Игра

***

Прошло несколько месяцев с того зловещего дня, когда Ричард Окделл, сжав зубы до боли, поклялся служить человеку, которого ненавидел сильнее самой смерти. Каждый из этих дней тянулся, как неудержимая пытка, невыносимая и удушливая, словно петля, затягиваемая на шее. В самом начале ненависть бушевала в нём, как неукротимый огонь, побуждая вставать с кровати по утрам, терпеть унижения и сносить общество убийцы собственного отца, сохраняя хотя бы видимость чести. Он знал, что его презрение — единственное оружие, что осталось в этом бездушном бою. Но, как и любой огонь, ненависть со временем угасает, если её не подкармливать. Горячее пламя уступило место лишь остывшим углям, которые с каждым днём теряли свою силу и жар.  Каждое утро он с замиранием сердца ожидал, что маршал, словно буря, сорвётся и поднимет руку, унизит его словом или поступком, осуществит те ужасные традиции, о которых шептались меж собой слуги замка. Но Алва… оставался хладнокровным. Ни одного удара, ни одной пощёчины, ни намёка на ту грязь, которую Ричард так живо предвкушал, как казнь, как неизбежное. Герцог словно вовсе не замечал его ненависти, смотрел сквозь него, как будто Ричард был просто ещё одной частью обстановки, как кресло или оружейная стойка. От этого было только хуже.  Ненависть требует ответного огня, а без него она гниёт внутри, разъедая душу. Юноша ловил себя на том, что жаждет крика, жаждет насмешки, хочет даже боли, хоть что-то! Но Алва оставался непоколебим, осаждая его равнодушием и холодом. Он не играл в эту игру, Рокэ просто игнорировал её существование.  И тогда Окделл осознал, что истощается. Его сила, его вражда обратились в бессильную ярость, изматывающую тело и разум. Младший слишком изнурял себя на ненависть к человеку, который даже не считал нужным ответить ему.  В один из унылых вечеров, сидя в полутьме конюшни, Окделл впервые допустил крамольную мысль: «Если ненависть не берёт герцога, значит, нужно найти другой путь». Эта идея пронзила его, словно нож под рёбра. Но чем сильнее он её отгонял, тем настойчивее она возвращалась.

***

Оруженосец неделями наблюдал за своим рыцарем, выискивал в генерале трещины. И с удивлением обнаружил, что их нет. Алва даже ел спокойно, пил без излишеств, не показывая ни капли слабости перед солдатами и офицерами. Он мог сутками не спать, оставаться под дождём, пока лошади валились с ног, и при этом не дрогнуть. Маршал смеялся, но этот смех был оружием, а не проявлением радости. Мужчина шутил, но его шутки были острее клинка. Живой человек, в то же время не был похож на человека. Тем не менее, Ричард не собирался сдаваться. Он убеждал себя в том, что: "У каждого есть слабость. Если маршал искусно прячет её, значит, боится открыть". И именно тогда у Окделла родился план. Он вспоминал слухи о традициях оруженосцев, о близости, которой якобы не избежать, слухи, терзавшие его в самые тёмные и страшные ночи. Внезапно парень решил повернуть их в свою пользу.  «Герцог не реагирует на ненависть? Хорошо. Тогда я буду другим».Не врагом, а зеркалом, отражением покорности. Младший сыграет свою роль. Подставит шею под ошейник, будет глядеть снизу вверх, демонстрируя смирение и готовность к унижению... и, возможно, именно там, где маршал привык властвовать, откроется его настоящая слабость.  Да, это было мерзко и походило на предательство самого себя, но в глубине души Ричард ощущал странное возбуждение от этой опасной мысли. И чем сильнее он её боялся, тем неотвратимее она становилась.   С того дня его поведение изменилось. Он больше не бросал злых взглядов, не огрызался, не поднимал голову слишком высоко, показывая, что смирился со своей ролью. А маршал, если и замечал это, то никак не показывал.  Но внутри, под этой маской покорности, жила ядовитая мысль: «Я поймаю тебя. Я найду твою слабость. И тогда смогу уничтожить».  Единственным вопросом, терзающим Ричарда, оставалось, только то, что если Рокэ Алва и здесь не дрогнет? Если никакая игра не способна сбить его с равновесия? Что тогда останется?  И, может быть, именно этот вопрос тревожил юношу сильнее всего. 

***

Первые шаги спектакля начались с утра. Окделл начал с осторожностью, словно шахматист, ставящий первую фигуру на доске. Слишком резкая перемена только вызвала бы гнетущее подозрение. Герцог был слишком проницателен, чтобы не заметить подмену. Поэтому юноша решил, что начинать нужно с мелочей.  Первым шагом стали слова. Голос, ранее звучавший резко, срывающийся на ненависть, теперь стал тише, вежливее. Там, где Ричард с горечью бросал сухое «будет исполнено», он осмеливался произносить: «Как прикажете, монсеньор». Эти слова резали его собственные уста, словно клинок, но при этом приносили странное удовлетворение. Окделл младший замечал, как герцог на мгновение задерживал на нем взгляд, словно ослеплённый неожиданным светом. Далее пришли жесты. Юноша стал чаще склонять голову, будто выражая неоспоримое уважение. Парень старался подавать перчатки чуть медленнее, задерживая пальцы на ладони герцога дольше, чем того требовал этикет. Когда помогал одеваться, касался плеча герцога, будто невзначай, поправляя плащ. Всё это можно было оправдать случайностью, но именно эта зыбкая грань придавала игре остроту. Алва не мог не заметить. Его проницательные глаза фиксировали всё: от неестественной мягкости в голосе до слишком долгих пауз, насыщенных молчанием. Сначала маршал лишь отмахивался от мыслей: "мальчишка взрослеет, возможно, учится сдержанности". Но вскоре стал ловить себя на том, что перемена слишком уж демонстративна.  Однажды вечером, когда Ричард помогал ему с доспехами, Рокэ вдруг заметил, что оруженосец медлит, снимая одеяние, и слишком пристально смотрит ему в глаза.  — Что-то Вы медлительны сегодня, юноша, — спокойно, но с лёгкой язвительной усмешкой произнёс страший. — Или решили, что я не замечу, если вы вдруг потеряете сноровку?  — Простите, монсеньор, — Ричард склонил голову с искренним добродушием. — Видимо, задумался.  «Монсеньор» прозвучало так… мягко, почти покорно, что Алва впервые нахмурился.  Внутренний голос, тот самый, холодный и рассудительный, сразу же дал объяснение, что мальчишка сломался, окончательно принял свою роль, осознал, что сопротивление бессмысленно. Что ж, неудивительно. Но...всё же что-то было не так. Эта покорность была слишком… правильной, выверенной, быстрой и заметной. Герцог поймал себя на странном чувстве: раздражении и, где-то глубже, лёгком недоумении. Мальчишка, привыкший шипеть, теперь играет покорность. Он откинулся на кресло и, не меняя выражения лица, тихо спросил:  — С вами всё в порядке, Окделл? Вы не заболели случаем?  Юноша вздрогнул, не ожидавший столь прямого вопроса, но мгновенно собрался:  — Нет, монсеньор. Всё в порядке.  И снова это  сладкозвучное «монсеньор», и взгляд снизу вверх, чистый, почти преданный. Алва отвёл глаза, словно всё понял, но на самом деле он не понял ничего. Рокэ привык видеть Ричарда врагом, готовым укусить при любой возможности. Привык к его ненависти, к дерзости. Это было естественно, закономерно, понятно, но то, что происходило теперь, ломало привычную картину.  Герцог не любил перемен, которые не мог объяснить. И меньше всего изменения в людях, которых держал при себе. Мужчина знал, что если Окделл играет, то играет в нечто опасное. А если не играет… то это ещё опаснее.  Тем временем Ричард чувствовал, что первые попытки увенчались успехом. Господин заметил, пусть и не подал виду, пусть съязвил, но заметил. И теперь его собственное сердце стучало быстрее от этой странной победы. Игра началась.  

***

Поздний вечер окутал замок тишиной, только ветер колыхал огонь факелов, создавая в воздухе трепещущие тени. Ричард нашёл герцога в библиотеке. Алва склонился над картами, и свет лампы резким лучом разрезал его лицо; одно плечо утопало в тени, другое, словно каменное, сияло в золоте огня.  Оруженосец вошёл бесшумно, его шаги тонули в полумраке. Парень подошёл к Рокэ со спины и стоял сзади слишком долго, пока маршал не поднял глаз, покачав головой с лёгким недовольством.  — Чего Вы ждёте? — голос старшего был сухим.  И тогда Ричард решился на отчаянный шаг. Подошёл ближе и с замиранием в груди, проскользил по чужому  плеча. Его ладонь на миг приобняла плечо герцога. Из рук выскользнули бумаги с печатью.  Алва не шелохнулся.  — Монсеньор, письмо от … — голос Окделла дрогнул, но он сделал следующее: склонился так низко, что тень ресниц коснулась щеки маршала. Ещё миг и можно было бы назвать это поцелуем. — герцога Придда.  В этот момент младший дрогнул. Внутри всё кричало — остановись! — и потому его жест вышел неуверенным, как у мальчишки, играющего во взрослые игры и пугающегося правил. Рокэ раскусил собеседника сразу. Его губы изогнулись в холодной, язвительной улыбке, но теперь в ней проскользнуло что-то опасное.  Рыцарь подался навстречу, совсем немного, но достаточно, чтобы Ричард отпрянул, как от удара молнии. Рука маршала тут же перехватила его за запястье.  — Что это было, Окделл? — спросил он мягко. — Вы решили, что я падок на Ваши… представления? Ричард попытался отвести взгляд, но пальцы Алвы крепко держали его за ворот рубашки.  — Отпустите, господин Первый Маршал.  — Отпустить? — прошептал герцог, сильнее сжажимая ткань,— Так просто? Нет, юноша. Вы ведь начали этот спектакль.  Маршал поднялся с кресла, встал так близко, что дыхание коснулось лица Ричарда, добавил с лёгкой насмешкой:  — Я должен признать, что для человека, который меня ненавидит, Вы удивительно нежны, — мужчина коснулся его подбородка кончиками пальцев, заставляя поднять взгляд. Рокэ отпустил его так  же резко, как и схватил, отчего Окделл едва удержался на ногах.  — А теперь убирайтесь, — сказал холодно Алва.  Значит, так… маленький хитрец решил проверить меня на прочность. Ну что ж. Посмотрим, кто из нас сдастся первым. Ричард уходил, сжимая дрожащие пальцы. В груди было тяжело, оруженосец понимал, что его игра стала реальной, и именно это пугало сильнее всего.

***

На следующий день оруженосец старался выглядеть все таким же уверенным, но чувства от вчерашней встречи не покидали его, подобно тени. Каждый раз, стараясь сконцентрироваться на своих записях, он ощущал давление взгляда Алвы. Герцог казалось, был готов к игре не меньше, чем Ричард. Увидев юношу, старший наклонил голову, позволяя своим губам изогнуться в едва заметной улыбке.  — Окделл, Вы снова опоздали, — произнёс он с изящной насмешкой. — Или что-то снова случилось?  Ричард удерживал себя в руках, но напряжение  все больше нарастало. Он знал, что эта игра становилась всё более запутанной.  — Я принёс отчёт, монсеньор, — сказал оруженосец, стараясь сохранять спокойствие, но лёгкая дрожь предавала его голос.  Алва склонился ближе, окинув юношу взглядом. В этом взгляде был вызов. Мужчина коснулся карты, а затем, словно задумавшись, медленно поднял взгляд на младшего.  — Знаете, Окделл, — начал он, — я всегда предпочитал людей, которые не боятся рисковать.  Оруженосец почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Герцог продолжал:  — Иногда стоит делать шаг вперёд, даже если Вы не уверены в результате. Возможно, существует нечто большее, чем просто ненависть, не так ли?  С этими словами генерал поправил надоедливую прядь, выбившуюся из волос Ричарда. Лёгкое прикосновение вызвало у юноши небезосновательную искру в груди, но парень собрался и не отступил.  — Я знаю, чего хочу, монсеньор, — негромко ответил Окделл, и в его голосе зазвучала уверенность, которую он пытался найти.  — Вот и хорошо, но помните, в играх, где ставится всё на кон, лучше сохранить немного тайны.  Юноша почувствовал, как его сердце бьётся в такт опасной динамике между ними. Игра продолжалась. Теперь было ясно, что Рокэ Алва навязывал новую игру, и их судьбы переплетались так близко, что каждое движение могло привести к неожиданным последствиям.   — Будем ждать следующего раунда, — произнёс маршал, и Ричард, теряя уверенность, лишь кивнул, чувствуя, как волнение охватывает его.  

***

Прошло ещё несколько дней, и напряжение в воздухе стало невыносимым. Ричард чувствовал, как его собственные страхи и ожидания сжимали грудь с большей силой, а в глазах маршала маячил огонь дразнящего предвкушения. Каждый взгляд герцога был словно молния, пробивающаяся сквозь неизвестность. Это всё больше напоминало игру в шахматы, где каждый ход мог стать окончательным. Окделл изо всех сил старался сохранять самообладание. Он выполнял приказы, основанные на четком распорядке, старался отвечать на провокации герцога с твердостью и учтивостью, которую он сам себе внушал. А внутри постепенно нарастал хаос: ожидание, желание, страх. Каждый жест Алвы, каждое слово становились той самой каплей, что могла переполнить чашу. Парень не заметил, как оказался у дверей покоев маршала, все это казалось дурным сном. Рокэ позвал его после ужина к себе. Ничего необычного. И всё же Ричард ярко чувствовал ледяной ком, прокатывающийся по позвоночнику. Сердце стучало слишком быстро, а каждый шаг отдавался эхом в голове, заставляя сознание дрожать от напряжения. В комнате горел камин, отбрасывая красные тени на стены. Герцог сидел в кресле, рассеянно перелистывая книгу, но в его спокойствии сквозила опасная сосредоточенность, непроницаемая, как лёд.  — Подойдите, Окделл.  Ричард подвинулся вперед, но чем ближе он оказывался к маршалу, тем сильнее ощущал пристальный контроль, который сжимал его с каждой секунды.  — Вы, — Алва поднял на него взгляд, — стали слишком старательным. Это хуже Вашей ненависти. — Хозяин покоев отложил книгу. — И хуже Вашей дерзости.  Юноша сжал кулаки, ярость поступала к горлу, пульсируя в венах, но слова не выходили и застревали в горле, полностью бессильные перед этой неоспоримой властью.  — Я исполняю долг и не более, монсеньор.  — Долг? — уголки губ герцога поднялись в едва заметной улыбке. — Хорошее слово, но давайте проверим, насколько Вы умеете быть преданным.  Алва лениво поднялся. Его движения были плавными и точными, каждый шаг приковывал к месту, как молот. Мужчина подошёл так близко, что Ричарду пришлось отступить на шаг. Генерал перехватил правое запастье парня, и схватив со стола атласную ленту, которой был перевязан свиток, легко и довольно быстро перевязал оба запястья оруженосца.   — Встаньте на колени, — слова, произнесенные герцогом, будто ударили оруженосца молнией.  Окделл замер, сердце ухнуло вниз. В голосе маршала не было ни злости, ни насмешки,  только холодный, безапелляционный приказ. Любое сопротивление выглядело бессмысленным, а попытка не подчиниться казалась безумной. Алва дёрнул длинный край ленты на себя, заставляя немедленно подчиниться. С огромной ненавистью к себе и к Рокэ, Ричард опустился на одно колено.  — А теперь посмотрите на меня, юноша.  Парень медлил. Больше всего на свете он не хотел лицезреть до ужаса холодные, пронзающие голубые глаза и едкую ухмылку. Не дождавшись ответа, чужая ладонь легла на затылок Ричарда мертвой хваткой, прижимая его лоб к коленям маршала. Это было беспощадным признанием власти.  —Хороший мальчик, — прошептал генерал, почти нежно, но с издевкой.  Ричард стиснул зубы. Он хотел вырваться, оттолкнуть маршала, но не мог отступить. Лента не давала даже дернутся. И хотя бы малейшее сопротивление  для Окделла казалось бессмысленным, и в этом заключалась его внутренняя боль: ярость и страх смешались с непонятным, запретным трепетом.  Резко, почти рывком, Алва поднял его голову, ухватив за волосы. Взгляд Ричарда встретился с его льдистыми глазами. Властная рука потянула на верх и юноше пришлось встать. Герцог осторожно отодвинул голову назад, открывая шею Окделла. Не спеша, маршал любовался дрожью и страхом, исходящую от собеседника. Продолжая удерживать голову оруженосца, мужчина приблизился к уязвимому месту. Сначала Ричард почувствовал общигающее дыхание, а затем быструю вспышку боли. Глаза зажмурились и мгновенно открылись. Парень не произнёс ни звука. На бледной коже ощущалась метка. Знак принадлежности.  — Что с Вами? — словно утешая, произнёс Рокэ,  — Я считал, Вы этого желали, юноша.  К глазам Ричарда тут же подступили непрошенные слезы, но вытереть их он не мог. Окделл попытался отойти, отстраниться, но твёрдая рука маршала, сжимающаяя ленту, быстро вернула его обратно. Алва стёр остатки слез с щёки собеседника и наклонился ещё ближе, возвращая  голову оруженосца в исходное положение. Голова младшего кружилась от эмоций, ему казалось, что он вот-вот рухнет. Но эта мысль не успела окончательно возникнуть, когда чужая рука на затылке потянула юношу вперёд и чужие губы накрыли его жадным, острым и властным поцелуем. В этом жесте было всё: контроль и безжалостная победа. Вторая рука, сжимающая ленту, потянулась к талии. Ладонь ухватила худые рёбра, ещё больше притягивая к себе дрожащее тело. Ричард едва стоял на ногах, грудь сжималась от напряжения, ум бился в беспокойстве. Он пытался уйти, спрятаться хотя бы мысленно, но этот контролирующий жест, исходивший от Алвы, сковывало не только тело, и разум. Маршал разорвал поцелуй, уловив тихий стон от Окделла. Рука герцога приподняла подбородок Ричарда, мягко, но неотвратимо. Сила была абсолютной и спорить было бессмысленно. Дыхание сбилось, как после долго поединка, руки, связанные лентой заметно дрожали, глаза бешено носились туда-сюда.  — Куда Вы собрались? —промурлыкал старший,  стирая большим пальцем капли пота, образовавшиеся у висков. — Не отступайте, Окделл.  Слабая попытка ринутся назад была немедленно пресечена, герцог дёрнул его за ленту, вернув в полное подчинение.  — Вот так, Вы — в моих руках, — сказал он, холодно улыбаясь, — теперь Вы на своём месте, где и должны быть. Не играйтесь со мной больше.  Ричард стиснул зубы, чувствуя странный коктейль ярости, унижения и запретного восхищения. Это был полный проигрыш. Рокэ смотрел на юношу, словно читал все его мысли, все попытки сопротивления и покорности одновременно.  — Умница, Окделл, — прошептал маршал, очерчивая линии на груди Ричарда, чтобы вернуть его в полное подчинение, — с Господином Первым Маршалом спорить не нужно, — из уст Алвы вырвался упрёк, как для ребёнка, испортившего что-то дорогое.  Оруженосец замер, полностью осознав своё поражение. Он подчинился не потому, что хотел, а потому что не мог поступить иначе. Каждый шаг, каждая слабость — всё теперь принадлежало Алве. И в этом заключалась истинная сила герцога: он не сломал его грубой силой, он сломал его внутреннюю волю, заставив подчиниться самой сущности юноши.  Генерал улыбнулся, холодно, но удовлетворённо, как тот, кто выиграл игру, правила которой знал лучше всех.  — Жестокий урок-тоже урок, — все так же тихо, проговорил рыцарь. — Надеюсь, Вы это поняли, Ричард.