пёс в капкане

      Леви слушал.       Тишину?       Кажется, снаружи грохотали колёса машины.       Глянул на настенные часы — он задерживался.       Его задерживали?       Задержали?       Вдохнул глубже, зайдя в бывшую детскую.       Некогда она принадлежала Эрвину — стены впитали его секреты.       О том, кем хочешь стать.       О том — каким не хочешь.       Хоть что-то       из того, что себе нагадал       сбылось?       Я бы и отвадил       островной дьявол, знаешь, договорится даже с настоящим       а поздно.       — Что там? — донеслось с кровати.       Леви подошёл — сел на самый край, отодвинув полог.       Оглядел детское лицо.       Ещё недавно       с пару дней назад       чумазое.       Как у любого островного дьявола.       — Ничего, — промолвил чуть слышно. — Тебе здесь нечего бояться, Тео.       — Там шумит что-то…       — Да, да, — натянул ему одеяло повыше Леви. — Всего лишь машина.       — Я такие видел в гетто.       — Правда?       — Они людей забирали.       Хорошо, что перед тобой — не остановилась такая.       Тео уставился на него большими карими глазами       слишком умными для островного дьявола       в ожидании ответа.       Свой Леви слизнул с губ.       Ни к чему       я понимаю я видел       тебе знать.       — Хочешь чего-нибудь? — спросил он. — Я вскипячу тебе молока.       Тео помотал головой — не сводя с него взора.       Вопрос — тоже слизнул с губ, как молочную пенку.       — Тогда отдыхай, — промолвил Леви. — Отдыхай, Тео. Дети должны много и крепко спать.       — А чья это комната? — вдруг спросил он.       Губы пересохли.       — Одного мальчика. Одного мальчика с большими голубыми глазами. Ему было столько же — когда он здесь спал.       Так он мне рассказывал.       А я — сберёг, словно ничего ценнее в моих руках не лежало.       Даже — жизнь.       — А где он? — спросил Тео. — Ну, мальчик.       — Он уже вырос. Давно вырос.       Стал марлийским солдатом.       Сторожевым псом гетто.       Скажи       они людей забирали       скажи, как умудрился проглядеть такую кроху.       Когда в зубах застревают целые ломти.       — И ты тоже — вырастешь. Если будешь хорошо спать, — коснулся его ладони Леви.       Тёплая. Он наконец       дня два спустя       отогрелся.       Леви поднялся — поправив полог, вышел из комнаты       слушал       только — тиканье напольных часов в прихожей.       Тишина — гостья в их доме. Из библиотеки разрослась, осмелев, до самой спальни       кухни       прихожей.       Востри уши.       Не слыхать шагов?       Или цоканья собачьих когтей.       Леви нашёл убежище в почерневшей от ночи гостиной.       Сольётся с ней?       Только цветом волос.       Остановившись у окна, выглянул из-за шторы — чтобы и луна не заметила. Подслеповатая — оттого что наползли облака.       Собаки       они людей забирали       видят и во тьме, и при свете, и       щёлкнул дверной замок.       Леви выглянул из гостиной в прихожую — признал его по запаху от военной формы.       Эрвин приносил вонь стали.       Пороха? Крови?       Не думай об этом.       Ни обнимая его, ни целуя.       — Ты долго, — прошептал Леви, уткнувшись ему под подбородком — где не пахло сталью. Только — утренними поцелуями. — Я подумал…       — Не кликай.       Он коснулся локтей — и Леви с носков опустился стопами на пол.       Во тьме       он не зажигал свет       угадывал по его лицу — хоть что-то.       Эрвин дрессированный.       А хозяйскую руку тяпнуть — слабо?       — Тео спит, — сказал Леви, последовав за ним — в гостиную. Бросил взгляд в окно — луна завернулась в тучи. — Он такой напуганный… Догадываюсь, что он повидал в гетто.       Следил за ним — чернеющая во тьме тень.       Казалось — в полкомнаты.       В ней можно укрыться       не кликай       она может затопить.       Поцелуями — рот до смерти.       Леви сам едва не захлебнулся.       Эрвин достал из буфета стакан да бутылку горячительного. Плеснул — звякнув её донцем о стол в центре комнаты.       Свежие пионы в вазе дрогнули.       — Что-то случилось? — спросил Леви.       Следи за руками.       Он фокусы не показывает, что ярмарочный шарлатан, — жизни забирает без иллюзий.       — Случилось… — то ли ответил, то ли эхом отозвался Эрвин. — Хочешь знать, что случилось? Ты притащил в дом эльдийского щенка из гетто. Вот что случилось.       — Мы уже это обсуждали, Эрвин.       — Да. Обсуждали.       Он покривил рот — хоть и не пригубил из стакана.       Леви не предлагал.       И так на языке горчило.       — Что мне нужно было делать? — спросил он — не приблизившись. Взять его за руку? Унять — ненадолго. — Я увидел его на улицах, совсем одного, а потом…       — Ты должен был позвать солдат.       — Чтобы что? Я знаю, что делают с беглецами из гетто.       — Да. Знаешь. Знаешь…       Он хотел сказать что-то ещё — да проглотил вместе с виски.       Вытер лоб, точно вспотевший.       Стёр всё, что на нём написано?       Уведи пацана. Куда угодно. Ты же знаешь, что нам       конец конец конец       этого ты хотел?       Когда подкармливал свои фантазии, словно птиц, поселившись здесь — точно ещё одна.       Заколдовал песнями.       — Эрвин, — промолвил Леви — шагнул ближе, — ты поступил бы так же.       — Нет.       — Ты ведь не такой человек…       — Оставь это.       — …каким хочешь казаться, надевая форму.       От неё пахло сталью.       Найду ли место, где ещё осыпаны мои поцелуи, точно перья?       Даже если нет       вдохнул       прижался к его крепкой тёплой спине — обхватив поперёк туловища.       Ты не такой       почуял дрожь       каким хочешь казаться, надевая форму.       Ты не такой.       Ты всё тот же Эрвин       не кликай       который меня полюбил.       Позволил — полюбить себя.       Думал — таким, как он, это чуждо.       — Что мне оставалось делать, Эрвин? — повторил Леви, прислонившись меж его лопаток щекой. — Он такой кроха, такой испуганный котёнок… Уверен, Тео пожалел, что сбежал, сразу же. Я сбегал тоже, а потом…       Спина от шрамов чесалась.       Леви не повернулся к Эрвину ею — хоть и, подняв голову, встретил его взгляд из-за плеча.       Ты не такой, каким хочешь казаться, надевая форму.       Нежнее. И вынужден прятать за бронёй сердце.       Иначе расстреляют.       — Мы ведь что-нибудь придумаем, да? Может, его где-то устроить…       — Леви.       — Увезти далеко-далеко, я не знаю.       — Леви, — надавил Эрвин — высвободившись из его рук. Повернулся — лицо обхватив шершавыми ладонями. — Ты даже не представляешь, во что впутываешься. Впутываешь нас обоих.       — Я думал, ты всегда идёшь на риск. Марлийский солдат… «Моя честь носит имя Достоинство», — прошептал Леви.       — Это не риск. Это глупость.       Ты глупыш.       Прошептал едва слышно — лбом склонившись ко лбу.       Замер на миг       скажи что-то ещё       что ты меня любишь обожаешь зачарован песнями       отстранился.       — Чтоб завтра его здесь не было, — бросил на полпути в прихожую.       — Эрвин…       — Ты не хочешь, чтобы этим вопросом занялся я.       Поверь.       Договорил взглядом — какой бывает у хозяев кусачих псов.       И даже — у певчих птиц.

* * *

      Они узнают.       Разнюхают, словно псы.       Эрвин просыпался с этой мыслью. Засыпал — с нею же.       Как с любовницей. А раньше — только с Леви.       Сумерки проводили его до дома — на свой этаж подниматься не спешил.       Он там?       Мысли отрави дымом сигареты.       Эрвин остановился у подъезда — спичка почти не слушалась. Где-то кликала       беду беду беду       вечерняя птица.       Знаешь почему?       Потому что ты       вы оба       слабый.       Ещё в школе да кадетке внушали — сердце зашивать надобно бечёвкой и прятать глубже.       Латать все дыры — чтоб в них, как ветер в щели, не проникло ничего.       Тебя просквозило.       Оставить ребёнка?       Задушат.       Эрвин слышал хрипы       во сне? в яви?       тех, кого осудили за измену родине.       Вышей номер статьи на коже — чтобы сквозь её поры не проникло ничего. Даже свобода.       Перешитый-залатанный. Спасало?       Леви отодрал каждую заплатку.       Со мной станешь как новенький.       Избавиться от ребёнка?       У меня хоть и заплаток нет — а не проколят иглами.       Тебя — насквозь.       Даже гетто не закалило.       Докурив, Эрвин бросил окурок — притоптав сапогом, направился в подъезд.       Поднялся       ты поступил бы так же       остановился у двери.       Постукивало — оказалось, голуби на карнизе.       Или сердце?       Дверь отпер — прислушавшись       войдя       замерев — и задержав дыхание.       Не зови меня гончим псом.       Я хуже. Кусаю — не чтобы нести хозяину в зубах, а убить.       — Леви? — позвал Эрвин, обведя взглядом дверные проёмы.       Тишина.       Она здесь навсегда?       Он проверил спальню       кухню       гостиную — остановился.       Скатерть сползла ниже — да прочь опрокинулась ваза.       Подошёл — оглушило запахом мёртвых пионов.       — Вылазь давай, — скомандовал Эрвин, постучав в стол указательным пальцем. — Ну? Я жду. Но недолго.       Тишина.       Эрвин отстегнул кобуру револьвера       что-то грохнуло       мокрая скатерть поползла следом — укрыла, словно саван, ребёнка.       Мальчика.       Как его звать?       Тео. Тео…       Приблизившись, Эрвин сдёрнул с него скатерть — поднял на ноги сам.       — Ну ты и горе. Кто ж так ныкается, — хмыкнул.       Тео упёр взгляд — не выше пояса.       Перевёл в сторону стола — где Эрвин оставил револьвер.       — От кого прятался?       — От вас.       — А-а… Леви, выходит, тебе что-то наболтал? Ну, говори.       Он замотал головой:       — У вас форма.       — Верно. Форма. И револьвер. Знаешь, что это?       Покивал, не сводя взгляда со стола.       Тебя же учили       ты поступил бы так же       отстреливать их, как дичь на охоте.       Сократить популяцию. Одним волчонком больше — одним меньше       никто не станет искать       а Леви?       пересчитывать, расспрашивать       а Леви?       ни одна живая душа.       Кроме Леви.       — Жрать-то охота небось? — упёр ладони в колени Эрвин. — Правильно. А твоя «мамочка» ни хрена тебе не оставила. Зато квохчет громче всех. Пошли-ка.       Тео не шевельнулся — словно солдатик на плацу для поверки.       У вас форма.       И револьвер.       И зашитое       от сквозняков       наглухо сердце.       — Ну пошли-пошли. Не трону, — подпихнул его Эрвин в плечо на выходе из гостиной.       Он молчал.       За чашкой чая, сыром и хлебом — тоже.       Пальцем только изучал на ней роспись       лес — сказочный       словно уже видал такой — во сне.       Одним волчонком больше — одним меньше…       — А где Леви? — спросил Тео чуть слышно.       — Ты его по имени ещё зовёшь, мелюзга?       — Он т-так сказал, — отдёрнул он палец от чашки.       Руки спрятал под стол.       Чтоб не хлопнули?       Или не оторвали.       Эрвин гетто проведывал нечасто — на мёртвые цветы хоть смотреть приятнее.       — В своей филармонии небось.       — Фи-ле-мо…       — Филармонии, ну. Знаешь, что это?       Тео помотал головой.       Знаю — только револьвер.       Как выстрелы грохочут — не тромбоны.       — Он музыкант. Понимаешь? На скрипке бзыкает будь здоров, — объяснил Эрвин, откинувшись на спинку стула. — А раньше жил там же, где ты. В той же дыре. Может, вы с ним родственнички, а? Оба мне плешь проедите…       Оба — распороть вздумали сердце.       — Как сбежал? — спросил, вынув из нагрудного кармана пачку сигарет.       — П-подкоп.       — Сам рыл?       Тео вновь замотал головой.       — А кто?       — Помогали. Мне.       — Тоже сбежали?       — То-только я.       — А они ссыкуны, выходит?       Эрвин закурил — Тео вздрогнул от щелчка спички о коробок.       И ты — ссыкун.       Но вслух не сказал.       На сердце нити ещё крепки.       — Они сказали — п-проверить, — почти прошептал Тео.       — Что проверить?       — Наружу.       — Наружу… А ты, выходит, просто решил не возвращаться, — усмехнулся Эрвин, затянувшись. — Умно. Ничего не скажешь. Представляешь, встретил бы солдафона, ну типа меня, вместо Леви… М? Сейчас бы крысы в темнице твой мизинчик уже догрызали.       Потянувшись под столом — щипнул его за руку.       Тео отпрыгнул — упёр в него взгляд покрасневших глаз.       — Боишься крыс? — наклонился к нему Эрвин.       Тео кивнул.       — Какого хрена тогда сбежал из своей норки, а, мышь?       Задышал тяжелее?       Он — чаще, вжавшись в спинку стула       я-хтел-есть       просипел под нос.       То ли чтобы не услышал, то ли — чтобы примолк, прислушавшись.       Щёлкнул только замок входной двери       шаги шаги шаги       тишина.       Леви замер в дверном проёме, держа в руках бумажный пакет.       — Не знал, что ты дома, — промолвил.       — Ты задержался.       — Да. Репетиция и… — Он зашуршал пакетом — выудив оттуда ещё свёрток, поменьше, — и подошёл к столу. — Ты проголодался, Тео? Держи, я купил для тебя булочку. Она сахарная. Тут ещё пирожки, молоко и…       Я-хтел-есть.       Под взглядом Эрвина он притих — не поднимая своего.       Словно под дулом винтовки.       Ещё кусочек — и расстрел.       Ну, наелся?

* * *

      Пылало в груди.       Леви выдохнул — чтоб потушить.       Или пусть разгорается пуще?       От вдохов-выдохов-стонов       в подушку да ладонь       пряча их — чтоб не услышали даже тени спальни.       Все чувства к тебе       от любви до       похоронены внутри заживо и выжгли целое пепелище.       Леви запястьем вытер щёку       слеза? пот?       перевернувшись на спину.       Потолок пульсировал — словно тело после его прикосновений и вспахавшего нутро члена.       Ты помнишь       как я тебя полюбил       каким был наш первый раз?       Тоже — зарыто в памяти заживо.       А ты воспоминания эти, глядишь, и задушил.       Так будет легче. Верно?       — Эрвин, — позвал его, повернув голову вправо.       — Ну?       Облизнул губы       остатки поцелуев — словно после сытной трапезы       притих.       Пригляделся. Эрвин запрокинул руки за голову — затылком придавил запястье.       Без униформы. Только — в собственной коже.       Всё равно не кажешься безоружным.       И если поискать твоё сердце       проломив грудину локтями-ногтями       оно не попросится в руки.       — Я подумал… — наконец решился Леви, — что мы могли бы… что-то-сдлать-дл-Тео.       — Чёрт…       — Я понимаю что он здесь не останется понимаю, — затараторил, не сводя с него взгляда. — Но мы могли бы увезти его подальше от Марлии… Может быть, сделать ему фальшивые документы и, знаешь, выдать его за…       одного из ваших.       Со мной — сработало.       Ты ведь сделал для этого всё. И даже отдал своё сердце.       — Ты об этом щенке думал, даже пока я тебя трахал, что ли? — хмыкнул Эрвин.       — Не зови его так. Он же ребёнок. Куда ему пойти?       — У него один путь.       Ты знаешь куда.       — Я не позволю, — промолвил Леви.       Тишина.       Слышалось только его сипловатое дыхание носом.       Приподнявшись, Эрвин свесил с кровати ноги.       Пошарил по полу — выудил пачку сигарет из кармана брюк.       — «Не позволю»? — повторил, чиркнув спичкой. — Все слушаем великого, блядь, Леви — он молвит слово своё, чу!       Тишина.       Леви глядел в его широкие плечи — желание подавив на них повиснуть       обхватить       прокусить.       Я же — островной дьявол.       С кем ты       трахаешься       якшаешься — только посмотри, марлиец.       Твоя честь носит имя Достоинство?       — А теперь моё слушай, — выдохнул Эрвин дым носом. — У нас два пути, в отличие от него. Или мы отдаём щ… ребёнка куда надо — и история заминается. Или продолжаем его прятать и искать тайники. Пока в нас не пальнут, как в бешеных волков. Какой выбираешь, малыш?       — Я ведь предложил третий.       — Я не всесильный бог, Леви. Слышал, что дважды в одну реку не входят?       — Ты мог бы попытаться.       — Да. Попытаться. И она выйдет на хрен из берегов.       Эрвин хохотнул — кашлянув, вдавил окурок в блюдце на тумбочке.       Опрокинулся на кровать — привалившись       липкое тело — к липкому       сгорим вместе.       — Ты меня совсем не жалеешь, Леви-и, — запричитал он шёпотом.       — Дымом воняешь. Что на тебя нашло?       Выкрутишься?       Попихался только — его руки не разомкнулись.       — Жил красавец музыкант да любовник-лейтенант… — напел он в самое ухо.       — Эрвин!       Раз разгневали судьбу — да и умерли в пальбу.

* * *

      Генеральский кабинет потихоньку пустел.       Эрвин поднял взгляд на портреты военачальников — наблюдали.       Выколоть бы вам глаза.       Не нарисованные — живые.       — Командир отряда специального назначения Смит? — окликнули его, стоило встать из-за стола.       — Слушаю.       — Останьтесь. Нам с вами надобно серьёзно потолковать.       Генерал Келлер — приземистый мужик. Курил чаще Эрвина. Счастливо женат и, кажется, настругал пару мальчишек.       Славные марлийцы.       Ни капли кровинки островных дьяволят.       Он указал ладонью перед собой на длинный стол       садись садись уже — невысказанное       кивнул.       Эрвин опустился на свой стул — когда дверь закрылась за последним военным.       Стандартное совещание. Команда начистить свои пистолетики и выгладить свои кителёчки.       Никогда не знаешь, затопчут ли островные дьяволы наших богов.       — Хотите? — протянул ему портсигар Келлер.       — Спасибо, откажусь.       — Зря… Что вы, напомните, курите?       — «Штурм».       — О-о… Хотите, выходит, быть ближе к народу?       — Я от него никогда не отступал.       — Помню-помню… — побренчал пальцами по столу Келлер, на миг примолкнув. Что-то смахнул с поверхности — упрямый отблеск солнечного блика, что ли. — Когда я взял вас на службу, велел за вами приглядывать. У вас, как это между нами называется, личность — типаж, типа-аж! — бунтаря. Оглянуться, думал, не успеем — а вы нам и бунт, и подрывную деятельность в каком-нибудь подпольном комитете.       — Надеюсь, это мнение переменилось, генерал Келлер.       Тот заулыбался, словно сытая жаба, — откинулся на спинку кресла.       Солнечные блики рассеялись по латунным пуговицам его кителя.       — Вы слышали песню «Вся наша жизнь — война», Смит? — спросил Келлер, поглядев в сторону окна.       — Как не слышать. Любая казарма знает наизусть.       — О-о… И у меня она с ума не сходит. Так же как первое впечатление — о вас.       Ты играешь новый концерт.       Эрвин промолчал.       Откроешь рот       скажешь хоть слово       он вытянет всё.       Даже то, что хотел бы сберечь в зашитом сердце.       — Я знаю, — промолвил Келлер тоном уставшего от проделок сына отца. — Я знаю, что пропажа ребёнка — дело ваших рук, Смит.       — Какого ребёнка?       — Ах, вы не слышали? — округлил он глаза. — Из гетто, где обитают эти островные крысы.       — Неужели оттуда пропал ребёнок?       — Представляете, крысёныш улизнул из-под носа солдат, — покривился Келлер. — Обученных солда-ат, чистокровных марлийцев. Все они, разумеется, уже понесли наказание… Ваши, прошу заметить, однополчане.       — Дела-а… Но при чём здесь, позвольте спросить, я, генерал Келлер? — нахмурился Эрвин, опёршись на подлокотник.       — Потому что первое впечатление о человеке, Смит, самое верное. И к тому же, — осклабился он, обведя взором кабинет, — у всех стен этого сла-авного города имеются уши. И ваша квартира на улице Героса, само собой, не исключение.       — У вас нет доказательств.       — Мне достаточно вашей реакции. Фактически, — выпустил он дым сигареты, — вы только что признали мои доводы.       — Я признал, что у вас нет доказательств, а значит, подобное обвинение голословно — и только, — пожал плечами Эрвин.       Взгляда с него не сводил.       Келлер докурил сигарету — прижигая одну мысль за другой.       Хотел расстрелять прямо тут?       Без суда       ты не такой       без следствия.       — Упрямиться, — заговорил вновь Келлер, причмокнув губами — верно, сушило во рту, — вам не идёт, Смит. Как и любому марлийскому солдату.       — Переживу. Мне не красоваться.       — А что насчёт вашего спутника?       — Спутника?       — Да, этого… скрипача, кажется? — потёр Келлер над бровью, будто припоминая. — Да, да… Я сам слушал его игру — одно удовольствие. Талантливый юноша. А что до моей супруги, ну-у… говорит, к тому же миловиден. Ну ей виднее… Баба же. А так и не скажешь, что он островной бе-ес. Это, конечно, по натуре… О ваших махинациях с документами господина Аккермана мне также известно.       — По ним он марлиец.       — Верно. Пятнает, — потыкал он пальцем в стол, — наше с вами честное имя. Я закрывал на это глаза, Смит, — до поры. Но сдаётся мне… пора их, как говорится, разуть пошире. И что же я увижу? Одного из лучших солдат, который предаётся греху со скрипачом — островным бесом. Да ещё и — тьфу ты, ну не лукавьте! — припрятывает крысёныша.       У вас нет доказательств.       Хотел сказать — сглотнул.       Молчи. Молчи.       Собаки хоть и кусают хозяйские руки, а цепь натянется туже.       Эрвин, казалось, слышал — грохочет звеньями.       Доказательства Келлеру не нужны — пёс сам при виде лакомства виляет хвостом.       — Вот что, Смит, — начал он, довольный тишиной, — или вы давите крысу, или ваш талантливый скрипач отправится в темницу вместе с ним. Мы же с вами оба понимаем, что именно там его место. Не в филармонии и, простите за прямоту, не в вашей постели.       Костяшки пальцев зудели — словно после ожога.       А нутро?       Швы расходились       лопались       молчи.       — Я могу идти, генерал Келлер? — спросил лишь.       — Свободны.       Пленён.

* * *

      Леви слушал.       Тишину?       Тишину тоже.       Она живёт в этом доме с опаской — словно нелегально.       Почаще смотри в окно       скройся за шторой       да припадай ухом к двери.       — Леви, — позвал голосок Тео с кровати.       Да, малыш?       Не спросил — только обратил на него взгляд.       Одетого в новенькую рубашонку       торгаш не догадался?       с мокрыми после ванной волосами       ты вытер его насухо?       прижимающего к боку старого плюшевого мишку.       На нём ещё остались следы прикосновений — мальчика, когда-то здесь жившего.       С сердцем, которое я когда-то полюбил.       — Ты тоже был в гетто? — спросил Тео.       — Да. Очень давно.       — Сбежал, да? Ну как я.       — Почти.       По-другому оттуда не выбираются.       Либо — уже без рассудка       без сердца       без будущего.       А у меня — осталось всё. Кроме последнего.       — А мама и папа? — прошептал Тео — укладываясь под давлением Левиных рук. — У тебя есть?       — Я попал в гетто с дядей.       — А где он?       У него больше ничего нет.       Ни рассудка, ни сердца, ни будущего.       — Иногда я о нём вспоминаю, — ответил Леви, едва улыбнувшись.       — Умер, значит?       У меня больше ничего нет.       Кроме — Эрвина.       — Как очень многие в этом месте.       — Как мои мама и папа.       — Ты их помнишь?       — Мама любила цветы, жёлтые-жёлтые… Большие! — очертил Тео руками круг в воздухе.       — Подсолнухи?       — Ага.       Он перебрал пальчиками засаленный ворс макушки медвежонка.       Из тех детей, которые не плачут       как я       а говорят — ещё меньше.       Наклонившись, Леви поцеловал его в лоб — да пригладил потемневшие от воды волосы.       Спи.       С тобой ничего       пока я здесь       не случится.       Я задержу тишину — даже без пистолетов и приказов.       Просто потому что       щёлк       она ручная музыкантам.       Дичится       шаги шаги шаги       лишь военных.       — Леви, — обронил Эрвин позади — в дверном проёме, когда стих скрип его сапог. — Собирайся.       — Что?       — Собирайся, говорю. У нас пять минут.       — Эрвин…       — На пацана портки накинь, ну и…       Леви поднялся, убрав ладонь с одеяла Тео.       Наблюдал за ним — хищник в капкане.       Гончая, угодившая туда       случайно?       вместо добычи.       Только старался держать лицо.       — Поторопись, — сказал, не моргнув.       Тишину спугнул, а полумрак ему — ручной.       Ластился и лизал лицо       где тот мальчик, которого я полюбил       состарив его на десяток лет.       — Я никуда не пойду, пока ты ничего не объяснишь, Эрвин, — отступил Леви ближе к кровати — матрас вжался в ноги.       — Не доверяешь мне?       Я бы за тобой — куда угодно.       Где-то в тебе       в зашитом наглухо сердце       живёт мальчик, которого я полюбил.       У него глаза голубее. И руки — немного мягче.       — Помнишь, — вдохнул Эрвин глубже, — мы говорили о ребёнке? Что было бы хорошо увезти его из Марлии. Где его не найдут. Так вот…       — Ты договорился с кем-то о Тео?       — …у нас мало времени. Собирай пацана.       — Этому человеку можно доверять?       — Да как самим себе. Поспеши.       — Почему именно сегодня?       Тишина.       Только вдохнул       как перед плачем       позади Тео.       Наклонившись, Леви сгрёб его в руки       дал почувствовать тепло       его виска — щекой.       Сердце постукивало.       Не узнавал уже — своё то ли его.       — Потому что я договорился, Леви, — промолвил вполголоса Эрвин. — Люди не станут под нас подстраиваться. Понимаешь?       — Я не пойду.       — Не упрямься.       — Я сказал: не пойду.       — Тогда отдай мне, блядь, ребёнка! — гаркнул Эрвин.       Тишина устремилась прочь.       Леви подсадил Тео на руках повыше.       К себе прижал — теснее.       Ты — зверь в капкане.       — Чёрт… — вытер он лицо ладонью. Приблизившись — вразвалку, — сел на краешек кровати, где некогда спал сам. — Послушай меня. Очень внимательно, Леви. Хорошо? Прямо сейчас у подъезда стоит машина. Люди, с которыми я договорился, увезут Тео в безопасное место. В безопасное. Слышишь меня?       Сердце постукивало.       Своё — или Тео?       А может, Эрвиново.       Зашитое наглухо — вот и пульсирует от боли.       — Это не наш ребёнок, малыш, — прошептал Эрвин — поднявшись с кровати, встал напротив. Позади — только тумбочка со стаканом недопитого Тео молока. — Там, куда его увезут, ему будет хорошо. Ему нужна мама. Не ты, Леви. Верно говорю, Тео?       Он молчал — опустив взгляд.       — Пообещай мне, — нахмурился Леви.       — Даю слово. А сейчас накинь на него что-нибудь — и идём. Поскорее.       Отгрызи себе лапу.       Тео Леви не отпускал. Ни когда одевал его       а можно взять мишку?       ни когда спускался по лестнице       там будет много подсолнухов?       ни когда садился с ним в машину.       Здесь нет тишины.       Шумное прокуренное дыхание солдат, скрипы сидений да гудение мыслей в Эрвиновой голове.       Я слышу. Точно улей.       В груди бу́хало сердце       Салон холодный — Леви обхватил ладошку Тео, чтобы согреть.       Провожала ночь.       Звёзды — дула винтовок в спину.       — Эрвин… — позвал вполголоса Леви.       — Да?       — Так что это за место? Куда ты…       — Я не могу сказать, — покосился он на затылок водителя.       Тоже — пёс в капкане?       Леви сглотнул.       Вздрогнул       дула винтовок упёрлись в спину?       когда Эрвин сжал его ладонь своей — тёплой, большой и шершавой.       Да, так будет лучше.       Ты прав.       Я не спорю.       Ты       поднял на него взгляд       всё ещё тот мальчик, которого я полюбил.       Скажи же       красавец музыкант да любовник-лейтенант       мы уберегли рассудок, сердца и будущее?       Одно на двоих.       Я бы даже отдал тебе своё сердце — коль намертво зашито твоё.       Всё будет хорошо, малыш.       Передал взглядом. Леви — крепче стиснул холодную ладошку Тео.       Немного погодя       машина качнулась       четверть часа минуло?       Остановилась.       — Что там? — прошептал Леви, прищурившись — глядя в лобовое стекло. — Почему мы…       — Просто проверка документов.       — Мне не по себе.       — Всё хорошо. Ночной патруль.       Руку он отпустил — и покинул салон.       Эрвин       окликнуть?       Словно онемел язык.       Тишина.       Не была пассажиркой.       Болтовня болтовня болтовня — грубые голоса солдат на узкой улочке, едва тронутой светом фонарей.       Эрвин вернулся к машине       не со своей стороны       сердце зашлось.       Щёлк — лопнуло?       Дверь распахнулась — и он подхватил Тео на руки, словно сокол — из чужого гнезда.       — Эрвин…       — Всё в порядке. Стандартная процедура.       — Нет, отдай его мне! Я…       Щёлк.       Сердце лопнуло?       Леви заёрзал на сиденье — ринулся за ним       сердце цело?       коленку жгло — он упал, выкинувшись из машины, словно из материнского чрева.       — Эрвин!       Детский плач? Свой?       Уже не отличал.       Малыша он передал солдатам — развернувшись       стена — не пробиться       мишка на асфальте       они направились к машине — стоящей позади.       Фары — дула винтовок.       Спутал со звёздами.       А его сердце — с камнем.       — Чт-ты-нтврил! — орал — слюна вязала глотку.       — Успокойся.       — Не-прщу…       — Успокойся, Леви.       — Никада тбе не прщууу!..       — Тише, малыш.       Ш-шш-ш       так будет лучше       дал пристанище в руках.       Там холодно, словно в склепе.       Потому что — зашито намертво сердце.       Так будет лучше       приговаривал — соря поглаживаниями по волосам       так будет лучше.       Поверь мне.       Разве мне осталось       ни рассудка ни сердца ни будущего — только ты       что-то иное.