Часовщица

В каждой временной линии Хомура знала: неважно где и когда, но обязательно наступит момент, когда всё рухнет. Или кто-то рухнет. И вот снова он. Саёка лежит в тени тёмного переулка её тело выглядит невредимым, но безжизненным, голубые волосы разметались по мокрому асфальту. С её душой уже ничего нельзя было сделать. Мадока сидит на коленях рядом, отчаянная, с дрожащими губами, и её руки судорожно тянутся к ней, кому уже нельзя помочь. Рядом, чуть поодаль, стоит Кёко, сжимая зубы от негодования. Она всё понимает, как и сама Хомура, но злость и бессилие оказываются сильнее. — Чёрт... — рычит она, отворачиваясь, не в силах смотреть на то, где она бессильна. Хомура чувствует, как её сердце разрывается, а холодная решимость, её вечная маска, даёт трещину. Она снова не смогла. Сотни, если не тысячи попыток, бесконечные поражения — она устала считать. В такие моменты ей хочется использовать свою силу не ради спасения Мадоки, а просто чтобы побыть с ней.  Мадоку не спасти, не прожить с ней всю жизнь. Слишком много «не». А может, она просто драматизирует? Ведь она была рядом с ней в нескольких ветках. Просто... а-агх. И именно поэтому каждый раз, когда она оказывается на грани, часы тикают и останавливаются. Ветер замирает, капли дождя застывают в воздухе, всхлипы Мадоки больше не срываются с губ, словно искажённый момент в фильме. В этой гробовой тишине Хомура подходит и обнимает её сзади, закрывая глаза на эти украденные мгновения, позволяя себе расслабиться. Сначала нерешительно: ладони едва касаются талии, голова — плеча. Но затем она прижимается к Мадоке всем телом, крепко сжимая её, словно надеясь удержать от падения в никуда. — Всё будет хорошо, — шепчет она, то ли себе, то ли Мадоке, прекрасно зная, что это ложь. Что ж, не впервой врать. Зато сейчас только себе.  Она сидит так какое-то не-время, прижимаясь к её телу, к её шее, и позволяет себе маленькую шалость. Совсем крошечную. Целует? Нет, не так: касается губами губ Мадоки. Чуть-чуть солёно. Губы двигаются медленно, неловко: разжимаются, сжимаются, снова разжимаются — но только её. Мадока не отвечает. Хомура целует одна. Это неправильно. Но лучше, чем ничего. Ей почти хорошо. Но каждый раз после она себя одёргивает: она не имеет права, она использует Мадоку. В тот же миг Хомура отстраняется, и время «включается». А затем — снова шаг в никуда. Новые попытки. Новые обещания быть сильной. Но между всем этим Хомура крадёт эти моменты — там, где она может быть просто никем. Просто любящим человеком. И если страх быть пойманной становится слишком сильным — она отматывает время на несколько секунд назад.                                ★  Капли дождя снова падают на асфальт. Ветер развивает волосы. Всхлипы Мадоки становятся громче, реальнее, а потом резко тише. Мадока поднимает голову, шмыгает носом. Глаза блестят иначе. Она бледнеет, становится слишком задумчивой. Слишком. Кёко поворачивается к ним, бросив взгляд на тело Саёки, и говорит резко, как всегда: — Чего ты так? Словно кто-то тут ещё был... Ты вся белая, как призрак. Мадока заминается, прижимая руки к груди. — Я... не знаю. Будто кто-то был рядом. И... трогал меня. — Она опускает взгляд. — Кёко-чан, ты правда никого не видела? — Нет. Может, ведьма рядом крутится? — Кёко оглядывается. — Но я никого не вижу. А ты? Мадока качает головой. Молчит. А потом поднимает глаза на Хомуру. — Хомура-тян, — зовёт она тихо. — А ты? Ты ничего не почувствовала? Хомура замирает. Секунда. Две. — Нет, — отвечает она ровно и пусто. Как всегда. Мадока смотрит на неё ещё мгновение. В её взгляде нет подозрения. Только... надежда? Ожидание? Будто она правда верит, что Хомура может знать что-то, чего не знают другие. — А... — Мадока улыбается. Грустно, но тепло. — Ладно. Наверное, показалось. Хомура, стоящая чуть в стороне, сжимает кулаки.  И с каждым разом желание возвращается сильнее. Сколько бы раз она ни повторяла этот путь, в ней снова и снова рождается тот же импульс — прижать Мадоку к себе, закрыть от боли. Хотя бы на одно мгновение. Такова её роль — часовщицы.