был сломлен, опустошен, погружен в свою собственную трагедию. И все же, маленькая искорка надежды продолжала теплиться в душе Джаста. Слова Секби эту искру лишь подогревали. Может быть, после того, как утихнет боль, Альфедов сможет увидеть его. Сможет разглядеть в нем не просто друга, а человека, готового быть рядом, любить и поддерживать, несмотря ни на что. Но пока… Пока он мог лишь молча сидеть рядом, чувствуя неловкость и гнетущую неопределенность. Когда машина, наконец, остановилась у ворот кладбища Модди облегченно вздохнул. Джаст и Альфедов вышли, водитель не спешил. (М): Я сейчас найду место, где лучше припарковаться, подойду чуть позже. Он сразу уехал, под одобрительный кивок обоих парней. Альбинос, словно сомнамбула, двинулся вглубь кладбища, под тень старых деревьев и мрачных надгробий. Джаст последовал за ним, не смея нарушить тишину. Он шел уверенно, словно знал дорогу наизусть и вел Джаста к нужной могиле, к месту, где покоилось его прошлое. Его боль. Где был похоронен он. Санчез. Альфедов, закутанный в темное пальто, подошел к серому надгробию. В руках он нес все это время букет, собранный с особенной тщательностью: строгие гвоздики, перемешались с одинокой красной розой, словно символ несбывшейся мечты, и россыпью белоснежных лилий, источающих тонкий, терпкий аромат. Джаст встал позади, опустив голову. Он не знал ушедшего, но ощущал давящую тяжесть, исходящую от соседа. Его плечи были напряжены, а в глазах застыла неизбывная печаль. Каждое его движение выдавало глубокую, разъедающую душу тоску. Альфедов опустился на колени перед могилой. Сквозь толстую ткань штанов все равно чувствуется холод от кварцевой плиты. Пальцы, дрожащие от холода и переживаний, бережно разложили цветы на влажной земле. Он старался скрыть свою тревогу и наводящиеся на глазах слезы. (А): С наступающим. Тихий шепот сорвался с его губ. Слова были неразличимы, но в них звучала вся боль утраты, вся горечь невосполнимой потери. Джаст чувствовал, как эта тоска обволакивает его самого, как тяжелый саван, сковывая движения и лишая воздуха. Он стоял рядом, не осмеливаясь нарушить этот момент скорби, ощущая себя лишь сторонним наблюдателем чужого, глубокого горя. Ему казалось, что даже ветер притих, склонившись в безмолвном почтении перед этой трагедией. (А): У него день рождение в среду. Он делает пару шагов назад, ровняясь с Джастом. Голос тихий, сломанный. Взгляд прямой и четкий. Антонимично. (Д): Почему сегодня приехали? (А): Тут будут дороги прокладывать.. Атмосфера была бы... Не та. Он понимает. Спрашивать не стал. Как и не стал спрашивать почему именно его пригласили. Вместо него эту тему поднял Альфедов. (А): Прости, что попросил поехать со мной. (Д): Ну, я же сам согласился. (А): И все же.. (Д): Ты со мной скорбил. Альбинос ухмыльнулся кончиками губ. Бесшумно. Джаст ловит этот жест своим взглядом. Сердце тает от осознания, что все же собеседник не чувствует между ними напряжения. (А): Спасибо. (Д): Ты подумал над ответом? Тишина кладбища, нарушаемая лишь тихим шелестом ветра и редкими всхлипами от заложенного носа Альфедова от холода и его тихим кашлем, была почти осязаемой. Джаст, чувствуя себя крайне неловко, все же не смог сдержать вопрос, вертевшийся в голове с момента признания. Слова сорвались с губ, прозвучав предательски громко в этой траурной атмосфере. Он осекся, осознавая неуместность своих слов. Но было уже поздно. Он смотрел на него с открытым взглядом. Он ждал ответа. И ждал любого. Он бы не стал допрашивать, молить подумать, надеяться на разговор. Он хотел просто услышать хоть какой-то итог. И даже если его душа окунется в бездну разбитых надежд, он будет надеяться... Даже иначе: сделает все, чтобы остаться с ним друзьями. Альфедов, едва заметно дернулся, словно от внезапной боли. Медленно он начал поворачивать голову в сторону Джаста. В этом движении было столько усталости и печали, что Джаст невольно съежился. Его лицо казалось высеченным из камня. Глаза за темными очками прятали ответ, выждая лишь слов. В Альфедове не было злости или раздражения, лишь вселенская скорбь, как будто Джаст своим вопросом осквернил святость момента, потревожил ее личную трагедию. (А): И ты это говоришь мне именно сейчас? Он слышит как его отчитывают, даже если это не так. Закрывает глаза, делает глубокий вдох. По тону парня все понятно. Он знает итог и его ответ. Холод кладбища проникает не только сквозь одежду, но и под кожу. Он впивается в самые глубины тела, сковывая каждый мускул и рассеивая тепло. Джаст чувствует, как ледяной воздух обволакивает его дыхание, заставляя его становиться частым и прерывистым, а пальцы постепенно теряют чувствительность. Этот физический холод словно отражает внутреннюю пустоту и безнадежность момента. По тону Альфедова, который звучит ровно, сдержанно, но с едва уловимой тяжестью и дистанцией, Джаст без слов понимает отказ. Слова остаются несказанными, но в каждом его вздохе, в каждом паузе слышится нежелание и напряженное сопротивление. Джаст чувствует, как это невысказанное "нет" обрушивается на него тяжелым грузом, делая воздух еще более густым и давящим.

Никто из них не смотрел на луну. А ведь она уже дала свой ответ.

В душе Джаста просыпается болезненное смешение разочарования и понимания. Во рту пересохло, сердце забилось быстрее, но вместе с этим приходит мрачное спокойствие — осознание, что есть преграда, которую невозможно преодолеть словами или просьбами. Чувство одиночества и обреченности сливается с внешним холодом, делая момент почти осязаемым в своей тяжести. (Д): Изви- Он собирался проговорить слова извинения, словно напряженное молчание перед бурей, каждое слово сжималось в груди, готовое вырваться наружу. Но в тот самый момент, когда язык уже коснулся губ, он ощутил, как внезапно и неожиданно спереди крепко обнимают. Это объятие было словно теплый щит, который перекрыл холод отказа и заморозил все сомнения. Оно заставило Джаста замереть, сбило дыхание и окутало теплом, которого так не хватало. В этом мгновении слова потеряли свою нужду — в объятии скрывалось больше прощения и понимания, чем мог бы передать голос. (Д): ... А-... Слова скачут по языку, на щеках сереет румянец в ночи, глаза широко открыты, смотрят на фарфоровые волосы Альфедова. (А): Я.. Люблю тебя. Лишь пара слов и без промедлений Джаст обнимает его в ответ. Крепко, с дрожью в руках и с ватными ногами. Он утыкается носом в ключицу альбиноса. Ресницы мокнут от слез. Слез счастья. Он обнимает его крепко, как последний шанс на жизнь, как никого раньше. Предплечье Альфедова хрустит, тот ойкает и постанывает от мимолетной боли. Джаст хочет сказать спасибо, но не может. Он знает, успеет еще сказать это. Успеет поблагодарить, попросить прощения. Альфедов повторяет свои слова без пробелов меду ними.

Я тебя люблю.

Они стоят в тиши. В полной ночи, под густыми елями, на них смотрит лишь букет на могиле. Гвоздики покоят раздор между ними. Лилия даруют начало нового пути. Алая роза возглавляет их любовь. На цветы падает молочный лунный свет. Санчез благословляет их.

А ведь луна с самого начала знала ответ.