Твой айдол

      — Ты должна им рассказать.       Слова, подхваченные лёгким ночным ветерком, долетели до ушей Руми. Они звучали мягко, даже буднично, но внутри их ваты были стальные лезвия. Пришлось обернуться к хозяину этих слов, что так легко отпустил столь опасное оружие. Взгляд скользнул по едва заметным узорам на коже Джину, стараясь на них не задерживаться, чтобы желание срезать их не проснулось. Со своими узорами Руми хотела поступить точно так же.       — Нет, я не могу, — она покачала головой, обняв себя руками, защищаясь от пристального взгляда Джину. — Не сейчас.       По правде говоря, Руми вообще не хотела рассказывать о собственных узорах девочкам. Да, никого ближе у неё не было, и скрывать от них такую тайну — преступление, но она совершала его уже столько лет, что признаться сейчас сродни смерти. Уверенность в собственной неполноценности только укрепляла страх, не дававший раскрыться. Страх и стыд вообще постоянно управляли жизнью Руми, и лишиться их влияния было уже попросту невозможно.       Голову заполнил рой недобрых мыслей. Он жужжал всё громче и громче, разрушая естество, но, к удивлению Руми, резко прервался. Осталось лишь лёгкое ощущение касания. Оно было столь невесомым, что его можно было сравнить со случайно скользнувшим по коже лепестком сакуры. Взгляд проследовал за ощущением, наткнувшись на аккуратные пальцы, оглаживающие узоры на запястье Руми. Пальцы с трепетной нежностью следовали вверх по меткам, подцепили рукав худи, слегка его приподняв. Она почувствовала, как щёки покраснели в ответ на такой жест, который можно было расценить вульгарным. Стоило бы возмутиться, отпрянуть, прикрикнуть, что там ещё делают, но Руми не сделала ничего из этого. Лишь позволила непрошеным мурашкам пробежаться маршем по проклятой коже.       — Руми, — вновь полетели шёлковые лезвия голоса Джину, — как долго ты сможешь скрывать саму себя от самых близких тебе людей?       Руми не знала ответа на этот вопрос. Даже не хотела его знать. Хотелось, чтобы всё было как есть, а золотой хонмун своим появлением забрал бы грехи её рождения, и тогда можно было бы сделать вид, что этого с ней не было никогда. А ещё Руми тоже умеет ранить словами:       — А ты, Джину? Как долго ты ещё сможешь терпеть голоса в голове?       Захотелось кольнуть Джину за его настойчивость. Его ласковые пальцы тут же прекратили гладить её руку.       — Для меня всё закончится, когда Гви-Ма получит свои души. У нас уговор.       — И ты ему веришь?       — У меня нет выбора.       Джину отвернулся от Руми, тоже начиная вглядываться в ночную темноту, в её неровное полотно, порванное золотыми слезами звёзд. А Руми смотрела на него. На запутавшегося, потерянного юношу, заключившего сделку с демоном и самого ставшего таким. Такого уязвимого сейчас.       Руми сделала шаг к Джину и вкрадчиво зашептала:       — Мне кажется, хонмун решит обе наши проблемы. Если он очистит меня, то сможет и тебя. И Гви-Ма перестанет говорить голосами твоих близких.       На языке стало сладко от лжи. Джину повернул голову к Руми. Она была так близко, смотрела ему прямо в глаза.       — Почему я должен тебе верить? — парировал он, скрестив руки на груди.       — А почему должен верить Гви-Ма?       Руми была жестоко настойчивой. Именно жестоко, потому что она знала, что хонмун ничем не поможет Джину. Однако заполучив его веру, она сможет остановить демонов без лишних усилий, внимание фанатов будет приковано к Huntr/x и не будет никаких препятствий для золотого хонмуна, такого желанного, спасительного для Руми. Страх и стыд, наконец, перестанут быть её спутниками, и ради этого она готова на всё.       Джину молчал. Он всё смотрел на Руми и явно сдавался под её уговорами.       — Ты опасна, Руми, — неожиданно сказал он. — Хоть и в смешных штанах с мишками и поездами.       Посмотрев на свои пижамные штаны, Руми прыснула от смеха, а вместе с ней и Джину.       Затем он начал откровенно кривляться:       — Чууу-чууу, Руми!       — Да иди ты!       Реплики о пижамных штанах и пары смешков хватило, чтобы развеять мрак напряжения, воцарившийся пару минут назад. А вместе с этим на пятки ночи уже наступал рассвет. Руми и Джину шли, а вместе с ними были улыбки, неловкие шутки, иногда не совсем понимаемые из-за разницы поколений, Джину всё-таки был тем ещё старикашкой, а ещё были не менее неловкие касания рук. А последнее, на прощание, было самым нежным из всех — Джину вновь огладил узоры на её запястье, в этот раз более уверенно, чем в первый.       Происходящее Руми осознала уже в своей комнате. Она буквально ходила под ручку с демоном, смеялась с ним, понимала его.       — Спокойно, Руми, спокойно. Это всё для дела. Только для дела.       Самовнушение приносило мнимое облегчение, но не отменяло того, что Руми понравилось быть с Джину. Особенно понравилось, что он, будучи демоном, хорошо понимал её. Мог бы её принять. Но думать об этом было нельзя, ведь весь план пойдёт прахом, если Джину взаправду станет ей симпатичен. А он, кажется, становился. Возможно. Это не точно. И вообще не правда.       Хонмун был близко, а отношения с Мирой и Зои накалились лишь сильнее. Репетировать новую песню было мучением для Руми. Она слишком хорошо ложилась на неё саму — милую и прекрасную снаружи, уродливую внутри, такую же, как все остальные мерзкие демоны. Будь слова этой песни живыми, они обвились бы вокруг Руми, сковывая руки и ноги, оплетая горло и не давая дышать, и шёпот их остался бы отпечатком на той части души, что была человеческой. Если она вообще была.       Почему-то в мыслях всплывал образ Джину. Такого Джину, который понимал и поддерживал её каждую ночь. А она даже его, демона, умудрилась обвести вокруг пальца.       И на этом пункте рассуждений было особенно горько.       — Хватит! Хватит, я не могу!       Очередная прерванная репетиция. Опять она не справляется. Раздражённый вздох Миры затягивает удавку слов на шее Руми:       — Руми, да что с тобой такое, ты можешь объяснить?       Нет, не может. На её устах печать страха и самоуничижения, а на горло давит отчаяние.       — Эта песня, она не наша. Совершенно не наша, как вы не понимаете! — уста выдают лишь то, что могут.       По ушам мерзким скрипом проходится нервный смешок Зои. Давно он стал таким противным?       — Конечно, можно всё переписать практически перед большим шоу, да, ха-ха, это же так просто…       «Ожившие» слова песни стали верёвочками марионетки Руми и вывели её прочь с репетиции. Сопротивляться этому не было никаких сил. Ведомая отчаянием, оказавшись в безопасной собственной комнате в полном одиночестве, она рухнула на кровать. Путы страха постепенно ослаблялись, но облегчения это не приносило — это лишь означало, что неведомая сила перестала дёргать за ниточки. Закрывая глаза, Руми видела образ Джину, чьи руки никогда бы не сделали ей больно.       Той же ночью Руми получила очередную криво подписанную открытку-приглашение. Часть души трепетала при виде этого кусочка картона. Демоническая или человеческая — ответа не было.       Необычно тёплый для ночи ветерок ласково гладил кожу. А рядом был такой же ласковый Джину. Взгляд не мог оторваться от его улыбки, душа жаждала продлить это мгновение спокойствия до скончания веков. Просто остановить время для всех, кроме них. Рядом с Джину оковы, которыми Руми наградила себя сама, спадали. Правда, теперь в игру вступала совесть, хохотавшая над происходящей двуличностью во весь голос.       Они остановились в безлюдном парке, под густой кроной дерева. Листва, побеспокоенная ветерком, недовольно шелестела свою колыбельную. Джину уже не так робко держал запястье Руми, поглаживая его по узорам. А Руми уже не хотелось его оттолкнуть.       — Скоро всё закончится, — неожиданно сказал он. Тон голоса не был полон облегчения, скорее отдавал скорбным смирением.       — Закончится что?       — Твоя ложь. Мои голоса. Наши, — тут Джину слегка запнулся, не уверенный, стоит ли выражать свои мысли полностью, но в итоге продолжил, — наши чувства.       В груди налилось свинцом. Разум кричал, что у Руми нет никаких таких чувств, и старался быть как можно более убедительным. А сердце гнало по телу горячую кровь, наполняя её волнением. Мозг оказался сильнее — мысль, что чувства Джину выгодны сейчас Руми, напрочь убила в ней порывы к чему-то нежному. Остался лишь змеиный азарт, с каким хищник пытается обмануть жертву. Сердце кольнуло виной. Руми аккуратно взяла Джину за руку, переплетая его и свои пальцы, на кончиках собственных ощущая мнимое покалывание.       — Почему наши чувства закончатся? — и вновь этот вкрадчивый полушёпот сорвался с её губ. Заяц замер под гипнотическим взглядом змеи.       — А разве нет? — слишком буднично бросил Джину.       — Если хонмун очистит тебя, то…       — Ты сама-то в это веришь?       — Я верю.       Джину не стал ничего отвечать. Он лишь крепче сжал руку Руми, смотря куда-то вдаль. А она продолжила свою охоту, сделав шаг к Джину и мягко облокотившись на него сбоку:       — Я верю, и ты поверь.       Ответа не последовало, но рука Джину поменяла своё положение, теперь аккуратно обнимая Руми за плечи.       Всё неожиданно налаживалось. Джину не доставлял проблем, получилось договориться с девочками петь Golden, песню куда более отражающую дух их единства и не имеющую триггерных моментов для Руми. Проверяя макияж и наряд перед выступлением, Руми задумалась, а достойна ли она этой песни. Какое у неё может быть единство с девочками, если она скрывает своё естество? Они убьют её на месте, как любого другого демона, и она это заслужила. Даже не из-за того, что она демон, а из-за собственного эгоизма.       — Девочки, ваш выход! Давайте, я в вас верю!       Бобби, как и всегда, был на абсолютном позитиве даже в такой ситуации. Поначалу Руми заражалась этим энтузиазмом, но сейчас ей было всё равно. Главное — сделать хонмун золотым. И тогда страх и стыд исчезнут. Обязательно исчезнут.       Яркие огни софитов, огромная сцена и стадион фанатов. Крики радости, музыкальные партии, сольные арии — всё смешалось. Руми не видела ничего, кроме хонмуна, и не слышала ничего, кроме собственного голоса, умоляя себя выступить хорошо. От её глаз ускользнула заминка, учинённая демонами, волновало лишь одно — золотой отблеск хонмуна. Увидев его, она забыла обо всём на свете. Сердце трепетало птицей в клетке рёбер, полное эйфории.       Выступление закончилось несмолкающими криками фанатов. Восторг Руми невозможно было передать словами. И она хорошо понимала, что восторг этот был не по миллионам спасённых от демонов душ, а по её собственной. Как жаль, что этому восторгу не суждено было длиться долго. Сквозь эмоции Руми даже не сразу услышала заигравший минус.       Takedown. Ненавистная, на физическом уровне противная песня. От отвращения сводит лицо, но Руми всё ещё на сцене. Приходится не поддаваться порыву. По обе стороны от неё появляются Мира и Зои. Они начинают петь, и приходится петь вместе с ними. Голос противится, пытается не подчиняться приказам разума и не давать реквиему собственное воплощение. Если во время Golden в свете софитов Руми сияла, то сейчас страх того, что её пороки выйдут наружу, умолял убежать в темноту. Сквозь недоумение и шок Руми ощутила грубый толчок в плечо. И ещё один с другой стороны. Оставалось лишь глупо смотреть на девочек.       — Что? Мира? Зои?       — Мы знаем, — Зои сорвала рукав с одежды Руми, открывая её узоры.       — Ты демон, — Мира сорвала второй рукав.       Узоры засияли под обличительным светом. Казалось, что мир остановил свой ход, а тысячи глаз смотрят лишь на показавшееся уродство. Глаза эти горят в темноте, осуждающе прищурены, вот-вот прогремят первые возгласы отвращения и страха. Ногтями Руми впивается в плечо, готовая содрать неугодную кожу.       — Нет, — срывается с губ едва слышимый шёпот, — нет-нет-нет-нет, всё не так…       — Красивая снаружи, отвратительная внутри. Лживый демон, непособный на чувства. Мы видим тебя насквозь, все твои уродливые грехи, — Мира и Зои заговорили в унисон, повторяя слова песни.       — Нет!       Страх окончательно одержал над Руми победу. Из горла вместо сладкой песни вырвался оглушительный крик, разбивший все софиты, что освещали уродство на сцене. Теперь никто ничего не увидит. Теперь можно спрятаться в первой попавшейся узкой щели, да поглубже, чтобы никто никогда не нашёл. Пытаясь закрыть себя, хоть в этом и не было смысла, не видя дороги, Руми побежала прочь в надежде осуществить свои вынужденные желания. Почти сразу она в кого-то врезалась. Хотелось прошептать обыденное «извините» и побежать дальше, но голос, который Руми услышала, пригвоздил её к полу:       — Руми? Руми, что с тобой?       Мира. Это точно была Мира. Голос был не таким, как он звучал на сцене минуту назад. Он был наполнен искренним беспокойством. Подняв взгляд, Руми увидела подтверждение своим мыслям: Мира и Зои смотрели с волнением. Хотя больше в этом взгляде было непонимания. И, быть может, любопытства? Они блуждают взглядами по ней и натыкаются на метки порока.       — Руми? Это что, узоры?       По телу прошлась непрошенная дрожь. Теперь они знают. Всё знают. Их лица исказились от шока, в глазах видно недоверие. Руми уж точно знает, что оно есть. Она бы сама себе не доверяла. Надо что-то сказать. Хоть что-то. Слова совсем не хотят выходить, приходится напрягаться, чтобы ответить через силу:       — Я, — непослушный голос тут же запнулся, но Руми заставила себя продолжить. — я всё объясню. Джину, он, то есть я, мы…       — Джину? Ты ведёшь дела с демонами? — голос Миры теперь был полон не беспокойства, а стали.       — Да нет же, я его использую! — теперь голос вскрикнул и затараторил, желая парировать чужой удар. — Точнее, хотела использовать, но он, кажется, сорвался. Если на сцене были демоны. Я не знаю. Но мы всё можем исправить!       Одного шага хватило, чтобы девочки обнажили свои оружия. Руми видела такое только в своих самых страшных кошмарах. Таких, после которых ты просыпаешься со сбитым дыханием и ушедшей в пятки душой. Мутные слёзы застилали взор, стараясь уберечь ту, что собирается их обронить, от такого зрелища.       — Ха, — вновь прорезался голос, начиная горько смеяться. — Ха-ха-ха, да, как же иначе. Ведь так и поступают с демонами. Бездушными, мерзкими, отвратительными. Простите меня…       Развернувшись, Руми помчалась прочь. Оставался Джину. Тот, кто понимал её лучше всех. Тот, кто любил её уродства. Тот, кого она обманывала всё это время, а теперь собралась искать в нём поддержку. Вина, разбуженная совестью, начинала просыпаться где-то глубоко внутри, но Руми её не ощущала.       Джину нашёлся быстро. Он стоял как манекен на витрине магазина, взгляд был опущен. Глаз не было видно, но Руми была готова сделать ставку на то, что они были задумчивы и грустны. Думал ли он о ней? Хотя бы чуть-чуть.       — Джину? Джину, скажи, что это был не ты!       Руми подбежала к нему, практически бросилась на грудь. От ощущения чужого тепла слёзы наконец хлынули по щекам, оставляя мокрые борозды. По-детски громкий плач раздавались эхом, по телу проходила дрожь. А Джину не двигался. Будто и правда был манекеном. С подогревом.       — Джину-у…       — Руми, хватит, — резковато произнёс он. Всхлип Руми умер где-то в груди от того, как были произнесены эти слова. Даже в начале их странных отношений Джину так не разговаривал. — Ты прекрасно знала, что хонмун мне не поможет. А Гви-Ма обещал выполнить сделку. Я не могу, Руми. Прости.       Вот и всё. Руми много думала о том, что Джину может раскусить её, но что это будет вот так — не могла даже представить. Именно тогда, когда жизнь постепенно скатывалась в бездну кошмара, он подкинул дров в разгоравшийся костёр. Теперь пламя поднялось до небес. Оставалось только шагнуть в него, чтобы поставить точку. И Руми сделала этот шаг.       Абсолютно сломленная, она побрела прочь. Хонмун критически истончился. Косыми взглядами Руми ловила пролезающих в мир уродливых цветных демонов, ухмыляющихся во все зубы и рычащих свои проклятия. Слышались испуганные вскрики, хохот, лязганье клыков. Мир вдруг стал похож на мерзкую какофонию образов, но ей было уже всё равно. Страх и стыд победили.       Руми сама не заметила, как оказалась у Селин. Дерево, у которого она неизменно сидела, теряло свои листья. Когда Руми ступила ближе, она напоролась на полный ужаса взгляд.       — Руми? Руми, что с тобой случилось? Что с хонмуном? Ничего живого в Руми уже не осталось. Её оболочка издала что-то похожее на голос:       — Селин, скажи, я уродлива? Я не достойна жить?       Оболочка Руми ощутила сквозь пелену, как руки Селин обвили её, прижимая к своему тёплому телу. В этом теле трепетала крохотная душа, плач которой слышал внутренний демон Руми. Или уже не внутренний?       — Что ты такое говоришь? Это не правда! Вам нужно укрепить хонмун, и тогда всё пройдёт!       — Нет больше никакого хонмуна. Да и не нужен он мне.       — Что? Что значит «тебе»? Руми, ты прекрасно знаешь, зачем нужен хонмун всему миру, как важна ваша с девочками миссия.       Руми молчала. Молчала долго, пока Селин пыталась прикрыть её накидкой и хаотично приговаривала что-то о том, как всё будет хорошо. Но Руми знала, что ничего уже не будет хорошо. И не могло быть хорошо.       Меч сам появился в её руке. Она смотрела перед собой, будто в никуда, уже почти не слыша Селин. Сердце, если оно у Руми было, наполнялось свинцовой горечью. Селин от неё что-то хотела. Хотела того, что было недоступно. Это злило. И Руми позволила себе разозлиться.       Селин схватила её за плечи, грубо потряхивая и пытаясь привести в чувства. Через мгновение она замерла. Широко раскрытые глаза смотрели на Руми. Селин даже не успела почувствовать, как меч пронзил её насквозь. По лезвию клинка стекала алая кровь, орошая землю под ногами.       — Ру… ми…       — Теперь всё будет правильно, — сверкнула демоническими золотыми глазами Руми. — Теперь я точно знаю, кто я. И что мне надо делать.       Одним движением Руми достала меч из чужого тела. Та упала на землю, захлёбываясь собственной кровью. До самой смерти она не могла осознать того, что именно с ней произошло, как Руми могла такое сотворить. Неужели Селин в чём-то просчиталась?       Стадион, куда пришла Руми, был полон фанатов Saja Boys. Будущих жертв их гипнотической музыки. Джину уже выступал, и он был великолепен. Руми не могла оторвать взгляд от него и заметила, что он тоже смотрел лишь на неё.       Она не могла различить его эмоции по взгляду. Казалось, что он ждал сопротивления, но Руми не хотела ему мешать. Ей вообще было теперь плевать на хонмун, на судьбу человечества. Ей хотелось растаять в тёплых объятиях того единственного, который мог её понять. Того единственного, кто полюбит её грехи.       Она не замечала, как идёт прямо к нему вместе с покорённой толпой. Джину с улыбкой распростёр свои руки, в плен которых Руми вступила без возражений. Обвив руками его в ответ, сомкнув их на его спине, она чувствовала себя счастливее всех на свете. Даже если это мгновение было последним в её жизни. Плевать. Это было мгновение полной свободы и безоговорочного принятия.       — Руми, — прошептал над её ухом Джину, — будь рядом. Прошу.       Она подняла голову, встретившись взглядом с Джину. Глаза обоих сверкали недобрым жёлтым огнём. Наклоняясь к Руми ближе, Джину зашептал вновь:       — Споём на костях этого мира?

***

      Хонмун исчез. Демоны вольготно чувствовали себя в мире, полном человеческих душ. Кто-то пытался сопротивляться им, кто-то поддавался их сладким речам. Мир догнивал, отданный на растерзание демонам.       Ночную тишину убивала трель бивы Джину. Повторяя мотив, Руми тихо напевала, идя рядом. Ей было хорошо с Джину, и хорошо в гармонии с собственным «я». Мира и Зои, потеряв Руми, абсолютно не стали сопротивляться падению хонмуна. Какая жалость. Зато души у них были вкусные.