why so serious

— Решаем быстро и не затягиваем. — Да. Скидываемся. — Камень-ножницы-бумага! — Ничья. — Чёрт, у меня очко сжимается. — Камень-ножницы-бумага! — Ха! — Да вы издеваетесь… — Давай, дорогой, сегодня твоё время блистать. — Вот же ж…

◣◥◣◥◤◢◤◢◣◥◣◥◤◢◤◢

Они стоят посреди большого зала с низкими потолками и ярко-красными софитами, освещающими стены — чёрные, величественные, в таком свете кажущиеся кровавыми и таинственными. Минги чувствует, как между лопаток стекает капелька пота, и поправляет солнечные очки на переносице. В таком тёмном помещении они ему не нужны, но это часть обязательного антуража — тут у каждого второго такие, на кой чёрт они ему, он не особо понимает, поэтому неумолимо чувствует себя дураком. Тело в его руках — крепкое и тяжёлое — жмётся к его боку теснее. Его спутник беззвучно шевелит губами, Минги просто ощущает чужой выдох на своей шее. Слова им тоже не нужны, они давно понимают друг друга без проблем через касания, взгляды, жесты и привычки. Но через слова, безусловно, тоже, пусть и реже в виду специфики работы. Однако сейчас говорить словами через рот — очень опасно. Поэтому Минги молча хватает высокий фужер с подноса проходящего мимо официанта, даже не смотря на него. В обычной ситуации он, быть может, стянул с носа очки и улыбнулся широко, чтобы не казаться хмурым громилой, но сейчас даже дышать куда-то в сторону не рекомендуется. Они тут — не свои. Выделяются похлеще многих, хоть и пытаются слиться с толпой людей в чёрных изысканных нарядах, от стоимости которых даже у Минги трясутся поджилки. Чужая рука, лежащая на пояснице, сжимает её через ткань, когда Минги протягивает искрящееся в алом свете шампанское. Тонкие пальцы обхватывают ножку — ловко и грациозно, подкрашенные губы смыкаются на прозрачной стенке фужера. Кадык двигается под кожей медленно и плавно, Минги скользит взглядом по идеальному профилю, залипая на подрагивающие ресницы и тонкий изгиб носа. В животе теплеет, пока Минги мысленно прослеживает путь несчастного глотка шампанского — вниз по горлу, между ключиц, по солнечному сплетению и до пупка. Ниже — тоже, даже если конкретно сейчас алкоголь остановился где-то под рёбрами. Сжимающая его уже бедро ладонь давит крепче, Минги тоже обхватывает узкую талию сильнее и вжимается носом в ухо, проглядывающее из-под чернильных прядей волос. — Говорил тебе не надевать эту блядскую блузку. Еле слышно, касаясь мочки губами, чтобы потом языком по хрящам, а зубами — по мягкой плоти. Следующий за всем эти выдох шумный и грузный, Минги не особо понимает, кому из них двоих он принадлежит. — Я всё ещё выгляжу лучше, чем он, — чёрные глаза щурятся в лукавой улыбке, когда подбородок показывает на центр зала. — И одежды на мне куда больше. Минги об этом старается вообще не думать — ни краем сознания, ни мозгом, ни телом, ни духом, ни чем-либо ещё, потому что это будет убийственно. Видеть обнажённое тело своего любимого человека, украшенное узорами, цветами и закусками — уже убийственно вдвойне, и он ничего не может поделать с этим. Только смотреть и не трогать, что в их текущей ситуации не только правильно, но и необходимо. — Ты знаешь, что он выглядит прекраснее нас обоих, вместе взятых, — на выдохе шепчет Минги, вжимаясь в рельефный, горячий бок так сильно, что спина под его рукой изгибается. Усмешка, в которую складываются тёмно-вишнёвые губы, застывает на гладкой кромке фужера. Чёрные блестящие волосы колышутся от лёгкого кивка, насмешливые глаза прикрываются томно — медленно, изучающе. Чужой взгляд буквально облизывает нагое тело, распластанное на столе напротив, — Минги читает в нём обожание, восхищение и вожделение, совсем этому мерзкому месту не присущие. Читает так же, как секунду назад прочитал короткое «знаю» в еле заметном наклоне головы. Зал этот — оплот греховности, алчности и людской жадности. Нелепая вечеринка, посвящённая дню рождения влиятельного японского авторитета, за которым Минги и его приятели гонялись не один месяц и которого хочется уже вывести, наконец, на чистую воду. В целом, их вылазка — не более, чем плевок в небо, потому что устранить этот крысиный концерн силами каких-то трёх наёмников не получится даже с божьей помощью (во что ни один из трёх этих самых наёмников ни капельки не верит), но начало положено. Они собирают информацию уже два года. По крупицам они находят тончайшие ниточки, ведущие к главе мафиозной пирамиды, рыскают по помойкам и грязным хибарам в поисках нужных людей, копят ресурсы для удара. К сожалению, отнюдь не разрушающего, а скорее профилактического — посмотреть, где и у кого задымится задница, как только чуть-чуть прижмёт. Для этого они здесь. Вынюхать новые имена, рассмотреть получше лица, которые раньше удавалось увидеть лишь на смазанных фотографиях. Сейчас всё по-настоящему, и лежащий на обеденном столе обнажённый товарищ по команде (читайте как: защитник, искусный боец, глава, безжалостный убийца, лучший друг и любовник) — лучшее тому доказательство. Малейшая ошибка, крошечный проступок, и всё пойдёт крахом. Минги не из тех, кто любит рисковать. Глупо как-то, можно подумать, но когда на кону жизнь его близкого человека, он готов наплевать даже на дело, отнявшее так много времени. Ничто из этого не стоит своих ресурсов, если кто-то из двух, помимо самого Минги, присутствующих тут его людей пострадает. Его пальцы впиваются в рёбра. Тихий выдох знаменует растущее беспокойство — или, скорее всего, Минги перегнул с объятиями. — Мы должны подойти, — слышит он родную речь, направленную прямо в ухо. Среди неразборчивого японского шёпота корейский ощущается мёдом для слуха. У Минги от всех этих мафиози и их разборок уже развилась хроническая мигрень, первым делом после окончания их столь длительной миссии он рванёт на Гавайи — засунет своих горячо любимых друзей в огромный чемодан и умотает, как пить дать. Но сейчас он лишь подталкивает своего спутника под поясницу, побуждая двигаться вперёд. Толпа, нисколько в них не заинтересованная, расступается и растекается, Минги теперь благодарит своего лидера за то, что тот настоял на солнцезащитных очках — изучать можно, не скрываясь, и столько, сколько потребуется. Вот то колье тянет на сотни тысяч иен, равно как и шпилька в волосах близ стоящей дамы. А ещё эти молоденькие, полуголые мальчики, снующие туда-сюда с подносами, — каждому едва ли лет по семнадцать, на худых юношеских телах лишь золотые украшения, какие-то нелепые повязки на бёдрах и блёстки, рассыпанные по плечам. Минги ощущает себя не в своей тарелке, осознавая слишком остро, сколько же всего может прятаться за этими стенами, скрытое от их любопытных глаз. Его спутник останавливается, чем отвлекает от мрачных мыслей. Взгляд сам по себе опускается на стол, напичканный угощениями и различными яствами, и всё бы, чёрт возьми, ничего, если бы прямо по центру фуршета не лежал мужчина. Их мужчина. От традиционного нантаймори здесь, конечно, остались лишь жалкие крохи (если само нантаймори можно назвать традиционным) — узоры на теле и живые цветы в сервировке. Вместо свежей рыбы и блюд местной кухни — разноцветные десерты, пирожные и филигранно вырезанные фрукты. Вместо листьев — гладковыбритая, выбеленная кожа. Минги, глядя на неё, с тоской вспоминает карамельный загар и бордовые засосы на внутренней стороне бёдер, где сейчас красуются японские иероглифы. Ноги длинные и ровные, под полупрозрачным покровом сетка пурпурных вен, кое-где переходящих в зеленоватый. Сердце заходится, словно бешеное, когда над этим прекрасным мужчиной склоняется обрюзгший незнакомец — низкий, с висячим брюхом, он тычется носом в пупок и слизывает потёкшие от тепла живота ярко-голубые сливки. Тело под рукой Минги напрягается, так же как и его собственное. Минги знает, как выглядит лицо человека, стоящего рядом с ним, — безупречное, холодное, с острой линией челюсти и едким взглядом, потому что кто-то посягнул на то, что в обычное время хочется спрятать ото всех подальше. На Чон Юнхо — их лидера, их мозговой центр и их возлюбленного. Нет места таким понятиям, как личное пространство и принадлежность кому-либо, только не в их мире, но Минги всё равно с завидным упорством вешает ярлыки, ревнует и брызжет слюной, когда кто-то подходит слишком близко. И только благодаря тому, что между ним и Юнхо есть нечто, что заземляет обоих, Минги всё ещё, пожалуй, живой. Нечто, что смотрит ему сейчас прямо в лицо, — глаза влажные, тёмные и глубокие, ангелоподобный лик, обрамлённый угольными завитками волос, кажется, не выражает ничего, и только Минги знает, сколько всего ему сейчас пытаются сказать. Держи себя в руках, успокойся, расслабься, мне тоже это не нравится, план какой-то тупой вышел, но ты потерпи ещё чуть-чуть, ладно? Ледяные ладони ложатся на щёки и трут нежно-нежно — Минги мог бы даже забыть на мгновение, как эти самые руки вырезали на прошлой недели половину сингапурского картеля, который так некстати попался им на пути. Мог бы, если бы в голове всё ещё не стояло алое марево и брызги крови. — Мы должны попробовать его, дорогой, — японский с любимых губ срывается легко и непринуждённо, голос немного хриплый от продолжительного шёпота. Минги кивает, как китайский болванчик, ведомый тонкими пальцами и наигранной улыбкой. Наблюдает с замиранием сердца, как выкрашенные в тёмно-вишнёвый цвет губы касаются белой груди Юнхо и вбирают в рот ломтик лимона. Юнхо — бесподобный, изящный и великолепный — точно знает, что это они. Ничего в нём не выдаёт того, что он их слушает, но это так, и для этого он здесь. Слушать, внимать, впитывать, как губка, даже если приходится быть частью этого ужасающего спектакля. Ни один мускул в его подготовленном теле не дрожит, когда губы скользят по рёбрам вверх и задевают сосок — столько нарушений чёртовых правил, что Минги еле-еле сдерживается. Он знает, каким отзывчивым может быть это тело, знает, что нужно сделать, чтобы оно заходилось судорогами и крошилось на куски. Он знает, и человек, чью талию он до сих пор сжимает в собственных руках, тоже. Минги жмурится и стонет тихо-тихо, когда его целуют жадно, со вкусом. Лимон звучит ярко, но приглушён сливочной приторностью, которую Минги с удовольствием вылизывает с горячего, податливого рта. На его шею ложатся прохладные пальцы, которые ещё несколько минут назад были совсем холодными и обжигали этим щёки. Минги кажется, что он бредит, но он отчётливо чувствует вкус Юнхо на своём языке. — Ёсан-а. Снова беззвучно. Снова одними губами, смотря, как тёмные влажные глаза распахиваются, а зрачки расширяются. Вопреки всему происходящему Минги увлечён совершенно другим и не может думать ни о чём больше, кроме как хитросплетении любимых тел на их общей кровати. Он такой невероятно глупый. — Тебе понравился этот мальчик? — вновь спрашивает Ёсан по-японски, и Минги может поклясться, что ощущает энергию Юнхо, лежащего совсем рядом, но находящегося вне досягаемости, всем своим болезненно-привязанным существом. Ёсан, опять нарушая правила, отлично вписывается в сегодняшнюю тусовку. Нельзя обсуждать тех, кто участвует в нантаймори, но Минги то и дело слышит со всех сторон, какой Юнхо красивый, хорошенький и сладкий, что, безусловно, недалеко от правды. — Весьма недурен собой, — в конце концов хрипит он в ответ, натянуто улыбаясь. Ёсан выгибает бровь, что выдаёт насмешку. — Как-нибудь мы должны пригласить его на наш ужин тоже, — ярко-розовый язык исчезает меж накрашенных губ. — Уверен, он скрасит наш вечер. Такой восхитительный. И Минги стискивает челюсти, чтобы не застонать в голос, — да, мальчик восхитительный, особенно когда находится между нами и скулит наши имена в мучительных попытках кончить. И как-то хочется поскорее свалить из этой дыры к чёртовой матери, оказаться в темноте их квартиры, стянуть с себя этот блядский костюм и сдёрнуть галстук, и чтобы его тело заласкали умелые руки — горячие и холодные, медленно довели до исступления и заставили умолять до сорванного горла. Чтобы глотка болела от толчков, чтобы слюна стекала по подбородку, чтобы задница растягивалась под давлением члена, чтобы самому быть в жаркой тесноте и самому слышать постыдные просьбы. Всё так близко и так далеко одновременно, что хочется выть тоже. — Хочу вон то пирожное, с голубым кремом и ягодами, — Ёсан прижимается грудью к плечу Минги и мурлычет на ухо, обнимая за талию. Его приторно-сладкий аромат от какого-то известного дома обволакивает Минги в мягкое облако, одновременно отрезвляя и будоража — в верхних нотах отчётливо чувствуется вишня, которую Минги не смог бы ни с чем спутать, даже если бы захотел. Их смазка, лежащая под подушкой, пахнет примерно так же. — Достанешь мне? Безобидная просьба, прячущая в себе откровенное издевательство — давай, Минги-я, возьми его для меня, я хочу посмотреть, как ты будешь мучиться. Минги хрустит шеей. Отпускает Ёсана и подходит вплотную к столу. Юнхо даже обмазанный взбитыми сливками и голый выглядит в какой-то степени устрашающе — если бы эти глупые люди, что окружают их, знали, с кого они сегодня слизывали сахарную пудру. Эти черти отобрали у любимого лица Минги всю индивидуальность — ни одной родинки, ни одного шрама, ни одной морщинки не осталось на Юнхо, которого он всё равно смог бы узнать даже с закрытыми глазами в темноте. Он наклоняется, чтобы обхватить губами крошечный кекс, украшенный шапкой из голубых сливок, серебристых шариков и кусочков ягод. Рот наполняется слюной отнюдь не от сладости, но от того, что Юнхо задерживает дыхание. Минги видит это натренированным взглядом, замечает, как кожа живота натягивается под рёбрами, слышит этот короткий, но явный вдох. Пирожное абсолютно безвкусное, просто горчащая на корне языка приторность совсем не перебивает этот ни с чем несравнимый, исключительный вкус Юнхо — знакомый до рези в желудке. Минги чувствует на спине прикосновение Ёсана — опять заземляющее, не дающее увлечься до беспамятства, как это часто бывает, успокаивающее и ни черта не работающее, потому что взоры Минги и Юнхо пересекаются через мгновение. Пересекаются, словно хвосты комет, и образуют вокруг них вакуум. Опалово-чёрные глаза, так похожие на глаза Ёсана своей внутренней искрящейся насмешливостью, перетирают все внутренности и мысли Минги в труху. Всего лишь миг, жалкая секунда, наполненная безмолвным «Ну чего ты такой серьёзный, Минги-я?», после которого ещё сильнее хочется вернуться в тишину дома и запечатлеть в подкорке симфонию из благоговейных стонов. Он бы с удовольствием пропустил следующие два дня, включая понедельник, вечером которого они возвращаются в Корею, но ему приходится терпеть и не думать о том, сколько ещё людей сегодня оближут Юнхо с ног до головы и сколько горячих взглядов получит Ёсан в своей этой блядской блузке. Не думать и мечтать о кнопке перемотки, чтобы скипнуть до вторника.