Звёздная ночь

      В деревню Мавка заявляется нечасто: теперешний мир ей чужд, бытие утомило. Она стоит в свободной рваной сорочке в тени берёз на самом краю леса, ноздри забивает знакомый запах дыма. Сожжение частиц природы в начале осени всегда манит, как мотылька на свет. Ветви с едва тронутыми желтизной листьями сливаются с ветром, баюкают, шепчутся. Мавка топчется в растительности по колено, пока не сгущаются сумерки, незамеченная, неузнанная, уползает обратно в чащу.       Лес одинокий и безжизненный, почти недвижимый. Многих существ потерял он в прахе веков. Раньше от нечисти было страшно, теперь — без неё. Когда Мавка неспешно добредает до бревенчатого домишки, звёзды уже щедро усеивают небосвод.       Избушка не силится больше подняться на ножки, покосившаяся, замшелая. Баба-яга вдруг сгинула пару столетий тому, оставив нагретую печь и пышные связки трав. Мавка никогда не любила старуху, но дивно теперь, что той может не быть. Она изящно опускается на землю у открытой дубовой двери.       Беловолосый парнишка сидит на облезлой скамье по другую сторону проёма, неизменно в кожаных перчатках, весь в чёрном, в мудрёной одежде: брюки, ботинки, рубашка и плащ, опоздавшие за модой на несколько десятилетий — для Мавки и то слишком ново. Она, чуть скривившись, думает, что современное человеческое тряпьё ему ни к лицу и ни к статусу. Повелитель мухоморов с тоскливым взглядом вдаль дымит полынной самокруткой, будто бы издевается — Мавке лень жаловаться. Тянуть пустые речи у них не принято и нет надобности, а потому она тоже пялится в никуда.       Багряные шляпки грибов устилают покров под ногами, подобно густейшей крови: зрение Мавку подводит, как древнюю бабку, даром, что внешне девица свежа, как в миг кончины. То и дело нет-нет да срывается листик, падают иглы, словно готовя к нави. Глухо сквозь шаткую тишь, случается, ухают совы. Надкушенный лунный диск сияет вверху, подобно призраку. Сегодня не видно ни лешего, ни кикимор, гнусно трещащих суставами. Мавке отчасти мерещится, что остались только она и он на эту хмурую чащу и мрак, густой, подобный смоле.       Прогресс столь умело делает лишними всех, включая смертных. Нечисть сама уж не помнит, зачем она, если и знала. Повелитель мухоморов докуривает, стряхивает остатки с пальцев, кутается в плащ. Иногда Мавка завидует живому сердцу мальчишки. Она про себя так кличет его, без почтения, словно какая тётка: как ровню, воспринимать Повелителя мухоморов она не может, ведь обратилась нечистью раньше, чем он возник.       В зелёных локонах Мавки — обрывки высохших водорослей и мелкие грозди рябины. Ей надо бы для приличия утащить кого-нибудь под воду, да слишком ведь надоели распухшие лица утопленников. Нынче порядок дрянной: как ни старайся, не превратишь ты в себе подобных, и остаётся им всем бессмысленно доживать время сказок.       Повелитель мухоморов никак не решается то ли поставить настойку, чтоб руки занять, то ли ещё чего. Ему приятно, что всё вокруг нелюдимо, как он всегда. Мавка с зияющей пустотой на спине, с желтоватыми костями здесь даже почти уместна. Летающие днём, недостижимо-далёкие машины внушают ей чувство тревоги, за грибами и дичью никто не шныряет. Нечисть смутно предчувствует, что очень скоро от пожилого их леса ни пня не останется. Мир уходит в резину, бетон, металл и пластик. Мавка давеча подслушала говор про роботов, но не смогла уразуметь, что это за невидаль. Здесь на версту осталось так мало зверей, что не найти у избушки ни белок, ни лис, ни зайцев. Костёр на поляне хрустит, словно сжирает кого-то: мальчишке хотелось огня.       Мавка вытягивает ноги, опирается сзади на руки, поднимает бледное лицо к тёмному полотну — голова не кружится от едва заметно трясущихся звёзд. Ночь сегодня иная, до жути спокойная, липкая. Девице хочется спать и — совсем чуть-чуть — настоящую колыбельную, хоть её звуки давно уж стёрлись в пыль в её мозгу.       Повелитель мухоморов скучает. Ему, напротив, не спится. Вечность совсем не оставляет ему неотложных дел. Едва ли он сможет ещё привести хоть кого-нибудь в ужас. Деревья не колышутся, застыв корявыми исполинами. До дум его задержавшихся обитателей лесу дела нет.       Мавка не успевает осознать, как это вообще происходит. Она ложится в травы, будто бы на перину, взгляд стекленеет, словно остатки неведомой силы, что позволяли двигать её давно мёртвое тело, взяли и враз покинули. В радужках больше не отражаются небесные огоньки.       Повелитель мухоморов неслышно соскальзывает с сиденья, укладывает голову почившей Мавки на колени, хочет ещё полыни — от момента отчего-то горько почти настолько же. Не то чтобы он будет так уж скучать по ней, но есть в этом невзрачном событии та равнодушная предопределённость, которой пронизан лес, как паутиной. Они оба совсем не нужны ни чаще, ни даже себе.       Повелитель мухоморов стягивает перчатку и гладит её по пояс космы: уже не опасно, пока ледяное тело не рассыпается рыхло на ил и потерявшие цвет озёрные водоросли.