Голос Горхэма

Прекрасное – моя слабость, но то, что происходит на сцене – дерьмо собачье, извините, господин Прокурор. Забыл название постановки, забыл имя примы. Кого вообще интересуют подобные вещи? Разве искусство не должно быть, мать его, обезличенным? Что я здесь вообще делаю? Велюровые кресла, живая музыка. Изысканная лепнина, громоздкая люстра целится в меня металлическим штырём. Потолки в три моих, так много воздуха, но он весь – холостой и насквозь провонявший пылью. Это сыплются дряхлые гости в партере, приползшие сюда прямо с коек хосписов или из могил. Трясут челюстями и баблом, брызжут слюной, аплодируют. Хлопают меня по плечу, глядят снисходительно, сверкают винирами цвета унитаза, комично смотрящимися на морщинистых лицах. Те, что помоложе, налаченные и надушенные, кидают скучающие взгляды в экраны мобильных, украдкой отвечая любовницам, что мол, да, приеду, когда этот фарс закончится. Прокурор – среди них. Невысокий, с благородной сединой в висках, одетый строго в чёрный костюм и чёрную рубашку. Носит траур по своей совести. Положив ногу на ногу, он один из немногих внимательно смотрит на сцену, задумчиво трогая губы. Этот сукин сын – моя главная головная боль. Даже отцовская одержимость властью не сравнится с амбициями этого невзрачного с виду человека. Всего за два месяца на посту окружного прокурора Горхэмской автономии он успел навести шороху: пересажал моих друзей, внёс изменения в судебную систему, наплевал на конституцию (кого и когда она волновала, хах?), и сплёл сеть собственных информаторов по всему городу. Он знает всё и про всех, в его руках власти столько, что любой, абсолютно любой может оказаться за решёткой, если ему это понадобится. Фактически, он кинул меня на прогиб. Мой отец – комиссар полиции в отставке – стелется перед Прокурором. «Есть люди, - сказал он мне, - горящие идеей. Без семьи, без привязанностей, без долгов. На них невозможно повлиять, их нереально купить или запугать. Такие люди наиболее опасны. Слушай его внимательно и делай как он говорит, если хочешь остаться на своём месте.» Это минное поле. Всё, что мне остаётся – наблюдать, покрепче сжав зубы, потому как тормозов у Прокурора, как оказалось, нет совсем. Столкнувшись с серьёзным сопротивлением преступного синдиката, наш блюститель закона, сверкая ослепительно белым пальто, взял и просто заказал несколько крупных шишек. Избавился от врагов и пересажал киллеров, выполнивших работу. Гейм овер. Пресса считает, что это подпольные боссы разбираются между собой. Стопроцентный профит. И это в Горхэме, подумать только! Не знаю, спокойно ли он спит, но мой тяжёлый взгляд в спину ему точно безразличен. Поганая духота давит на мозг. Не в силах больше терпеть, поднимаюсь со своего места и негромко извиняясь, пробираюсь к выходу. Ухожу под тревожную музыку из оркестровой ямы. Вслед мне оглядываются несколько мужчин в однотипных смокингах. В просторном фойе меня встречает моложавое лицо моего пресс-секретаря. - Решили проветриться, господин мэр? Составить вам компанию? – холёными руками он берёт меня под локоть, шаря по своим карманам в поисках пачки сигарет. Я мягко отстраняюсь. - Если не возражаете, - улыбка, ставшая такой же привычной, как бокал коньяка по вечерам, - хочу побыть один. - Нет проблем, - с тактичностью, достойной воистину высшего общества, он откланивается и возвращается к диалогу с симпатичной дамочкой в окне гардероба. Толкаю тяжёлые двери главного входа, и в них врывается головокружительная свежесть позднего летнего вечера. Прохлада обдаёт лицо, и я жадно пью этот воздух. Вместо тяжелых гнетущих нот труб и виолончелей, слух ласкает шум города – шорох шин, гудки машин, вой полицейской сирены, чья-то ругань, фонк из проезжающего мимо дребезжащего Кадиллака. Звуки жизни. Вообще-то, я люблю искусство, но не такое топорное, а более…тонкое. Некий сверхчувствительный датчик во мне считывает малейшие колебания творческой мысли, мне вполне достаточно небольшого намёка, чтобы вдоволь насладиться идеей. Ненавижу, когда мне суют в лицо очевидное – это убивает весь интерес. Посещать подобные мероприятия – то есть по три часа пылиться в удушливых залах в компании заносчивых снобов и чванных старикашек – часть моей работы. Их интересы превыше всего, потому что они вкладывают деньги. Становясь за кафедру с полусотней микрофонов, на битком забитой площади Градостроителей, я не обретаю голос, а лишь беру на себя ответственность за чужие слова. Толпа и сверкающие объективы камер видят моё лицо и слышат мою речь, а за мной стоят двадцать человек с именами и должностями, которые решают, что я сегодня скажу. Я думал, что власть – это свобода. Это так, но за одним нюансом – власть принадлежит кому угодно, только не мне. Серым кардиналам за моей спиной, Прокурору, отцу, который сделал всё, чтобы поставить меня на это место, толпе. Но не мне. Я зажат между ними, словно в тисках, и моя первостепенная задача – сохранять баланс. А о каком балансе идёт речь, когда имеешь дело с сумасшедшим фанатиком? Сегодня мною недовольны все. Одни, из страха быть пойманными за зад (не знаю ни одного члена городского совета, у кого рыльце не было бы в пушку), пресмыкаются перед Прокурором, другие предпринимают робкие попытки к сопротивлению, но и те, и другие считают виноватым почему-то меня. Будто это я принял единогласное решение пригласить нового окружного прокурора из Сеула, чтобы искоренить преступность в городе. Будто это я затянул сам себе на шее петлю. «Вы ничего не предпримите, господин мэр?» - с лёгкой претензией спросила меня важная дамочка лет семидесяти, когда Прокурор во всеуслышание сообщил о своих планах борьбы с коррупцией любыми возможными способами, включая самые радикальные. Её взгляд, её непоколебимая уверенность в том, что я – лишь слуга таких как она, так рассмешили меня, что я не удержался и прыснул в кулак. Извинился, конечно. Дамочка покачала головой и проворчала что-то о том, что это всех коснётся. Конечно, всех. Вас в первую очередь. Через неделю, кстати, её супруга, седенького дедушку с тросточкой, владельца завода в горхэмских верфях, обвинили в злоупотреблении служебным положением для получения личной выгоды. А виноват в этом кто? Всё верно. Не понимаю, что делать дальше. Возможно, впервые в жизни, у меня нет чёткого ответа, чего я хочу, и плана, как этого достичь. Хвалёный отцом и преподавателями интеллект машет лопастями вхолостую, вместо ответов устраивая мне марафоны бессонницы и постоянное желание выпить, чтобы хоть немного приглушить тревожные мысли. Внутри кипит злость, и ей нет выхода. Порой я думаю, что так недолго вовсе лишиться рассудка и загреметь в Аркам во второй раз, но уже по-настоящему. Порыв ветра треплет уложенные волосы. Плевать на них. Было бы здорово открыть черепную коробку и проветрить перегретый мозг. Чтобы хоть как-то удержать ускользающий контроль, закуриваю. Расстёгиваю пиджак и откидываю полы. Глотаю дым. Ноги несут меня подальше от входа. Минуя исполинские колонны, спускаюсь по ступеням и забредаю за угол помпезного здания театра. Узкий переулок встречает меня мусорной вонью. Вот она – ублюдочная изнанка роскошного фасада: под фонарём переполненный контейнер с отходами, рядом на матрасе – бомж. Сидит и пыхтит на чем-то. Настроение моё резко меняется, когда я замечаю, что он что-то рисует на куске картона. Шагаю к нему. Он поднимает голову, и из-под драного капюшона на меня глядит уставшее лицо со следами алкогольной зависимости. Через десяток лет я могу выглядеть так же, если не приторможу с выпивкой. Бомж сидит, подогнув под себя ноги в потрёпанных кедах. Он пишет тонкой малярной кистью. Рядом палитра полузасохших красок и вода в пластиковой баночке из-под кимчи. Этот человек – творец. Ничто не может препятствовать творению. Приятное волнение захватывает меня: здесь, в загаженном проулке театрального района Горхэм Сити, наконец, творится искусство. Заворожённо глядя на его сосредоточенное лицо, медленно сажусь на деревянный ящик, оставленный кем-то у противоположной стены. Я загипнотизирован, словно кролик перед гюрзой. Расслабленная кисть двигается легко и быстро, будто человек орудует палочками для еды. - Сейчас закончу и уйду, - буркает он из короткой жидкой бородёнки. - Я не собирался вас прогонять. Что вы пишете? – осторожно спрашиваю я, боясь нарушить таинство. Моё лицо наверняка отражает нескромное любопытство. Нервозно тискаю пальцы. - Портрет, - не отвлекаясь, отвечает человек, - почти закончил. - Чей? Человек бросает на меня раздражённый взгляд, но потом вдруг лицо его теплеет: - Ты не против, если я?.. – он внимательно смотрит на моё лицо и добавляет мазки своей картине, - люблю писать с натуры. - Нет, не против, - испытываю лёгкую эйфорию от того, что сам могу стать частью картины. Стараюсь сделать лицо посерьёзнее, чуть повернувшись к человеку рабочей стороной. Тот машет рукой: - Не надо вот этого вот, - ругается он, - люди должны быть такими, какие они есть, когда на них никто не смотрит. Послушно расслабляю лицо, продолжая наблюдать, как зачарованный. - Я совсем не умею рисовать, - признаюсь я, в надежде завязать диалог. Человек бросает на меня короткие взгляды, выцепляет что-то из моего образа и уверенными мазками переносит мои черты на картон. Некоторые мусульмане верят, что это отнимает часть моей души, но даже если так, я готов поделиться. Стать частью чего-то прекрасного – так волнительно. - Кому-то дано одно, - рассуждает он чуть более участливо, - кому-то – другое. Вот ты, - кивает на меня, - у тебя есть деньги. Дом, машина, женщины, не знаю… Всё, есть. Скажи мне, зачем ты здесь сидишь? В вонючей подворотне в компании грязного бомжа. Задумчиво чешу бровь: - Не всё так просто. - То-то и оно, - подтверждает человек с видом философа, - если бы всё в мире было так просто, я бы тут не сидел. Я бы пил кофе на балконе с видом на Эйфелеву башню, а не собирал бы милостыню на Сеульском проспекте. Мы оба молчим, раздумывая. - На самом деле мне просто нравится искусство, - делюсь я. - Искусство – это процесс дефекации, - он кривит щербатый рот, - В какой-то степени. Только дырки разные. Задача художника – донести идею, не важно в каком виде. Хотя вообще-то, - он щурится, - иногда художники рисуют просто потому что им это нравится. А иногда делают настолько абстрактную хрень, что это ни то что искусством не назовёшь, это, - он сплёвывает, - даже не концепт. Чувак обосрался на холст, и хочет за это твою месячную зарплату! - Это вы ещё не выслушивали предложения в городском совете, - смеюсь я. - Могу себе представить, - злорадно ухмыляется человек. Несмотря на запах, мне удивительным образом комфортно здесь. Наблюдаю за тем, как художник работает. Его компания мне приятнее всей моей команды. С тех пор, как Джин ушёл, я даже поговорить нормально ни с кем не могу. Этот странный разговор – настоящая отдушина. - Могу я взглянуть? – наконец, любопытство берёт верх, и я приподнимаюсь с ящика. - А-а! – останавливает меня человек, - дилетантам незаконченную работу не показывают. Жди. Послушно сажусь обратно. - Какие планы на будущее? – вдруг спрашивает он, продолжая, - слыхал, новый прокурор у вас там в совете шороху навёл. Пересажал половину. Кого-то даже грохнул. - Нет планов, - сухо отвечаю я, снова лоб в лоб сталкиваясь со своей беспомощностью. - Э-э, такой молодой, а уже без цели, - укоризненно качает головой человек, - так недолго растерять остатки влияния и сесть в лужу. Страх не должен довлеть над тобой, - он агрессивно тычет в меня грязной кистью, - или бросай всё. Если боишься волков, нехера делать в лесу. Хочу что-то возразить, но понимаю, что всё, что я скажу, будет лишь жалкими оправданиями. Меня загнали в угол, почти замели под ковёр, как пыль. Какой-то черкаш на трусах указывает мне, что делать и что говорить. И я сейчас не о бомже. - Я живу в лесу, - говорю я, - это мой дом. Человек делает последний мазок и поднимает на меня утомлённый взгляд: - Тогда наведи там порядок. Кто, если не ты? Он кладёт кисть на краски и снимает картонку с импровизированного мольберта. Меня охватывает предвкушение. - Хочешь взглянуть? – спрашивает. - Да, очень. - Я подарю её тебе, если пообещаешь, что отучишься ссаться в штаны. - Я не… - кривлюсь, но он перебивает: - Ты знаешь, о чём я. Он поворачивает картонку рисунком ко мне, и пульс мой учащается. Жадно разглядываю портрет, первым, после художника. Он написан грязными мазками, в контрастном чёрном монохроме с добавлением революционно-красного. На портрете Чон Сокги, но в его лице отчётливо прослеживаются мои черты. Когда Корея решила навести свои порядки в самобытном, многонациональном Горхэме, этот человек возглавил жёсткое сопротивление и отстоял политическую независимость города. Освободил Горхэм. У него хмурое, воинственное лицо, как у Ленина или Линкольна. И в нём я вижу себя. - Ответь мне на вопрос, - глядя на меня глазами, которые видели всё, говорит человек, - кто вы? И чего хотите вы? Тяжело дыша, сурово двигаю челюстью. В то же время злость и воодушевление расходится по венам, делая голову и конечности лёгкими. Что-то невероятно мощное ворочается во мне, требуя немедленного выхода. Загнанные в подпол амбиции жрут меня изнутри. Кто я? Слуга господ? Пёсик на прокурорском поводке, который тявкает лишь по команде? Мишень в его прицеле? Чего в действительности стоит мой голос? Чего он может стоить, если изменить условия игры? Меня одолевают ярость и нестерпимый раж. В то же время нечто трепещет внутри, отчаянно желая быть услышанным и понятым, но не толпой, а кем-то одним. Кем-то особенным. Кому я мог бы доверять. Забирают портрет и долго разглядываю, широко раздувая ноздри. - Кто-то хочет любви, кто-то власти. Кто-то мечтает сдохнуть, а кто-то – дожить до утра. А о чём мечтаешь ты? Чёрт его знает. Но, похоже, у меня есть идея, как это выяснить. Молча снимаю пиджак и часы, стоимостью в две квартиры в Даунсайде, и отдаю ему. Взамен забираю рисунок. Мой взгляд цепляется за кучу барахла в магазинной тележке. Шумно достаю оттуда увесистый лом. - Могу я взять его? Человек кивает. - А чего хотите вы? – вдруг спрашиваю я, устраивая картонку поудобнее подмышкой. - Увидеть, как империя падёт, - отвечает он, глядя в пустоту перед собой, и я гадаю, шутка это или нет. Поблагодарив его за картину и инструмент, ухожу тем путём, где мне с наибольшей вероятностью не повстречается никто из знакомых.  - Удачи, господин мэр, - бросает мне вслед человек.

***

В сквере на Ильгоп-Авеню темно: зелень защищает это место от слишком яркого света старомодных фонарей. Мощёная тропинка приводит на развилку. Между величественными туями притаился чёрный громоздкий силуэт. Перешагиваю временное заграждение и бережно оставляю портрет на лавочке. Пинком убираю камни, прижимающие полотно к земле, и срываю его со статуи. Из полумрака сквера на меня снисходительно глядит каменное лицо Прокурора. Одну ладонь он положил под грудь, а вторую вытянул вперёд. Пористые глаза пусты, на губах лёгкая ухмылка. Добряк, протягивающий Горхмэу руку помощи. Этот памятник выдающемуся государственному деятелю (смех разбирает меня) откроют завтра. В Присутствии его самого, меня, и других важных лиц. Мероприятие запланировано на полдень. Расстёгиваю запонки и закатываю рукава белой рубашки. Достаю телефон из кармана брюк и в предвкушении кусая губы, включаю камеру. Переключаю на фронталку. На экране я напоминаю бизнесмена, вышедшего на связь с любимой женой. Нажимаю запись. - Доброй ночи, жители Горхэма, - записывать обращения для меня не впервой, поэтому это даётся мне легко, - Для всех, кто не спит, у меня есть новость. Слушайте внимательно. Завтра я должен присутствовать на открытии памятника нашему окружному прокурору, доблестному защитнику Горхэма, Кан Инсону. Ничего необычного, эта фигня каждый раз однообразна. Нужно будет постоять с благостным видом, пожать руки всяким важным дядькам, самому Инсону… Сфотографироваться. Но знаете, что? – глядя то на памятник, то в камеру, морщу нос, - Я передумал. Открытия не будет. Ставлю телефон на мощёную дорожку, прислонив к бордюру так, чтобы памятник попадал в кадр. Поудобнее перехватываю тяжёлый лом и замахнувшись, как бейсбольной битой, бью Прокурору в морду. Сильно, от души. Лом отскакивает на отдаче, из тёмно-серой щеки выстреливает каменная крошка. Чуть больше сноровки, размять плечи. Замах, удар – благородный нос отлетает и распадается на несколько частей. Металл гулко гудит. Вибрация сотрясает лом при каждом ударе, её силы хватает мне до самых плеч, но это даже приятно. Вхожу в раж. Вторая щека получает глубокую щербину, бровь раскалывается, трескается прав глаз. Мерзкая надменная улыбочка в прямом смысле слетает с его губ и превращается в раздробленный зев с неровными краями. Иди нахер, Кан Инсон. Памятник тебе поставят на могилу, когда вместо твоего врага принципиальный снайпер снимет тебя самого. От мощного удара разлетаются пальцы протянутой руки. С звоном бросаю лом. Ладони грязные от чёрной железной крошки. Подбираю телефон и тяжело дыша, смотрю в экран. - Знаете, кто это? – спрашиваю у крошечного кружочка камеры, за которым прячется многотысячная толпа, - это – бессовестная тварь и убийца. Ничем не лучше тех, с кем он борется. Вы знали, что волна смертей среди криминальных авторитетов – его рук дело? Теперь знаете. Это даже не пожизненное заключение, это человеческая смерть. Без суда и следствия. Если вы думаете, что только плохие дядьки в опасности, то позволю себе открыть вам глаза. После того, как он расправится с ними, очередь дойдёт до вас. Среди толпы всегда будут неугодные. Следующим можете стать вы, или кто-то, кого вы любите. И никто его не остановит. Подношу телефон ближе, так, что в кадре остаются лишь часть моих губ и челюсти: - Я просто хочу, чтобы вы знали, почему я это сделал. Стоп. Сажусь на корточки и захожу в инстаграм. Я активно веду официальный аккаунт мэра, на меня подписано больше двух сотен тысяч человек. У меня всё же есть голос. Добавить историю. Выбрать файл. Загрузка…Опубликовать. Окей. Видео в сети. Назад пути нет, но и чёрт с ним. Интересно, через сколько минут Прокурор узнает о том, что я сделал? Как быстро ему доложат те, кто без устали следит за мной? А мой отец? Четыре минуты. Через четыре минуты спустя после публикации мне звонит отец. В этот момент я уже шляюсь по ночным улицам с картонкой подмышкой. - Слушаю? – подношу телефон к уху, уже зная, что услышу. - Тебе знакомо слово «честь»? – задаёт вопрос отец тоном железного канцлера, и меня пробирает хохот. Накрывает чувство омерзения от того, насколько низко он готов пасть ради того, чтобы остаться в милости Инсона. - Думаю, да, - отвечаю я, борясь с желанием добавить «в отличие от тебя». Абсурд происходящего пробирает меня на дурацкий смех. Задыхаюсь, глядя на свою гротескную тень от жёлтого фонаря, ложащуюся на потрескавшийся тротуар. - Ты только что её просрал, идиот, - сообщает отец, - и вообще всё, что у тебя было. Тебе смешно? - Очень, - признаюсь я, надрываясь как полоумный шакал из Короля Льва. - Надо было лечить тебя в Аркаме, а не устраивать тебе каникулы… А ещё лучше оставить в притоне, в котором тебя нашли. Мне это надоедает. - Знаешь что, - говорю я, отсмеявшись, - иди нахуй. Ты, все твои друзья, и твой любимый Прокурор, идите нахуй. Не желаю больше иметь с вами ничего общего. Я сбрасываю вызов раньше, чем он успевает что-то ответить, и нисколько об этом не жалею. Мне не интересно. Телефон падает светящимся экраном в лужу и отчаянно булькает динамиками, принимая входящий вызов и сотни уведомлений из инстаграма. Но мне уже плевать. Брожу по узким лабиринтам города, стараясь избегать шумных проспектов. Здесь каждый метр закатан в гранит или бетон, лишь местами прорываются шелестящей зеленью садовые заросли корейского кедра и чёрной пихты. За старыми, будто привезёнными сюда из Нью-Йорка, многоквартирными домами с пожарными лестницами на фасадах, мерцают громады небоскрёбов. Из-за стеклянного центра международной торговли выплывает строгое здание Мэрион-Билдинг, меж крышами мелькает побитая взрывом башня Мэрион-Индастриз в лесах. Где-то во тьме за ними теряется горбатый утёс Ёнан, а слева от него сверкает огнями бесподобный Гринхэмский мост. А у его подножья, словно бразильские фавелы, облепили холм крошечные магазинчики корейского рынка с их перезвонами дверных колокольчиков на ветру. Это особенный город. У него особая эстетика, которую не понять чужакам. Испокон веков Горхэм принадлежал тем, кто осмелился заглянуть ему в глаза. Безумцам. Горхэм нельзя изменить, его можно только ощутить. Это не самый благополучный город на свете, и я уважаю право покалеченных им ненавидеть его. Но это великий город. Я смеюсь над тем, кто думает, что может исправить саму его суть. Мой город жрёт таких заживо. И этого сожрёт. Недовольство растёт с каждым новым законом. Под каждой новостью с упоминанием Прокурора, народ делится надвое – на тех, кто с пеной у рта поощряет его деятельность (наивные дураки), и тех, в ком кипит злость. Вторых становится всё больше. Давление и температура растут, рано или поздно, случится взрыв. Останавливаюсь у пожарного гидранта и пялюсь на портрет в руках. Есть ли у меня шанс повлиять хоть на что-то? Переворачиваю картонку и вижу надпись внизу. Мелким почерком с отрывистыми буквами там указан адрес. А чуть ниже – «свободный Горхэм». У меня есть немного налички в кармане. Её как раз хватит на такси до адреса.

***

Водитель привозит меня в Лефтсайд и высаживает чуть дальше кварталов китайской триады. Это длинный многоквартирный дом, с чуть большим налётом корейской серости, нежели в центре. Указанный номер квартиры не числится ни на одном из подъездов, но я нахожу стрелочки, нарисованные мелом у самой земли. Следую им, как детектив, разыскивающий логово маньяка, желающего быть найденным. Спускаюсь по лестнице в яму и нахожу там невзрачную дверь, ведущую на цокольный этаж. На ней истёртая табличка с нужным мне числом. Вдохнув поглубже, стучу. Не проходит и пяти секунд, как строгий голос спрашивает у меня пароль. - Свободный Горхэм, - не задумавшись, отвечаю я, с трудом сдерживая улыбку. Замок с лязгом отпирается, дверь приоткрывается. Оттуда на меня сморит амбал на полголовы меня выше. У него кольцо в губе и уставший взгляд с поволокой. Секунду он соображает, потом его неестественно бледные губы трогает ухмылка: - Ну, проходи, господин мэр, - он делает приглашающий жест, - если ты один. - Сомневаюсь, что после того, что он выдал в инсте, с ним кто-то пошёл бы, - из полумрака выплывает второй такой же амбал, как две капли воды похожий на первого. Только у этого один глаз серо-голубого цвета, и своей полубезумной улыбкой он напоминает хаски. Оставляю портрет у входа и протискиваюсь между ними как через ущелье, и второй неотрывно провожает меня своим жутким взглядом. Миную коридор и попадаю в просторную комнату, полную людей. На низком кофейном столике разложены какие-то чертежи и стоят пластиковые стаканы с кофе, дымятся в пепельнице несколько сигарет. Какая выразительная сцена. Только вместо лампочки без плафона, с потолка свисает добротная хрустальная люстра прошлого века. Заметив меня, все замолкают. Кто-то хмурится, а кто-то разражается смехом. Ощущаю себя царским офицером, явившимся на тайное собрание коммунистов-революционеров. Из резной арки выходит Джин, вытирающий руки полотенцем. Заметив меня, он вначале теряется, и я не знаю, что от него ждать. Ощущение такое, будто от его реакции зависит моя судьба. Собравшиеся переводят взгляды с меня на него. - Я знал, что ты придёшь. Рано или поздно, - лицо Джина серьезнеет, и он поджимает губы. Кинув полотенце на спинку стула, он подходит и протягивает мне ладонь. Облегчённо пожимаю её. Щенячья радость от этой встречи плещется во мне, но я не подаю виду. Надеюсь, он тоже рад. - Проходи, мы только начали, - он кивает на свободный стул и деловито закатывает рукава рубашки. В неловкой тишине, сажусь, подтянув брюки, чтобы те растягивались на коленках, и задумчиво жую щёку. - Если это не знак свыше, то я тогда хрен его знает, что – знак, - усмехается кто-то из собравшихся, и по рядам пробегает одобрительный смешок. - Хорошо ты его отделал, - какая-то девушка с ярко-красными губами легко касается моего плеча, - но лучше бы это был не памятник. Смущенно чешу нос. Большинство взглядов до сих пор устремлены на меня, и я ощущаю потребность сказать что-то. Это никогда не было для меня проблемой. Однако ситуация требует от меня не длинной воодушевляющей речи, а чего-то быстрого и ёмкого, такого, что разрядило бы атмосферу, наэлектризованную моим появлением. - Ну что, леди и джентльмены, - спрашиваю я, обворожительно улыбаясь, - каков план? Джин смеётся, и его смех похож на скрип стеклоочистителя. С ним смеются остальные. Я ощущаю, как гора падает с моих плеч. Где-то в пропахшем сигаретным дымом подвале, на правом берегу Малого Хангана, рождается восстание. И новый я. Это мой город.