Легче лёгкого

              — Знаешь, Андрей. Человек ты не плохой, но пацан из тебя — никудышный, — Марат усмехнулся, но не как обычно с насмешкой, а с какой-то даже странной грустью, — не лезь в это. Ты вон, за мамой лучше следи своей, за сестрой... играй дальше на пианино, но не порть себя этими разборками уличными. Безопасность я тебе обеспечу, это точно.        Андрей молчал, наливая чай себе и своему неожиданно нагрянувшему гостю. Точнее, как неожиданно, с недавних пор Андрей видит Марата чаще, чем родная мать того за последние года три. Как пришился, так и повелось, что дома не является.        А к Андрею зачастил недавно, месяц назад. Впервые оказался на пороге весь побитый, с тихим «пусти», без какого-либо объяснения. Марат унижаться не будет никогда, не по-пацански это, но в тот день Андрей понял одно — Марат унизился, но по-своему. Без «пожалуйста», «умоляю», но уже опустился достаточно, нарушил достаточно своих же принципов, чтобы называться униженным. В тот день он ничего ему не сказал, пустив в квартиру. Помощь не предлагал, знал — откажется. Но бинт, перекись и всё нужное в руки дал, тоже без слов и молча. — Тебе-то какое дело? Давно в мои мамки заделался? — в шутливой манере произнёс Андрей, поставив чашку с горячим чаем перед чужим лицом. Только в отличие от него, Марат, кажется, не шутил. И шутить не собирался. — Есть мне дело, — буркнул он, хмурясь всё сильнее, — перестань дурачиться. Я на полном серьёзе тебе говорю. Не ввязывайся. Андрей проморгал с минуту, пялясь так, словно перед ним — самый большой идиот в мире. — Не твои ли слова: «Во, Андрей, жизни ты не видел, не пацан, а чушпан чушпаном, что с тебя взять-то? Пришиться бы тебе, тогда и поговорим». Не то чтобы Андрей и вправду собирался. Всё это ценности для него не имело никакой, в жизни мало чем спасёт. Уходить от слабонервной мамы и маленькой сестры в, по сути своей, скотобойню — не хотелось. Да и самого себя жалко, как бы ни звучало «не по-пацански». Марат — человек до глубины души принципиальный. А его принципы — улица. Поэтому слышать такое от него не то чтобы странно, это скорее что-то из чудес света. — Да, говорил, — протянул Марат, перемешивая чай ложкой, — но ошибся. Андрей, тебе туда нельзя. — Господи, Марат, ещё немного — я буду думать, что ты сошёл с ума. Напряжённая тишина, сопровождавшаяся чужим острым взглядом, заставила Андрея поёжиться на месте. — Хорошо-хорошо, я не буду в это ввязываться, — сдался парень, — доволен? Марат предпочёл не отвечать, обходясь кивком, переводя тему на что-то более нейтральное. Андрей в свою очередь постарался забыть этот странный разговор.

***

       Забыть полноценно не получилось. Точнее, вообще не получилось. По ощущениям Андрей и не пытался вовсе. Он прокручивал этот разговор из раза в раз, словно если хоть на минуту перестанет — забудет собственное имя. Парень искренне пытался понять, что этим пытался сказать ему Марат. Почему-то где-то в глубине души верещало недовольство: «Неужели считает слабым? Неужели ему стыдно перед другими за меня?» Было обидно: Андрей делал Марату только добро, а тот отвечает ему этим? Разве Андрей чем-то хуже тех других? Да, он не силач, в прямом бою с Маратом продует, но сдачи точно способен дать. Выдержит удар — упадёт, но с честью. Худой, но никак не тощий — сила имеется, тело неплохое. Быть может, дело характера? Тут да, Андрей мыслит никак стереотипный пацан, в драки не ломится, за справедливость законов человеческих, а не «пацанских», топит и банды эти не понимает совершенно, но разве это можно называть признаком слабого характера? Скорее Андрей просто вменяемый в отличие от некоторых. Одновременно с этим до его головы дошла одна шокирующая и не менее печальная мысль: Марат ни разу не назвал его «другом». Кем угодно, но не другом: чушпаном, хреновым музыкантом, помощником, бабой — из-за его, как сказал Марат, приятных на ощупь блондинистых волос и мягких черт лица, — спасителем, отшельником — в честь прозвища персонажа книжки, которую читал ему однажды Андрей. Отсюда догадаться не сложно, как бы они крепко и много не общались, для Марата Андрей — обычный чушпан, коих вокруг как жаб в болоте — уйма. Единственная причина, по которой он всё ещё под крылом у Марата — взаимовыручка. Марату кров, Андрею безопасность на улице. Не больше. Это не дружба. Пацаны дружат с пацанами, а не с чушпанами. Сколько бы Андрей ни знал о Марате, сколько бы ни обрабатывал чужие раны под мигающей, доживающей своё лампочкой, сколько бы ни помогал в учёбе, сколько бы ни проводил с ним рядом — другом не станет. Вообще уже никогда не станет, учитывая, что от него требует Марат. В груди что-то болезненно сжалось, а в глазах помутнело. Больно, обидно. Впервые в жизни Андрею показалось, что вот она — настоящая дружба, но реальность перевернулась так, что им снова внаглую пользуются. Когда перестанет быть нужен — выкинут, как ненужного котёнка, который надоел капризному ребёнку, и бог его знает, что сделают с ним там. В месте, где не будет надоедливой чужой быдловатской болтовни, где не будет вечной кожуры от семечек (Марат даже их не мог нормально есть, выглядя как семилетка, держащая их впервые в руках, а не как настоящий пацан — аля-гопота), разбросанной по дороге и на столе, не будет защиты, не будет чужой крови на бинтах. Марат — это демон, с которым ты заключил сделку. Пока она действует — оберегает до последнего, искушает, но стоит ей оказаться в статусе «недействительная» — нападёт самый первый, сожрёт с потрохами. Андрей присел на кровать, тупо втыкая в стену. Обида с каждой минутой росла всё сильнее, заменяя собой всё остальное — грусть, боль, отчаяние. На мгновение он поймал себя на мысли, что ведёт себя как ребёнок, не поговорив уже накручивает на пустом месте, но сразу же это перебилось другим, острым ощущением собственной ненужности. Так оно и было, если уж они не друзья, то и думать Андрею нужно в другом направлении, Марату он чёрта с два нужен — если уйдёт Васильев, найдётся другой, лучше, краше, умнее, пацан. Тоже мне, нашёлся пуп земли «Андрюша Васильев». Резкий стук в дверь заставил Андрея дёрнуться, вернувшись в реальность. Мысли уже окончательно начали поглощать его разум, отчего он и не заметил, как на улице потемнело. Погода не радовала совершенно, напротив — всем видом насмехалась над несчастной душой Андрея, вызывая лишь хандру и напоминая ему, насколько серая его реальность. Очередной стук — и Андрей тяжело вздохнул, подходя к двери. Мама с Юлей уехали к родственникам на пару дней, поэтому за дверью мог быть только один человек — виновник последних тревожных мыслей Андрея, Марат Суворов. Васильев долго не думал, как по команде открыл дверь, созерцая фигуру, которую и ожидал перед собой увидеть. Марат собственной персоной с раскрашенным лицом и, сто пудов, сломанными костяшками на руках в кармане его ветровки — которую Андрей и при условии в плюс пять градусов не надел бы, а этот балбес в ней щеголяет по улице в минус десять — переминался с ноги на ногу. Выглядел он так, словно напакостил и теперь должен оправдываться перед злым отцом. Забавное зрелище. Андрей в своём обычном состоянии посмеялся бы и вкинул эту шутку, но сегодня явно не день шуток и беззаботного поведения Васильева. — Эм, пустишь? — спросил Марат с опущенной вниз головой. Он даже и не думал посмотреть на хозяина квартиры. А хозяин, в свою очередь, сверлил его взглядом, словно это поможет просверлить дырку в чужой голове, проев мозг. Если он вообще у него имелся. В ответ захотелось закричать, высказать всё в лицо: «То есть, мы и друзьями никогда не были? Тебе хватает наглости снова прийти?» — но Андрей лишь молча отступил, пуская чужую, избитую — уже жизнью, — тушку в квартиру. Марат тоже молча зашёл, снял обувь, ветровку и прошёл мимо Андрея на кухню. Атмосфера была, мягко говоря, напряжённая. Марат был необычайно серьёзен и молчал, держа в руках чашку с чаем. А Андрей смотрел на него, на его садины и сломанный нос. Марат то и дело вытирал кровь с губы, шипя от, очевидно, адской боли. Андрей правда не знал, чего хотел больше — врезать и добить, или всё-таки помочь? Ещё бы у него получилось поднять руку. На человека. Марат тут ни при чём. Поднявшись с места, Васильев, не говоря ни слова, подошёл к верхней полочке, открыл её и, достав аптечку, кивнул сидящему и смотрящему на него Марату. Тот, в свою очередь, погодя минуту, поднялся и поплёлся следом. Они и раньше делали это молча, но сейчас это приобрело другой окрас. Тёмный, хмурый, напряжённый. Оба это чувствовали и оба молчали. На диване Марат впервые за всё это время взглянул на Васильева, что заботливо, словно мама, клеил маленький пластырь с криво нарисованной улыбкой на чужие разбитые костяшки. — Юля говорила, что когда она видит улыбку на пластыре, боль уходит, — шёпотом произнёс Андрей, вроде про себя, а вроде и в лоб собеседнику. Марат ничего не ответил, заворожённо наблюдая. — Так и будешь молчать? — закончив с рукой, Андрей посмотрел на Суворова, склонив голову набок, походя на одомашненного породистого кота, сидящего рядом с побитой дворнягой. — Ты ведёшь себя странно. Хотел было Андрей приблизиться, чтобы ваткой пройтись по ушибам на лице, как вдруг Марат упёрся рукой в его грудь. — Что ты делаешь? — зло прошипел Суворов. Андрей тупо моргнул. — Ничего такого, чего не делал прежде, — отодвинувшись, Васильев нахмурился. — Что за черт? Марат? — А... — Марат, в свою очередь, посмотрел на Андрея как на одно из чудес света, убирая руку. — Точно. Прости, странно веду себя. — Пацаны не извиняются, — с усмешкой произнёс Андрей. — А с тобой по-пацански не получается, только по-человечески, — произнёс Марат, смотря в упор. Он выглядел глупо — с таким решительным взглядом, непонятно отчего красными щеками и надутыми губами. Андрей засмеялся во весь голос. — Говори как есть — как с чушпаном, — успокаиваясь на выдохе, произнёс Васильев, — я-то знаю, что ты меня и другом вряд ли считаешь. Марат схватил его за руку с ваткой, всем своим видом показывая недоумение. — Что ты несёшь? — Не утруждаю тебя говорить мне правду, — пожав плечи, ответил Андрей, — ты меня никогда даже другом не назвал. Марату не нравились две вещи: когда его слова не воспринимали и когда решали за него. И хотел было он дать Андрею леща, чтобы знал, что говорит, — остановился, осознав страшное. Он и вправду не называл Андрея другом. Пару раз, когда только встретились, в шутку. И больше… ни разу. Не то чтобы он Андрея за близкого себе не считал, наоборот — ближе него никого в мире для Марата нет. Даже Айгуль, будучи «влюбленностью», не была ему так близка, как Андрей. Андрей для Марата — всё, за Васильева Суворов душу продаст. Не будет его — не будет и всего мира для него самого. Не так пацанские банды ему нужны, как Андрей. Его глупая улыбка, мягкие на ощупь блондинистые волосы, нежный взгляд, его тепло, тот уют, что он создавал, — это всё для Марата как воздух. Стыдно признаться, но Суворову нравилось то, насколько в нём самом нуждается Андрей. У Андрея нет никого, кто бы защитил, никого, кто бы был рядом. В принципе — никого, кроме сестры и мамы. Странно, но факт — Васильев безумно одинокий человек. Среднестатистический одинокий человек позавидует белой завистью тому одиночеству, что переживает Андрей. Марат списывал это на то, что не жилец он, в общем, когда дело касается вопросов дружбы. Для него всё происходящее и есть настоящая, идеальная дружба. Ведь пока Андрей нуждается в нём одном, ему спокойнее. Это странно. Похоже на ревность. Странно было то, что в совокупности со всем этим назвать Андрея другом… было непривычно. Словно это слово «друг» обесценит всю ту значимость Андрея для Марата. Тогда кто? — Это не так, — произнёс Марат, схватив руку Андрея. — Тогда как? — нахмурившись, перебил Васильев. Марат чувствовал, как внутри закипало негодование, непонятно отчего так сильно — словно Андрей до глубины души задел его словами о том, что Марат его, видите ли, «другом» не считает. А теперь и слушать не хочет вовсе, не даёт Суворову даже возможности оправдаться. — Ты меня слушать вообще собираешься? — громко сказал Марат, сжав чужую руку. Несильно, но ощутимо. Андрей смотрел с немым осуждением в глазах, но, вроде как, перебивать больше не планировал. — То, что ты чушпан, это факт, но, — начал тараторить Суворов, словно вот-вот и Васильев откажется его слушать, выгоняя за дверь, — это не значит, что я к тебе отношусь так. Марат посмотрел на чужую руку, которую всё ещё держал. Куда угодно, лишь бы не в чужие пронзительные, такие родные голубые глаза. Андрей невыносимый, и глаза у него невыносимые. Смотреть в них дольше десяти минут — значит добровольно утопить себя в них. А когда Васильев сам смотрит на Марата так, словно он был единственным в целом мире, не сорваться и не посмотреть в ответ кажется невозможным. Глубокий вдох, победное: — Ты — мой друг, — и замолк. В этой наступившей тишине Марат заметил — часы у Васильева очень громкие. Тикали, давя своим гулом на нервы. До чего же бесячие всё-таки, никогда их не любил. Чего именно ждал от фигуры напротив — загадка. По ощущениям, ничего. Пусть лучше дальше молчит. Марату и без этого неловко, а если Васильев ещё и рот откроет, то он точно закопает либо себя, либо Андрея поглубже в землю, чтобы глаз не радовал лишний раз. Не часто ему приходилось душу открывать перед людьми, а с Андреем всегда так. Даже признание Айгуль звучало не так откровенно. Да по сравнению с этим «ты — мой друг» то крикнутое им «ты мне нравишься» звучит как несмешная шутка над чувствами девушки. Конечно, Марату нравится Айгуль… просто Андрей не такой, как другие. Андрей слишком странный, Андрей слишком мягкий, Андрей слишком. Слишком даже для такого пацана, как Суворов. Звенящая тишина всё ещё висела в воздухе, и пока Марат копался в себе, Андрей приблизился, нависая над сидевшим, вжатым спиной в подлокотник маленького дивана, Суворовым. От такой внезапной близости Марат замер, все мысли в один момент испарились, осталась одна невнятная, мерзкая, отвратительная, но от того не менее притягательная. «Поцелует?» А Андрей, вопреки всем страхам — ожиданиям — Марата, просто стукнул по голове застывшего Суворова, дав ему ровно два щелбана. И пока Васильев смеялся, отодвинувшись от чужого тела, проговаривая что-то типа: «Видел бы ты своё лицо», Марат — руководствуясь точно не мозгами — повалил Андрея на диван. Он упёрся руками по обе стороны от чужой головы, тяжело дыша. — Ты... ты, — бормотал Суворов, бегая глазами по чужому лицу. А глаза у Марата были дикие, как у зверя, сорвавшегося с цепи. Однажды Андрей уже видел похожую картину — Марат дрался с парнем, выше его самого на голову. Драка тогда была ожесточённой, единственной серьёзной, с участием его друга, которую Васильев наблюдал вживую. Марат победил — всё-таки, несмотря на рост и перспективы, соперник был по большому счёту неумелым, кулаками размахивать совершенно не умел. Но этот взгляд — дикий, жестокий — Андрей запомнил на всю жизнь. Тогда Суворов ещё посмотрел на стоящего в стороне Васильева, криво улыбнулся и увёл его подальше от этого места. Сжавшись весь, Васильев не на шутку перепугался, боясь лишний раз вздохнуть громче нужного. Он не мог быть уверенным в том, что прямо сейчас Суворов не решит набить ему морду или, того хуже, начать душить. Едва ли Андрей был в состоянии дать отпор. Может, врезать разок-другой, нос сломать, но спасёт ли это его? Поднимется ли у него рука ударить друга? — Марат? — прошептал Андрей, выглядя и звуча до боли жалко. Но это привело Суворова в чувства: он резко отпрыгнул от Васильева, споткнулся об подлокотник и упал на пол, ударившись спиной. — Твою мать! — закричал Марат, поднимаясь на локтях. Андрей смотрел на Марата в изумлении. Вот это номер. Суворов, словно протрезвев, поднялся на ноги одним лёгким движением, поднял с пола ватку, пузырёк с перекисью и вручил это добро Андрею. — Ты ничего не видел. Скажешь кому — голову скручу. Даже не посмотрю на твой статус друга. Андрей в свою очередь медленно кивнул, принимая из чужих рук это скинутое добро. Остальной вечер они провели за светскими беседами под играющее с перебоями радио. Атмосфера потеплела, позволив обоим наконец расслабиться, беззаботно обсуждая мелочи жизни. Суворов так и не объяснил Андрею, что на него в тот момент нашло, но Васильев и не стремился расспрашивать — уж лучше это будет ещё одной странностью его друга. Ссадины на лице Марата он обработал самостоятельно, перед зеркалом в ванной.

***

       Не думать о том, что случилось, предпочитали оба. И если у Андрея получилось благополучно следовать правилу — не думать и не вспоминать, — то Марат думал об этом постоянно. И ладно бы это была просто мысль, которую можно отогнать, — но однажды, когда Турбо притащил новый видик какого-то порно, во время просмотра Марату привиделась до боли знакомая рожа — рожа Андрея Васильева, лежащего под ним на том сраном диване, в тот сранный день. Вопреки всему святому в этом мире, именно эта картина привела к тому, что Марат оказался запертым в туалете, позорно глядя на себя бледного в зеркале. Его возбудил вид парня. Вид его друга. Как ни посмотри — ситуация пиздец. Марат ещё долго умывался холодной водой, приводя себя в чувства. Ему привиделось. Всё привиделось. Этот день привиделся. Андрей привиделся. Не может быть всё так. Никогда не было и никогда не будет. Суворов нормальный. А это? Это ошибка, проблема, бушуют гормоны. Никто не узнает, Марат забудет — он же пацан, а пацаны таким не занимаются, представляя перед собой не красивую ухоженную девушку, а друга — с неряшливым видом, мягким взглядом, безграничной преданностью и поведением, как у домашнего породистого кота. Марат ещё раз посмотрел на себя в зеркале. Если Андрей был породистым котом, то Марат точно был беспородной псиной. Лает, кусается, кидается, рвёт и мечет за своё, за свою территорию, за своих. Оттого и избитый вечно, характер скверный — таких шавок не терпят. Разве что дураки. Разве что породистые, глупые, наивные коты. И опять этот Андрей. Опять его длинные, нетронутые уличной жизнью пальцы "пианиста", — мозоли на которых разве что от бесконечной игры, — его кошачье поведение. О боже, эта его привычка в любых непонятных ситуациях склонять голову на бок. Марат всегда ассоциирует это с теми маленькими белыми котятами, которых видел в зоомагазинах в элитных районах. Спроси у Марата про Андрея — и недели не хватит у того на весь рассказ. О его привычках — вредных и полезных, значительных и таких, о которых даже сам Васильев не догадывается, — о его характере, поведении, хобби, о его любимых книгах и, самое главное, о его и его сестры любимых мультиках — всё это знает Суворов. Зачем и почему — непонятно. Даже об Айгуль он знает намного меньше. По ощущениям, её — не знает вовсе. Это странно. — Чёрт… — прошипел Суворов, сжимая раковину до побелевших костяшек. Всё это действует на нервы, всё — всё. В особенности это странное чувство в груди, стоит Марату вспомнить об Андрее. Это мерзко, ужасно. Суворов не должен так себя чувствовать с ним. Так парни чувствуют себя с девушками. Своими или чужими. Это отвратительно, так пацаны себя не ведут. Да даже чушпаны. Таких называют просто — петухами, пидорасами. За такое убивают. В тот день домой Марат вернулся подавленным и необыкновенно задумчивым. Стыдно было даже ощущать присутствие отца, не то чтобы общаться с ним, так что он был невероятно рад тому, что они сейчас в гостях. Иначе разговоры и нотации были бы неизбежны. Он закрылся у себя, в надежде, что это поможет убежать в первую очередь от этой страшной части самого себя, а уж потом — от окружающих. Это пройдёт, обязательно. У него есть Айгуль, она ему нравится, значит — Марат нормальный. Подумаешь, случился казус… Проецировать на Андрея чувства к Айгуль легко — они похожи. Марат не виноват, волей-неволей это случилось бы. Кто может его винить? Они с Айгуль обязательно начнут встречаться по-настоящему: с поцелуями не только в щёку, без неловких посиделок у телевизора, а с глубокими, с теми, на которые она давно намекает. И вместо посиделок на диване он поведёт её на дискотеку, где они станцуют вальс и обязательно напьются. Так ведь делают парочки?