Сверхновая

На свою новую студенческую жизнь Хенджин не жаловался. Да, поначалу он опасался, что будет так же, как в школе. В школе его не особо любили, потому что одноклассники считали, что чем богаче твои родители, тем у тебя больше шансов чего-то добиться в будущем. Да, Хван-старший владел крупной компанией, мать Хенджина занималась дизайном интерьеров и в своем деле порядком преуспела: ее работы украшали развороты всего этого понтового глянца. И да, они оплачивали ему репетиторов, из-за которых у Хенджина не было времени на встречи с немногочисленными друзьями. И все же ему нравилось думать, что, помимо вклада родителей, было в нем что-то еще. Что-то, что в итоге позволило принять правильное решение и, вопреки воле отца, пойти учиться на дизайн, как мама. Бунтарский дух, типа того. Как бы там ни было, в школе Хенджина не то, чтобы обижали — просто предпочитали не замечать. Кое-как он обзавелся друзьями, которые познакомили его со своими друзьями и в итоге на выходе из школы он мог с уверенностью сказать, что его ближайший круг — всего шесть человек. Но зато какие шесть человек. Кузены Ли, Феликс и Минхо после школы поступили в тот же университет, что и он, а еще они втроем занимались танцами — Минхо думал открыть свою студию, а Хенджин считал, что, если вдруг с дизайном выгорит не сразу, а картины, которые он писал на досуге, не получится пристроить на какую-нибудь выставку, он всегда сможет устроиться к Минхо преподавать. Сынмин, как самый серьезный из них, пошел в медицинский, хотя и свои занятия вокалом тоже не бросал. Джисон и Чанбин вместе учились в другом вузе на музыкальном продюсировании. Хенджин им предлагал поступать вместе, в его университете такая программа тоже была, но Чанбин ответил, что в выбранном им вузе у него есть пара знакомых хёнов, которые, если что, помогут и с поисками студии для их с Джисоном экспериментов, и посоветуют, куда отправлять свои демо, так что ему хотелось держаться к ним поближе. Последним был Чонин. Он мечтал стать писателем, но пошел в бизнес-школу, чтобы «твердо стоять на ногах». Хенджин знал, что решение за Чонина принял отец, а младшему не хватило силы воли ответить «нет», как когда-то сделал Хенджин. Но от своей мечты, разумеется, Чонин не отказывался, поэтому как минимум раз в месяц рассылал друзьям новые главы из своего будущего детективного романа, чтобы они дали честную оценку. А в университете с первого дня дела пошли неплохо. Наверное, тех людей, которыми Хенджин себя потихоньку окружил, сложно было назвать друзьями. Они тусовались вместе, но не более того. Однако ему нравилось само чувство принадлежности к кому-то, причастности к этой новой, захватывающей студенческой жизни: Хенджина сразу признали за своего, приглашали на вечеринки, устраиваемые людьми, которых он почти не знал, с ним здоровались в коридорах университета, и в столовой он больше не сидел один, даже если Феликса или Минхо не было рядом. Его по-своему любили и уважали, и никого уже не волновало, кто там его родители — много у кого родители были «кто-то». Или же это ему так повезло со знакомствами. Но были и те, кому не повезло вообще. Чан перевелся к ним в вуз середине учебного года, по слухам, приехал из Австралии и, наверное, мог бы легко затеряться в толпе студентов, если бы кто-то его не заметил. Хенджин не знал, кто. И не знал, чем новенький вызвал такую всеобщую неприязнь. Он был тихим и вежливым, ни с кем не ругался и не спорил, старался избежать конфликтов, когда его пытались в них втянуть, после занятий сразу исчезал в библиотеке университета или уходил домой, не флиртовал с чужими девушками и парнями, не грубил старшим, не ставил себя выше остальных, хорошо говорил по-корейски — правда, не делал ни-че-го такого, за что можно было бы попытаться зацепиться. Но так уж сложились звезды, что именно люди из компании Хенджина Чана почему-то невзлюбили, а если уж их компания кого-то не любила, то его не любили все. «Мы, вообще-то, уже не школьники, надо взрослеть», — говорил Хенджин, но кто бы слушал. — Может, проблема в том, что никто ничего о нем толком не знает, — сказал как-то Феликс, когда они втроем с Минхо сидели в университетской столовой. Сквозь большое панорамное окно было видно внутренний двор и столики, за одним из которых как раз и сидел Чан в полном одиночестве, листая какую-то книгу и уныло ковыряя вилкой в своем ланч-боксе. — Чтобы о ком-то что-то узнать, надо спросить, — отозвался Минхо. Ему, и Хенджин это прекрасно знал, ситуация с Чаном была глубоко противна. Но встать на его защиту Минхо не мог из-за Хенджина. Выступи он против толпы, Хвана непременно задело бы по касательной, а этого Минхо не хотел. Самому же ему было плевать, кто и что про него подумает, и Хенджин не мог не восхищаться смелостью и стойкостью своего друга, которых он сам был явно лишен. Его бунтарского запала хватило только на то, чтобы восстать против отца. — Справедливости ради, Чан и сам друзей не ищет. — Хенджин пытался оправдаться, и от этого становилось противно. — Ты не будешь искать друзей среди тех, кто тебе не рад. — Минхо не переспоришь, Джинни. — Феликс с улыбкой похлопал кузена по плечу, отчего Минхо недовольно скривился. — Будь его воля, он бы давно пошел знакомиться. Тем более, ты же знаешь, что у него слабость к будущим музыкальным продюсерам. — Ой, блядь, Феликс, вот мои отношения с Джисоном тут совсем ни при чем. Я действительно считаю, что так нельзя. Так нельзя. Да, так было нельзя. Дня не проходило, чтобы Чану в спину не летели оскорбления. С ним не желали садиться рядом на занятиях или во время обеда. Пару раз, Хенджин это видел, его намеренно сбивали с ног в коридоре. А Чан… Чан вел себя так, будто ему это все безразлично. Он не хмурился, не защищался, не делал замечаний, не просил оставить его в покое. Последний раз и вовсе извинился за свою невнимательность, улыбнувшись этой своей сногсшибательной улыбкой, от которой у него на щеках появлялись очаровательные ямочки. И приятелей Хенджина такой поведение только больше заводило. Хенжину, как и Минхо, каждый раз было противно. Но он старательно убеждал себя, что есть такие вещи, которые человек изменить не в силах, и до той поры, пока он сам в травле не участвует, за ним вины нет. Тем более, с какой радости ему впрягаться за чужака? И было бы хорошо, если бы Чан так и остался чужаком. Но, как говорится, у судьбы на них с Хенджином были свои планы. Не то чтобы Хенджин вообще верил в судьбу. Он верил в хороший кофе. И у него даже была любимая кофейня недалеко от подаренной отцом квартиры, куда он, правда, давненько не заходил, перебиваясь тем кофе, который мог купить на территории кампуса. Но в тот день ему предстояло провести весь вечер над учебником английского, потому что на завтра был тест, а Хенджин без проблем мог только говорить, когда же дело доходило до грамматики, он частенько спотыкался. К его радости, кофейня была пуста. Людно тут бывало только в выходные, да и то днем. — Добрый день! — сказал он расставляющему на полке бутылки с сиропами баристе. — Один большой капучино с собой, пожалуйста. — Один большой капучино, сейчас будет го… о! — Сначала узнавание во взгляде, а потом та самая сногсшибательная улыбка. И ямочки на щеках. — Не ожидал тут встретить кого-то из университета. Ты… Хенджин, верно? Хенджин тоже не ожидал тут встретить кого-то из университета. А еще не ожидал, что Чан запомнил, как его зовут. Они пересекались на паре лекций, да, но друг с другом до этого дня не общались ни разу, и Хенджин был уверен, что Чан и не захочет с ним общаться — в первую очередь из-за его окружения. Но нет, вот он, улыбается, колдуя над кофемашиной и поглядывая на Хенджина через плечо. — Верно. А ты Чан. — Раз уж его застали врасплох, Хенджин был готов ответить тем же. Пусть знает, что и он его запомнил. — Я недалеко живу. — Откуда-то взялось внезапное желание объясниться. — А тут раньше готовили мой любимый кофе. «Раньше». Наверное, это прозвучало грубо. Раньше — типа, до тебя, Чан. Но если Чана слова Хенджина смутили, то виду он не подал, только улыбнулся еще шире. — Я обязательно узнаю, как готовить тот самый, правильный кофе, Хенджин. Но ты не переживай. — Чану пришлось говорить чуть громче, чтобы его было слышно за шумом капучинатора. — Когда я жил в Австралии, мне приходилось работать в кофейнях. Так что какой-никакой, а опыт у меня есть. — Постучав пару раз питчером по столу, Чан взял стакан с кофе и притих, повернувшись к Хенджину спиной. Колдовал над стаканом он недолго, а, закончив, тяжело вздохнул. — Извини. Латте-арт мне никогда не давался. Это должен был быть цветок, если что. На цветок, конечно, картинка в стакане была не похожа. Она вообще была мало на что похожа, даже если подключить фантазию, но Хенджин почему-то, сам того от себя не ожидая, сказал: — Как человек, который увлекается живописью, могут тебе сказать, что твой цветок наверняка принадлежит к какому-то направлению. Я просто не могу определить, к какому. Вот так все и началось. Оказалось, что Чан и правда варит хороший кофе. Поначалу Хенджин заходил только в те дни, когда планировал до ночи сидеть над учебниками. Он заказывал капучино, и, пока кофе готовился, они с Чаном успевали перекинуться парой слов. Оказалось, что не такой уж Чан и замкнутый. Он охотно рассказывал об Австралии и о музыке, которой увлекался с самого детства, и так же охотно слушал, когда Хенджин отвечал откровенностью на откровенность. Они не лезли друг другу под кожу, но Хенджин поймал себя на мысли, что ему нравятся их недолгие разговоры, потому что с Чаном было легко. Чан не стеснялся сказать, что не очень хорошо разбирается в живописи, честно признавался, если не смотрел какой-то фильм, не скрывал, что любит аниме, а вечера иногда не против скрасить за какой-нибудь мобильной игрой. Он не притворялся и не строил из себя кого-то, кем не являлся, чтобы понравиться и заработать баллы в чужих глазах. Он просто был. Сначала учился в Австралии, за свой счет, но потом поступил к ним, и теперь получал стипендию, которая полностью покрывала стоимость обучения. Правда, места в общежитии при университете ему не хватило, поэтому он жил в квартире подруги своей тетки, которую та по доброте душевной сдала за очень условную сумму. Однако, чтобы как-то себя обеспечить, он вынужден был после учебы почти каждый день работать во вторую смену в кофейне. Когда Хенджин спросил, почему именно в этой кофейне, так далеко от университета и от его дома, Чан честно признался, что, во-первых, это было первое место, где согласились взять на работу студента, готового работать только после учебы, а во-вторых он просто не хотел встречаться с теми, с кем вместе учится. Он не стеснялся того, что работал простым баристой, нет, дело было совсем не в этом, но озвучивать то, что Хенджин и сам понял, Чан не стал. Больше про университет они не говорили. Тем более, у них сами собой находились сотни других тем. И Хенджин стал наведываться в кофейню еще чаще. Теперь он даже не искал причину, не всегда заказывал кофе, а просто садился за стойку и до конца смены развлекал Чана разговорами — все равно по вечерам в кофейне посетителей бывало очень мало. Все шло своим чередом, и Хенджин сам не заметил, как общение с Чаном стало не просто приятной привычкой — нет, оно стало почти зависимостью. Впервые за долгое время Хенджину захотелось показать свои картины кому-то, кроме близких друзей, поэтому однажды он просто так, в разговоре, пригласил Чана к себе. И Чан, к удивлению Хенджина, согласился. Они вместе вечером закрыли кофейню и дошли до дома, в котором жил Хенджин. Пока Чан рассматривал расставленные по просторной гостиной многочисленные холсты, Хенджин сделал им чай, и он понятия не имел, насколько Чан был честен, когда говорил, что картины ему нравятся и у Хенджина есть талант, но за ту искреннюю улыбку, которой он его одарил, Хенджин был готов простить любую, даже самую неприкрытую, лесть. Наверное, так ощущалось счастье. Да, это должно было быть оно — самое простое счастье из всех возможных. Чан подолгу стоял перед каждым холстом, наклонял голову, меняя перспективу, или подходил поближе, когда хотел рассмотреть детали. Хенджин любил эксперименты и все еще искал себя, поэтому рядом с пейзажами или натюрмортами могла оказаться чистая абстракция, а то и простой набросок. Такое разнообразие путало даже Чонина, который любил вместе с Хенджином ходить по галереям. А ведь Чан действительно ничего не понимал в живописи, но каким-то непонятным для Хенджина образом легко улавливал радость, скрытую за оттенками серого, и грусть, раскрашенную в яркие цвета. Он будто чувствовал его, Хенджина, видел за картиной самого художника, слышал, что тот хотел о себе рассказать, мог придумать целую историю, заключенную в рамки холста, и Хенджин ловил себя на мысли, что это было и пугающе, и волнующе одновременно. Хенджину было так жаль, что Чан не смог задержаться подольше, потому что боялся опоздать на последний автобус. Надо было предложить ему деньги на такси. Которые, разумеется, Чан бы не взял, и вынужден был бы потратить свои. Не хотелось его отпускать, но и удерживать было нельзя. Тем более… тем более, кто они были друг другу? Если бы Хенджина кто-то спросил в лоб, он бы не ответил. Феликс как-то попытался. Разумеется, Хенджин не стал скрывать от друзей свое состоявшееся знакомство с Чаном, не стал скрывать, что вечерами ходил к нему на работу, а однажды пригласил домой. Вот тогда-то Феликс и спросил. А Хенджин не смог ответить. Потому что в университете он Чана избегал. Старался пересекаться с ним только на занятиях, когда не было другого выхода, да и то, садился как можно дальше, а в остальное время держался или со своей компанией, или разыскивал кого-то из кузенов Ли, лишь бы не оставаться одному. Видя других людей, Чан не подходил сам, но, когда ловил на себе взгляд Хенджина, улыбался так тепло, что у Хвана сжималось сердце. Он никогда не улыбался в ответ. Он стеснялся Чана. Боялся того, что может случиться, если кто-то, кроме его ближайших друзей, узнает их маленький секрет. И только через этих самых друзей узнавал, что происходит с Чаном, когда он, Хенджин, смотрит в сторону. Минхо сказал, что видел, как Чжиун, который учился на архитектурном, якобы случайно облил Чана во время обеденного перерыва водой. Санхен после занятий по корейскому якобы случайно уронил рюкзак Чана, который тот поставил на стол, чтобы собрать вещи, и — так же случайно, разумеется, — распинал его учебники и рабочие тетради по аудитории. Кто-то продолжал шептаться у него за спиной, а кто-то не стеснялся кидать оскорбления прямо в лицо. Но Чан продолжал улыбаться. И улыбкой встречал вечерами Хенджина в кофейне, будто бы не замечая, как Хван отворачивается, стоит им пересечься в коридорах университета. А как-то вечером, когда Чан ставил перед Хенджином стакан кофе, Хенджин заметил на его запястье синяк. Ему даже не хватило смелости спросить, откуда он, а Чан, поймав чужой взгляд, поспешил отдернуть руку и натянуть пониже рукав толстовки. — Знаешь, — сказал он, так и не дав Хенджину шанса побороть свою трусость, — я тут подумал, что ты мне показал свои картины, а я тебе про свою музыку только рассказывал. Не очень честно, не находишь? Вот так этот день закончился в квартире Чана. Он жил всего в двух остановках автобуса от кафе, в крохотной квартире, которая давно молила о ремонте, но Хенджин догадывался, что все, на что Чану хватало денег — это просто обуютить комнаты, заполнить полки книгами и мангой, сменить занавески, купить новую посуду и новые стулья на кухню. Он обживал чужую квартиру, как мог, но не привязывался к ней, понимая, что, как только закончит обучение, будет вынужден съехать, чужая доброта не безгранична. Поставив свой ноутбук на столик у дивана, Чан предложил своему гостю сесть, а сам, как Хенджин когда-то, заварил им обоим чай. Сев рядом с Хенджином, Чан нервно порылся по папкам на своем ноутбуке, выбирая, что включить, накидал какие-то треки в плейлист и нажал кнопку воспроизведения. — Эту я написал, когда только переехал из Австралии. Наверное, она о тоске по дому, не знаю. — Чан неловко усмехнулся и откинулся на спинку дивана, боясь поднять на Хенджина взгляд. Он переживал. Переживал больше, чем Хенджин за свои картины, а Хенджин сидел и слушал, так же старательно, как Чан рассматривал его холсты. И он слышал. Слышал и тоску по дому, и одиночество, и радость обрести кого-то рядом, и неуверенность, и страхи, и ту силу, которая нужна, чтобы улыбаться, когда против тебя ополчился, кажется, весь мир. — Чан, послушай, я… — Хенджин хотел извиниться. Извиниться за свою трусость, за свою слабость, за то, что чего-то он, наверное, не понимал, а что-то боялся понять. Извиниться за все. — Тебе не нравится? — Чан потянулся к ноутбуку, чтобы выключить музыку, но Хенджин подался вперед и перехватил его руку у самой клавиатуры. — Нет! — Его собственный голос прозвучал слишком громко, оглушающе громко. — Нет, Чан, — уже тише добавил он. — Мне нравится. Очень. Хенджин почувствовал, как рука Чана расслабилась под его пальцами. Чан улыбнулся, и Хенджин вдруг понял, что весь сегодняшний вечер, весь день, может, все дни до этого и все дни после, сжались в один момент, свелись к одной улыбке. Так вот что такое сингулярность — какая же неуместная мысль, или это были чужие слова? Кто-то из них сократил разделяющее их расстояние, придвинувшись ближе, наверное, это был сам Хенджин, но именно Чан подался вперед и накрыл его губы своими — и, без сомнения, именно так ощущалось рождение сверхновой. Рождение — и гибель. Но как быстро все случилось, так же быстро и закончилось — их учащенное дыхание и музыку, которая продолжала играть из колонок ноутбука, заглушил беспощадный и резкой звонок телефона. Чан отстранился, снова улыбнулся, на этот раз неуверенно, и стыдливо отвел взгляд. — Я… Черт, Джинни, прости, я… — Хенджин все еще держал его за руку, чувствуя под пальцами чужой учащенный пульс, а Чан этого будто бы не замечал. — Мне надо ответить. Это сестра. — Он очень мягко высвободил руку, взял со стола телефон и встал, стараясь не смотреть на Хенджина. А Хенджин так и остался сидеть, растерянный, озадаченный и, черт возьми, снова счастливый. Конечно, между ними ничего не изменилось. Точнее, они оба старательно делали вид, что ничего не изменилось. В свои привычные вечера продолжали говорить ни о чем, а Хенджин все думал, как подобрать идеальный момент, чтобы предложить Чану снова сходить куда-то вместе. Будто бы с этим были какие-то проблемы. Ну, раньше у Хенджина точно не было проблем. А с Чаном все было иначе. Хенджин, не признаваясь самому себе, боялся отказа, боялся, что Чан вдруг скажет: «Слушай, это все была одна большая ошибка, останемся друзьями», — если, конечно, их можно было назвать друзьями. — Я бы тоже не знал, как себя вести, если бы какой-то придурок вечерами таскался ко мне на работу, а днем делал вид, что меня не существует, — сказал как-то Минхо. — Может, тебе пора наконец-то расставить приоритеты, — поддержал его Феликс. Чанбин и Джисон, узнав, что Чан тоже пишет музыку, уговаривали Хенджина их познакомить, и это, надо сказать, вообще не помогало. Сынмин попросту попросил Хенджина отрастить, наконец, яйца, а Чонин назвал старших идиотами. И Хенджин был согласен со всеми. Да, таким он и был — трусливым идиотом. Но к хорошему быстро привыкаешь, и он привык быть частью коллектива, привык к своей университетской популярности, привык к людям, которых даже друзьями назвать не мог. Он не хотел снова стать незаметным. А еще меньше хотел оказаться на месте Чана. И все же однажды он решился. Проснулся как-то утром в полной уверенности, что знает, что ему действительно нужно. Первым делом — разыскать Чана после занятий и заговорить с ним прямо в университете. Самому. При всех, кто сможет их увидеть. А потом, если первая часть плана завершится успешно, предложить Чану на выходных вместе сходить… да пусть даже и в кино. Банально, конечно, но на что-то более изобретательное у Хенджина не хватало фантазии, тем более, Чан мог предложить что-то свое. Хенджин не мог дождаться конца занятий. Во время обеда он с гордостью анонсировал Феликсу и Минхо, что сегодня непременно подойдет к Чану. Он знал, где его искать, все знали — перед тем, как отправиться на работу, Чан почти всегда заходил в библиотеку, брал какие-то книги и возвращал ненужные. Конечно, народу в библиотеке было не так много, как в столовой или во дворе во время обеденного перерыва, но какая разница? Хенджину и без того казалось, что он готовится сделать шаг в бездну. Потерять все, что выстроил вокруг себя. Лишиться той части жизни, которая ему казалась неотделимой от нескольких лет обучения в университете. Да плевать. Чан был важнее. Он был его сверхновой. Он один сможет заменить все и всех, кого Хенджин потеряет. Чан непременно понравится его настоящим друзьям. Не важно, согласится он на свидание или нет, Хенджин уже представлял, как притащит его на встречу с Джисоном и Чанбином, как соберет в какой-нибудь выходной у себя дома всю компанию. Чан больше не останется один. У него будет, с кем обедать, и кто-то из друзей Хенджина обязательно подсядет к нему на совместных занятиях. — Ты о чем замечтался? — Из красочных мыслей Хенджина вырвал голос Санхена. — Ты б поторопился, а то все пропустишь. — Пропущу что? — не понял Хенджин, уловив нетерпение приятеля, который, почему-то, тоже, как и он, направлялся в сторону библиотеки. Санхен спешил. Он с неохотой замедлил шаг и поравнялся с Хенджином. — Ты сообщения не читаешь, что ли? Этот австралийский придурок, как его там зовут, во время обеда попросил Чжиуна от него отъебаться наконец. Уж не знаю, что между ними произошло, наверное, Чжиун опять что-то ляпнул, но он ему ответил при всех. А ты знаешь Чжиуна. Короче, он решил его проучить, и, если не поторопимся, пропустим все веселье. Хенджину показалось, что его сердце пропустило удар. Не он один сегодня шагнул в бездну. Чан, его сдержанный, спокойный Чан, именно сегодня решился постоять за себя, не зная, какие могут быть последствия. Если бы он подождал, подождал всего один день, завтра все могло бы быть иначе. Но сегодня Хенджину только и оставалось, что ускорить шаг, следуя за Санхеном, который повел его за библиотеку, где уже собралась небольшая толпа. Все, кого Хенджин знал, пусть даже не по именам. Все, с кем он здоровался и выпивал на вечеринках. Все эти люди пришли посмотреть. Окружили плотным кольцом Чжиуна и его друзей, которые — и Хенджину пришлось пробраться через толпу, чтобы подтвердить свои опасения, — уже опередили его и встретили Чана на выходе из библиотеки. Наверное, Чан был сильнее. Один против Чжиуна он мог за себя постоять, но в том-то и дело — Чан был один. Против нескольких человек. Кто-то сбил его с ног, а двое держали за руки, не давая увернуться от чужих ударов. Сколько Хенджин пропустил, он не знал, но видел, что у Чана уже разбита губа, кровь стекала по подбородк, на шею и под ворот толстовки. Никто не пытался Чжиуна остановить. Никто не пытался заступиться за Чана. День был прохладным, но воздух на этом небольшом пятачке за библиотекой казался горячим. Хенджину требовалось приложить усилие, чтобы вздохнуть. Чан будто что-то почувствовал. Он поднял голову, поймал на себе взгляд Хенджина и, как всегда, улыбнулся. Хенджин видел, как в его глазах появилась надежда — надежда на то, что Хенджин сможет все прекратить, на то, что Хенджин попросит своих приятелей остановиться. Кто, если не он? Кто, если не любимый всеми Хенджин? Но Хенджин не попросил. Хенджин не сделал ничего. Он продолжал смотреть на Чана, который все понял, и видел, как его улыбка дрогнула, видел, как надежда в глазах сменяется неверием, потом непониманием, а потом — пустотой. Впервые за все это время Чан замкнулся. Впервые что-то в нем надломилось. И впервые он первым отвел глаза. А Хенджин… Хенджин опять отвернулся. Хенджин не знал, чем все закончилось, потому что ушел. Сбежал. Не смог простить себе свою трусость и, как всегда, пытался утешиться тем, что не стал участвовать, не стал смотреть. Но на следующий день Чана в университете не было. Минхо и Феликс, узнавшие о случившемся от своих болтливых однокурсников, первым делом поймали Хенджина во время перерыва между занятиями и стали расспрашивать, как там Чан. Хенджин не смог им ответить. Сначала пытался придумать себе какое-то оправдание, а потом признался, что испугался. Испугался, что толпа обернется против него, если он попробует заступиться за Чана. — Ты мог хотя бы дождаться, пока все разойдутся, — сказал Феликс. — Ты мог сходить к нему домой, ты же знаешь, где он живет. — Ты мог ему банально написать, — добавил Минхо. — У тебя же есть его номер. Номер Чана у Хенджина был давно. Они обменялись контактами, когда Хенджин зачастил в кофейню, но почти не переписывались, разве что Чан сообщал, если вечером не мог выйти на смену, чтобы Хенджин зря не приходил к нему на работу. И вот теперь Хенджину даже не хватило смелости ему написать. Он вообще забыл, что может, не подумал об этом, или, что вероятнее всего, не захотел думать, чтобы не тревожить и без того удушающее чувство вины. — Ясно, — заключил Минхо, даже не скрывая своего разочарования. — Если честно, я от тебя такого не ожидал, Джинни. — Надеюсь, у тебя будет шанс все исправить. — Слова Феликса звучали, как приговор. Это и был приговор. Во время обеда Хенджин не смог разыскать друзей, и ему пришлось сидеть в компании Санхена и его приятелей. Никто про вчерашнее в разговоре не вспоминал. Будто Чана не существовало вовсе, будто вчера вечером его вычеркнули из жизни и предпочти забыть, как что-то неважное, не стоящее внимания. Хенджина начинало тошнить от самого себя. Он попытался последовать совету Минхо и написал Чану, но тот не ответил, даже не прочитал. Вечером Хенджин поспешил в кофейню, надеясь найти Чана на работе, но вместо него за стойкой стояла какая-то девушка. Она сообщила, что Чан позвонил утром и сообщил, что заболевает, поэтому попросил дать ему несколько выходных. На следующий день Чан вновь не пришел в университет, и Хенджин наконец-то не выдержал. Беспокойство за Чана, чувство вины, чувство потери, которое не давало ему покоя, взяли верх, и он не стал дожидаться конца занятий. Хорошо, что Хенджин запомнил, где Чан живет. Если бы не это, он бы не знал, что ему еще делать, потому что его сообщения второй день висели непрочитанными, а у Чана, не было ни друзей, ни знакомых, через которых можно было бы узнать хоть какие-то новости. Хенджин разыскал нужный дом, и разыскал нужную квартиру, остановился перед дверью и, задержав дыхание, нажал на кнопку дверного звонка. Дверь открыли не сразу. Хенджин даже успел запаниковать, думая, что ему вообще не откроют, и начал судорожно прокручивать в голове свои дальнейшие действия. Пытаться в университете узнать что-то о родных Чана? Поговорить с его работодателем? Прижать Чжиуна и заставить его рассказать, чем все тогда закончилось? Вдруг Чан в больнице? Вдруг случилось что-то хуже? Но стоило щелкнуть дверному звонку, как все мысли сменились белым шумом. На пороге стоял Чан. Его Чан, живой. Хенджин не видел на нем синяков, только выглядящую болезненной рану на губе, но Чан все равно казался ужасно хрупким, неестественно бледным, таким, что Хенджину захотелось его обнять прямо там, на пороге чужой квартиры, и больше никогда не отпускать, пообещать, что он все исправит, заверить, что теперь Чан не один. Но он опять, в который уже раз, не решился. Прошел за Чаном в квартиру и сел за кухонный стол. Чан не прогнал его, не захлопнул перед его носом дверь — Хенджин надеялся, что это хороший знак. — Чан, я… Я пришел извиниться. — Хенджин заговорил первым, хотя слова давались ему с трудом. — Хорошо, Джинни, — как-то бесцветно отозвался Чан, и ласковая форма имени, совершенно не сочетающаяся с пустотой в голосе старшего, отозвалась в сердце Хенджина тупой болью. — Я повел себя, как последний мудак. Чан невесело усмехнулся, но не ответил, даже не посмотрел на Хенджина — его взгляд был сосредоточен на собственных руках, лежащих на столе, он нервно сплетал и расслаблял пальцы, и теперь Хенджин видел ссадины на костяшках и ладонях Чана. — Я струсил, — продолжил Хенджин, поняв, что другой реакции от Чана не получит. — Не справился с собой. Подвел друзей, настоящих друзей, которые в меня верили и, что хуже всего, подвел тебя. — Ты разве не должен быть сейчас на занятиях? — почему-то спросил Чан, но Хенджин не успел ничего сказать, прерванный звонком телефона. — Извини. Это сестра. Должен ответить, ты знаешь. Она умеет подбирать время, да? Наверное, Чан пытался пошутить, но в его голосе не было веселости, да и сам Хенджин не нашел в себе сил улыбнуться. Он остался на кухне, а Чан вышел в гостиную, и Хенджину не хотелось подслушивать чужой разговор, но крохотная квартира не оставляла никаких шансов. — Да, Ханна. — Голос Чана звучал спокойно и тепло. — Все в порядке, прости, что не отвечал, замотался с работой и учебой. Конечно, я нахожу время на отдых, прекращай. Да, Ханна, не поверишь, но друзей я себе нашел. Он бы тебе понравился. Представляешь, художник. Нет, конечно, не один, ну что за глупости. Никого я не выделяю, брось. Да, мне здесь нравится, Ханна. Чан врал сестре, врал легко, так, будто эта ложь стала частью его самого. Рассказывал ей о друзьях, которых не было. Рассказывал ей о Хенджине, не называя имени, рассказывал, что в университете все хорошо. Каждое его слово ощущалось как брошенный камень, било точно в цель, и, когда Чан наконец вернулся на кухню, Хенджину казалось, что сжавшее горло чувство вины не даст ему заговорить. Чан снова сел за стол, и снова уставился на свои руки, заговорив первым. — Еще раз извини. Она волнуется, если я не отвечаю на сообщения. — Нет, нет, все в порядке. — Хенджину показалось, что он звучал торопливо и жалко. — Слушай, когда ты вернешься в университет, я… — Я не вернусь, Джинни. Я планирую забрать документы. Хенджина будто окатили холодной водой. Чан собирался уходить. Чан собирался бросить учебу. Чан уйдет, и пропадет с радаров, поменяет работу, не будет отвечать на его сообщения, переедет, исчезнет — да, так все и будет. Так ужасно, так неправильно. — Нет, подожди. — Хенджин пытался что-то придумать, найти хоть какой-то способ не потеряться. — Если ты не хочешь учиться тут, я понимаю. Но у меня есть друзья, они учатся в другом университете на том же направлении, ты можешь поступить туда, а? Чтобы не бросать? — Я не уверен, получится ли. Ты же помнишь, стипендия. Если я не смогу перевестись с сохранением стипендии, то мне просто нечем платить за свое обучение. Проще пока повременить с учебой, найти нормальную работу, накопить денег. — Это неправильно, Чан, неправильно. Ты же приехал учиться, значит, должен учиться. У тебя же… у тебя же есть талант. Мы можем… Можем… Я поговорю с отцом, да! Мой отец, знаешь, такой. Любит играть в мецената. Он с деньгами поможет. Я дам ему послушать твою музыку, и он обязательно поможет. Ну? — Джинни. — Чан шумно выдохнул через рот и наконец-то посмотрел на Хенджина. — Ты пытаешься меня купить? — Что? — Я говорю, ты пытаешься меня купить? Исправить все деньгами? Чан был прав. Именно это Хенджин и пытался сделать: искал способ помочь Чану, чтобы их пути не разошлись, но не нашел ничего лучше, чем деньги отца. У него мелькнула наивная надежда, что Чан увидит, насколько Хенджин дорожит их дружбой, и все, что случилось за последние дни, забудется само собой. Ведь стоило им подойти слишком близко к ним самим, к тому, что Хенджин сломал своими собственными руками, как он начинал испытывать панический ужас. Боялся, что никак, ничем и никогда не сможет ничего изменить. Однако Чан уже взвел курок и готовился стрелять. Бежать Хенджину было некуда. — Я поверил, что мы друг для друга что-то значим, Джинни. Все, что происходило… Да черт бы с ним. Ты меня стеснялся. Что ж, не важно. Я все понимал. И я был готов с этим как-то жить. Но теперь, слушай, я не знаю, наверное, мне нужно время. Ты ведь меня предал, да? Как ты считаешь? — Да, Чан. Я считаю, что я тебя предал. — Настала очередь Хенджина опустить голову, чтобы не смотреть Чану в глаза. — Да. Поэтому пока мне нечего тебе сказать. Извини, Джинни. Мне очень жаль. — Они помолчали немного, не глядя друг на друга. Хенджин понимал, что пора идти, но ему не хотелось уходить. Может, в глубине души надеялся Хенджин, Чану тоже не хотелось, чтобы он уходил. Но старший, как всегда, оказался смелее. — Прости, мне кажется, на сегодня все. Мне надо отдохнуть. — Тебе нехорошо? — Хенджин встрепенулся и торопливо встал из-за стола, не зная, как лучше поступить: послушаться и дать Чану отдохнуть, или подойти к нему. Как же ему хотелось подойти. — Голова болит. Это пройдет. Давай я тебя провожу. Чан не оставлял Хенджину выбора — да, разговор окончен. Он тоже поднялся из-за стола, собираясь дойти с Хенджином до выхода и закрыть за ним дверь. Закрыть, запереть. Может, это был знак. Может, Чан хотел поставить точку вот так, не говоря прямо, что между ними не осталось ничего, ни дружбы, ни чего-то большего. Хотел дать Хенджину хоть какую-то надежду, чтобы тот держался за нее, пытался ею залечить свои раны, пока не поймет, что в жизни Чана ему места больше нет. Может, Чан и сам боялся принимать решение. Может, ждал, что Хенджин откажется уходить. Столько этих «может», и так легко в них заблудиться. Сегодня Чан провожал Хенджина к выходу, но ничего не сказал про завтра, верно? Откроет ли он ему дверь завтра, если Хенджин придет? Можно было спросить. Хенджин остановился. Заставил себя набраться храбрости. Повернулся к Чану, и увидел, что тот, не первый раз за сегодня болезненно поморщившись, привалился плечом к стене. — Чан? — Все нормально, Джинни. — Он зажмурился, глубоко вдыхая и выдыхая через приоткрытые губы. — Ничего не нормально. Тебе плохо, Чан, давай я отведу тебя в комнату. — Хенджин аккуратно взял Чана под локоть, давая ему опереться на себя. — Пойдем. Я помогу. Чан попытался что-то сказать, Хенджин был уверен, что он хочет с ним поспорить, но из всех слов у него получилось только тихое «Джинни», а после колени старшего подогнулись, и Хенджин едва успел его подхватить, чтобы аккуратно усадить на пол, прислонив спиной к стене. — Чан, ты чего? Чанни? Слышишь меня? — Хенджин аккуратно взял Чана за подбородок, приподнимая его голову, а свободной рукой легко похлопал по щекам. — Чанни? Пожалуйста, Чанни, ну что ты? Посмотри на меня. Ну? Чан не отвечал и не открывал глаза, а Хенджин не знал, что ему делать. Он паниковал, и паникующий мозг отметал самые разумные варианты. Это все была его вина. Все — его вина. Его друзья были правы, он идиот. Он — всего лишь трусливый идиот и, как сказал Сынмин, давно должен был… Сынмин! Придерживая Чана одной рукой, Хенджин вытащил из кармана телефон, дрожащими пальцами разыскал нужный номер, включил громкую связь и положил трубку на пол. — Сейчас, Чанни. — Он бережно погладил Чана по волосам, распутывая пальцами светлые кудри. — Мин знает, что делать. Сейчас. — Да? — Наконец-то гудки прервались, и из трубки послышался недовольный голос Сынмина. — Хенджин, что случилось? Я на занятиях, вообще-то, а ты названиваешь так, будто от этого зависит твоя жизнь. — Мин, Чану плохо. Мы разговаривали, а потом он… он упал. Он без сознания, и я понятия не имею, что мне… — Пульс? — Что? — Успокойся, Джин. Прощупай его пульс. Для начала. Давай. Шея или запястье. — Да, да. Конечно. Я не подумал. — Хенджин приложил пальцы к шее Чана, а потом, чтобы перепроверить самого себя, коснулся его запястья. — Есть пульс. — Видишь, твой бойфренд жив, разве не чудесно? — Хенджин хотел было огрызнуться, но вдруг понял, что паника отступила. Вот, что делал Сынмин. Успокаивал его. Выводил из ступора. Заставлял мозг снова начать работать. Только теперь Хенджин понял, что плачет. Сынмин это понял раньше. — Он на что-то жаловался? — Нет. Нет, но позавчера кое-что случилось. — Я знаю, что случилось, ты облажался, Минхо мне рассказал. У него может быть сотрясение, Джин, и мне нужно, чтобы ты уложил его на бок, на случай, если его начнет рвать, и вызвал скорую. Сможешь? — Ты думаешь, его… — Я ничего не думаю, я его не вижу, и не могу ничем помочь. А ты — можешь. Поэтому послушай меня и сделай, как я говорю. Потом, пока ждешь скорую, можешь перезвонить. Идет? — Да. Да, Мин, да. Конечно. — Сынмин сам сбросил звонок, и Хенджин, теперь намного увереннее, сделал все, как тот сказал. Позвонил в скорую и отпер дверь, а потом аккуратно уложил Чана на бок. Он не знал правильную восстановительную позицию, но был уверен, что заметит, если Чану станет хуже, тем более, дыхание старшего было ровным. — Это моя вина, Чан. — Хенджин сел у Чана за спиной, положив одну руку старшему под голову, а пальцами второй обхватив его запястье, чтобы чувствовать пульс. — И я пойму, если ты не сможешь меня простить. Пойму, если не захочешь больше видеть. Я все пойму, как ты столько времени старался понять меня. Но пока что я побуду с тобой, ладно? Сколько позволишь. Плечо лежащего на полу Чана едва заметно дрогнуло, и Хенджин, разжав пальцы на запястье, перехватил ладонь старшего и начал мягко массировать его пальцы. — Чанни, ты со мной? — Мхм, — Чан не ответил, но дал понять, что слышит Хенджина. — Хорошо. Хорошо. Потерпи немного, ладно? Скорая уже едет. — Не уйдешь? — на выдохе проговорил Чан, и Хенджин почувствовал, что снова плачет. — Никогда, Чанни. Пока ты сам не попросишь. Чана продержали в больнице три дня. Все это время Хенджин был рядом. Приходил в часы посещения, забыв про университет, и уходил, чтобы потом опять вернуться. Он боялся, что, когда Чан окончательно придет в себя, он попросит его уйти, но Чан не просил. А потом Хенджин решил, что хватит ему бояться. В последний день, с самого раннего утра, он вместе с Феликсом собрал вещи Чана в коробки и перевез к себе, а потом поставил Чана перед фактом. — Врач сказал, за тобой надо присматривать, Чан. — Он такого не говорил, он сказал, что мне нужен покой. — Одно и то же. Поэтому пока ты поживешь у меня. Не понравится, через месяц вернешься обратно. — За месяц найдут новых жильцов. — Тем лучше. В старую квартиру Чан больше не вернулся. Как Хенджин и думал, его друзья приняли Чана так, будто он был с ними всегда. Или так, будто только его и не хватало, чтобы их небольшая компания стала, наконец, настоящей семьей. Джисон и Чанбин уговорили Чана попробовать перевестись к ним, и как раз в это время до руководства университета, в котором Чан все еще числился, дошла гуляющая по телефонам студентов запись того рокового вечера у библиотеки. Никто не знал, кто ее слил, но Хенджин мог догадываться, что это был Минхо. Виновных не наказали, но университет сам способствовал переводу Чана с сохранением стипендии. Через пару месяцев Хенджин, Минхо и Феликс перевелись тоже. Теперь, Хенджин это знал, все было так, как надо. — Джинни? — Да? — Я все хотел спросить, почему сверхновая? Рождение сверхновой — это же смерть звезды. — Так и есть. — Тогда почему? — Гибель одной звезды приводит к образованию новых, Чан. А я не сразу это понял. Моей галактике нужна была своя сверхновая.