Лето когда умер Иван

      В день, когда Иван умер, было очень холодно.       Тилл бегал по лесу, пока у него не начало двоиться в глазах и пальцы не потеряли чувствительность. Холодный дождь стучал по листве, собирался в крупные капли и бил по его куртке, из-за шума он почти ничего не слышал. Периодически он останавливался, пытаясь хоть что-то различить, боясь до ужаса, что если Иван позовет на помощь, он его не услышит из-за дождя.       Иван так и не позвал.       Когда они нашли его, он был бледный и казался мертвым — он лежал в траве на спине, вся его одежда вымокла, губы посинели от холода. Он не двигался, и Тилл тоже не мог, пока остальные не подтянулись и не сказали, что он еще жив. Тогда, ненавидя себя за панику и ступор, он помог спустить его с горы, хотя вся поисковая группа просила его быть полегче и доверить это кому-то, кто не промерз до костей и не выглядел так, будто сейчас упадет здесь же, рядом. Как Тилл мог это сделать? Доверить Ивана кому-то еще? Он и так слишком долго его искал.       Сейчас, спустя полгода, когда Иван раскрывал свое нутро перед ним, как стеганный живот плюшевой игрушки, он понял, что так и не нашел его.       То, что сейчас стояло перед ним, улыбаясь, с сверкающими глазами и расходящейся по швам кожей, не было Иваном. Может, ему стоило засунуть руку ему в живот, чтобы наконец понять это.       — Не бойся.       — Не боюсь. — бросил Тилл, погружая руку по локоть. По коже Ивана прошла еле заметная рябь, как будто его оболочка едва не посыпалась от этого движения, но, вопреки всему, он почти застонал, подавшись вперед и ткнувшись подбородком Тиллу в волосы. Тилл вспоминает выдохнуть и почти прислоняется к его груди вспотевшим лбом. Что ж, к щели в его груди.       — Тебе не больно?       — Нет… — Иван звучит так, будто задыхается, но ему ведь даже не нужно дышать. Как же хорошо он научился быть человеком. — Это очень приятно.       Тилл скусывает щеки изнутри. Это ощущается неправильно, но он не хочет останавливаться — Иван изнутри холодный и скользкий, некомфортно сокращается и шевелится, и он хватается руками за его плечи. Его рука шарит так далеко, что он уходит внутрь практически по плечо, но так и не находит ни намека на сердце.       — У тебя внутри как будто сырая курица, — зачем-то говорит он. Иван дрожит от смеха. Тилл двигает рукой и тот почти хнычет, как если бы…       Тилл кусает сильнее, пока во рту не становится кисло, но это все равно не помогает, потому что его лицо горит. И почему-то тянет живот. До настоящего Ивана было тяжело дотронуться, но сейчас… Он был податливым, мягким, сам этого хотел. Не обманывал его и не отталкивал, не дразнился. От осознания, что с ним происходит, ему становится стыдно, и он пытается вытянуть руку, но у него не получается.       — Иван. Отпусти.       Он над ним шумно выдыхает, его распоротая кожа колеблется. Как будто его глотают.              — Иван! — Тилл дергается и его утягивает чуть дальше. Он начинает паниковать, изо всех сил вытягивает голову, чтобы его туда не затянуло, и думает, что ошибся, что он нытик и слабак, и это никогда не было Иваном, и теперь он умрет-       А потом его резко выплевывают, и Тилл не удерживается и падает назад без поддержки. Он приземляется спиной на спортивные маты с хлопком, тяжело дышит, как будто чуть не утонул, и его рука чистая, но он все равно чувствует холод и слизь. В ушах звенит, он не может начать дышать нормально.       Иван стоит в расстегнутой рубашке, его кожа закрывается и срастается, как была, без единого шрама. Он улыбается, раскрасневшийся. У него торчит клык — крошечная деталь, из-за которой он кажется таким реальным, что внутри всё сводит. Он выглядит, как настоящий, ощущается, как настоящий, но Тилл не может заставить себя забыть о том, что он умер. Иван умер на той горе. Тилл просто идиот, который решил закрыть на это глаза, чтобы не оставаться в одиночестве в этом месте.       Его так это злит, и ему так страшно, что он не сразу понимает, что Иван над ним смеется, садится рядом на корточки и касается его щеки.       — Тилл? Что, все-таки испугался?       Он бьет его по руке и встает, спотыкаясь. Яростно отряхивается, вытирает руку о рубашку, хотя на ней ничего нет.       — Не такой уж я и грязный, — веселится Иван.       — Пошел ты! — это какой-то сюр. Он задыхается, но при этом чувствует, как горят уши и лицо, и как тянет в животе, и ему хочется думать, что это от страха, но.       Ему требуется слишком много времени в мужском туалете, с руками под напором ледяной воды, чтобы успокоиться. Он умывает лицо и смотрит на себя — всклоченный, перепуганный, жалкий. Тилл понимает, что все равно не откажется от этого — от того, чтобы продолжать его видеть — и становится только хуже на душе. Они продолжают сидеть у Ивана дома, есть мороженое, играть в игры, вместе ездить в школу. Всё такое обычное, что, кажется, только у Тилла здесь начинает ехать крыша.       — Мне правда нравится с тобой дружить, — Иван говорит однажды.              У него челка липнет ко лбу, и он лежит рядом с ним на полу так, что если бы захотел, мог бы лечь и ему на колени. Тилл запинается, пока пишет физику. У него цифра выходит неровная и дерганная.       Он смотрит на него, но Иван лежит боком, с закрытыми глазами, слегка подогнув ноги и подложив одну руку под голову. Он медленно дышит, у него бьется сердце, работают легкие. Тилл вспоминает его бледное лицо в колючей лесной траве.       Он выглядит мягким и безобидным. Его хочется погладить по голове.       — И к чему ты это щас сказал?       — Просто так. Захотелось.       Иван никогда не говорил подобных вещей «просто так». Он вообще никогда ничего такого не говорил. Он делал по-другому — воровал у Тилла ручки, макал тетради в лужу, ставил подножки. Потом помогал подняться, всё возвращал и делал потерянную домашку за него. Если Тилл раньше не мог его понять, то теперь он действительно ощущал себя в полнейшей темноте.       — Тут ты себя конкретно выдал, — отзывается Тилл горько. — Иван никогда бы так не сказал.       Он лениво ведет плечом. Видимо, засыпает.       — Я просто хотел сказать спасибо. Что все еще дружишь со мной, после того, как все узнал. Спасибо.       Тилл делает неровный вдох, замирая на какое-то время. Недолго, но он не знает, что на это ответить. Когда горло забивает знакомый ком, он откладывает ручку и закрывает лицо руками, ткнувшись в тетрадь лбом. Он хочет держаться, но роняет позорный всхлип неизвестно из-за чего — из-за того, что давно хотел это услышать, или из-за того, что услышал это не от Ивана. Не от его Ивана.       Когда он поворачивает голову, чтобы посмотреть — капает на тетрадь и размывает чернила, вот черт — он замечает, что Иван уже спит.       Тилл вытирает лицо, стряхивает воду с тетради, еще более яростно трет щеки. Он буквально в паре сантиметров, знакомый и реальный — Тилл тянет руку и кладет ему на макушку. Кожа вспоминает склизкое ощущение холода и хочется вытереть руки, но они чистые, а Иван теплый. У него густые, гладкие волосы, которые вьются от влаги. Вообще-то, Иван всегда спал меньше, чем следовало, и его сложно было застать таким.       Тиллу приходится отвесить себе пощечину и напомнить, что это и не Иван.       Настоящий Иван… наверное, он его ненавидел.

***

      — Почему?       Тилл нервными движениями пытается отцепить велосипед от стоянки. Опять застрял замок. Он дергает его еще раз, и еще раз, черт, он не поддается, почему именно сейчас?       — Я думал, мы друзья.       — Так и есть, — у него скользят руки и ничего не получается. Иван за его спиной тихий, как будто даже не дышит. Его тень рядом с Тиллом расслаивается, тает, как забытое мороженое, и растет в размере.       — Тогда почему ты убегаешь?       — Блять, — Тилл бросает отдирать замок дрожащими руками. — Потому что ты странно себя ведешь! Ты-       Он оборачивается — не стоило этого делать. Нужно было продолжать пытаться. Нужно было…       Иван смотрит на него, но одна половина его лица растекается в воздухе — жидкость, упавшая в невесомость — и Тилл застывает. Сам не знает, почему, даже слово не может выдавить. Обычно он достаточно держит себя в руках, чтобы хотя бы напасть первым, но сейчас явно не тот случай.       «Это же Иван», — панически стучит в мозгу. Странно, в детстве ему это не мешало. Но в детстве он не искал Ивана в лесу, не проверял ему пульс на шее и не тащил его с горы на плечах.       — Ты боишься меня, да? — спрашивает Иван негромко. Его лицо пустое и лишенное цвета, прямо как тогда, и он потихоньку его окружает, но Тилл все еще не может пошевелиться, потому что правда не знает, что ему делать. Убежать у него не получится, бить он не хочет.       Тилл роняет из пальцев ключ от велосипедного замка и чувствует себя как никогда беспомощным. Когда тень над ним смыкается, как зонтик раскрылся, он понимает, что у него щиплет в глазах.       — Пожалуйста, только не ты, — шепчет Тилл, проглатывая ком в горле.       Иван что-то говорит, но потом резко замолкает. Что-то меняется в его выражении, когда он отшатывается и ожесточенно закрывает лицо руками, словно пытаясь запихнуть всё обратно. Солнце резко бьет Тиллу в лицо, и за стрекотом цикад слышно, как кто-то из них плачет. У него уходит пару секунд, прежде чем понять, что это он сам.       — Я- это-       — Я не хотел, — Иван опускает голову и как будто становится меньше вдвое, сжимаясь и держа самого себя, словно может резко выйти из-под контроля. — Я не хотел.       — Я знаю, — Тилл вытирается рукавом. У него нет сил. Никогда за всю свою жизнь он не был в таком ступоре, как сейчас — это не Иван, но внутри этот факт просто так не лежит, когда перед глазами его лицо. Это жестокая шутка, которая затянулась. — Ты- ты бы не стал, да?       — Я не хочу, — совсем мелко выдавливает Иван. — Но я правда не понимаю. Что я делаю не так?       Тилл садится на корточки, умывает лицо руками и не знает, что ему сказать. Иван — это что-то вроде колючей проволоки, которая извиняется за то, что она колючая, это замученный до покорности зверь, который знает только как кусать. По крайней мере так было раньше. У этого Ивана нет фильтра, он не умеет строить из себя то же самое, что строил настоящий, у него попросту нет такого опыта, он даже не понимает надобности. Слова «ты мне нравишься» вылетели из его рта так же спокойно и просто, как если бы он сказал «доброе утро» или «передай учебник».       Самое ужасное, что Тилл не знает, это чувства настоящего Ивана, или того монстра, который перенял его личность и истрактовал все по-своему. Где теперь заканчивается Иван и начинается это?       — Я не знаю, — говорит Тилл, уткнувшись в колени. — Может, это я виноват.       Он слышит, как Иван медленно подходит и садится рядом.       — Почему?       — Опять ты… — Тилл почти раздражается из-за этого, но какое-то кислое чувство внутри не дает ему это выразить в полной мере — он просто пихает Ивана в плечо, вполсилы, почти нежно. — Ничего не понимаешь!       Иван явно этого не ожидал — он не удерживает равновесие и от такого легкого тычка плюхается на землю. От него в воздух взлетает пыль, он растерянно моргает, сидя на земле перед ним. Тилл шмыгает носом, потом фыркает, а затем сдавленно смеется, спрятав лицо в ладони.       Может, если бы он был более честен с собой и с Иваном, пока тот был жив, он бы был более осторожен в горах. Или вовсе не пошел бы. Они бы остались дома, все было бы нормально, никто бы не умер, ему бы не пришлось сейчас в этом разбираться, он бы не остался один.       Тилл чувствует, как чья-то легкая рука неуклюже хлопает его по голове.       — Эй, ну ты чего… не грусти.       Он хватает его за локоть и тянет на себя, заставляя Ивана ткнуться ему в плечо, и вцепляется в него, сминая школьный пиджак прямо с толстовкой под ним. На какие-то секунды Иван замирает, но потом обнимает тоже — осторожно, некрепко. Они оба сидят на коленях прям перед школой, кто-нибудь увидит и не оберешься проблем. Тиллу мягко говоря плевать.       — Ты меня утешаешь от себя или от него?       Иван пожимает плечами. Наверное, опять завис со своим глупым выражением лица, поглаживая Тилла по спине.       — Я уже не знаю. Он… ты ему нравился. И мне, я знаю, что это и моё тоже.       Начало и конец замыкаются — может, они сплетаются, врастают друг в друга, и от этого еще сложнее понять, кто где. Тилл сглатывает, зарывается лицом в сбившийся капюшон. Нехорошо использовать его, как способ перескорбеть. Этот Иван — все равно что ребенок, не понимающий, за что его наказывают.       — Тогда почему никогда не говорил?       — Я не…              — Если скажешь, что не знаешь, я тебя ударю.       Его плечи вздрагивают от смеха.       — Но так и есть. Мне… просто хотелось, чтобы ты посмотрел на меня.       — Я всегда на тебя смотрел, — Тилл слабо бьет его по спине. — Придурок, я думал, ты меня ненавидишь. Зачем нужно было умирать?..       — То есть, ты бы и так меня ударил?       — Это за то, что чуть не съел.       — Я бы тебя не съел, — мягко отзывается Иван. Как только Тилл расслабляется, он добавляет: — Костей много.