Bite my hips

что, думаете у императора, незабвенного помазанника божьего и отца всея руси не может быть своих грязных мыслишек или фетишей? оо, вы глубоко ошибаетесь.  Александр Христофорович может поведать вам многое о интимных привычках своего государя. в их близости они ему особенно и не мешают..кроме одного, главного фетиша Николая Павловича - бёдра его полюбовника.  каждый раз после ночи в императорской постели, граф с трудом натягивает свои брюки и бельё, ведь бледная кожа под ними усыпана глубокими и чуть посиневшими следами зубов, ярко-бордовыми пятнами от горячих губ и отпечатками крепких рук Николая, что каждый раз страстно и, быть может, чуть отчаянно ухватываются за крепкие бёдра главы жандармерии.  а этим утром Бенкендорф просыпаясь, осознаёт, что его и без того измученные с ночи стёгна покрывают влажными, до боли развратными поцелуями. продрав свои бурые, извечно холодные глаза, граф в смятении опускает взгляд на Николая, что вновь с жадностью зацеловывает его бёдра, причмокивая и вылизывая их так, будто то был сахарный десерт, а не стареющее солдатское тело. заметив пробуждение возлюбленного, самодержец нежно улыбнулся, что было ему, обычно, несвойственно, ведь маска грозного и величественного императора не позволяла подобных вольностей при всех. но его Саша - не все, и потому государь, промурчав что-то невнятное из разряда: «доброго утра, mon cher», любовно смотря в лицо возлюбленного, провёл своим аристократично-длинным носом от выпирающей тазовой косточки графа до самого колена, собственнически втягивая носом родной запах и удовлетворённо подмечая, как лёгкая щекотка от его густых усов заставила Александра едва заметно улыбнуться от пробежавшего по телу табуна мурашек. — “я совсем заждался, Aleksandre.” — светлые глаза самодержца загорелись тем самым огоньком, который подмечали его близкие или на поле битвы, или глубокой бессонной ночью, проведённой в компании очередной фрейлины. ну или глубоко уважаемого начальника 3-его отделения СЕИВК. — “порадуйте же своего государя перед тяжким рабочим днём.”  Александр прикрыл глаза, покорно принимая ласки императора как должное. Он давно привык к подобным пробуждениям, к этим поцелуям, словно к обязательной повинности, которую Николай Павлович исполнял с маниакальным рвением. граф отлично знал, что за этой бурей, безграничной и всепоглощающей страстью скрывается не только похоть, но и какая-то болезненная потребность в обладании, в подтверждении власти над ним, над Бенкендорфом, внимания которого Государь, как известно, добился не сразу.  Первый росток этой привязанности пробился еще во время леденящего душу ноябрьского наводнения 1824 года, когда разбушевавшаяся стихия обрушилась на Петербург, оставив после себя лишь руины и горечь утрат. В тот роковой день, когда Александр Христофорович, презрев опасность, бросался в ледяную воду, Николай, терзаемый тревогой, неотступно следовал за ним, вытягивая у Бенкендорфа хоть слово о его состоянии. И когда операция завершилась, Николай, забыв о своем педантичном следовании горячо любимому уставу, сорвал с себя плащ и с несвойственной солдату нежностью накинул его на плечи Александра. В ту ночь будущий император, окрыленный счастьем, ворочался в постели, погруженный в мечтания, с глупой, но искренней улыбкой на губах. Постепенно Николай стал искать близости с преданным соратником старшего брата. За обедом Великий Князь старался оказаться рядом с обожаемым графом, завязывая непринужденные беседы, несмотря на неодобрительные взгляды родных. Вскоре Александр стал сопровождать Николая Павловича на парадах по его личной инициативе. На балах юный князь предпочитал общество Бенкендорфа и его мудрые наставления бессмысленному кружению в танце с ветреными княгинями и графинями, чьи разговоры не шли дальше сплетен. Но истинное сближение произошло в дни декабрьского восстания. На Сенатской площади, когда Александр Христофорович заслонил его своим телом от пуль, молодой император понял, что этому человеку можно доверить не только судьбу империи, но и собственную жизнь. В порыве юношеской горячности и безрассудства Николай лично проводил графа до его покоев, защищающе сжимая его плечо, а затем не отходил от его постели более суток. Но самым ярким воспоминанием, конечно, стала их первая ночь страсти. Все случилось до боли внезапно, когда во время прогулки по дворцовому саду Николай сообщил графу о своем решении доверить ему руководство собственным отделением СЕИВК. В этот момент государь увидел, как искра благодарности зажгла в душе и глазах Александра пламя нескрываемого желания прикоснуться, прижаться, отблагодарить. Прямо там, в садовой беседке, Его Императорское Величество нежно овладел своим новым шефом жандармов, прижимая его запястья к холодному мрамору и осыпая поцелуями каждый сантиметр тела. Когда царские зубы впились в упругие мышцы солдатских бедер, из груди Бенкендорфа вырвался протяжный, сладостный стон, который надолго врезался в память даже скромного садовника. И в тот момент Николай осознал, что, вкусив этот запретный плод, будет жаждать его вновь и вновь, пока Александр сам не откажет ему в этом божественном наслаждении. Конечно, император не мог не заметить, какой ценой графу давалось каждое движение после их соития. Как мучительно было облачиться в извечно идеальный мундир, как тяжело ковылять до своих покоев, а наутро – просидеть часы за работой, не разгибая спины. Терзаемый угрызениями совести и нежной привязанностью, Николай осыпáл Александра знаками внимания, стремясь искупить вину. Шёлковые платки, украшенные изысканными вензелями, благоухающий французский одеколон, словно вобравший в себя аромат целого Юсуповского состояния, золотое кольцо, усыпанное драгоценными камнями, подобные застывшим каплям света… Вскоре последовал и воистину царский подарок – новый, роскошный кабинет, достойный его утонченного вкуса и безграничной преданности. А что до садовника, невольно заставшего их уединение… Ох, Николай Павлович лично клялся Бенкендорфу, что в случае чего натравит на несчастного всех придворных ежей, обитающих в саду. И вот, снова граф оказывается на ложе грозного всероссийского императора, который льнет к нему, словно изнеженный кот, ища тепла в неприступности своего Александра. И граф с радостью одаряет его этим теплом. *** — “Ваше Императорское Величество, час близится к десяти, осмелюсь просить, пожалуйте в тронный зал, где состоится приём французского посла,“ — пролепетал флигель-адъютант дрожащим, почти писклявым голоском, постучав в резную, дубовую дверь императорских покоев. За дверью, словно испуганные мыши, затихли непонятные шорохи и приглушенные голоса. В комнате повисла звенящая, тягучая тишина, которую прорезало лишь сбившееся, неравномерное дыхание графа. Губы его были наглухо запечатаны широкой императорской дланью, чуть сминавшей щеки, впиваясь с неумолимой силой. Александр покорно замер, лишенный воли, не смея издать ни звука. Но когда теплые царские губы вновь невесомо заскользили по внутренней стороне бедра, а горячее, влажное дыхание опалило алеющие под тазовой косточкой следы укусов, железный генерал не сдержался – всхлипнул, протяжно скуля и, словно преданный пес, несмело прикусил пальцы Николая. Самодержец же тем временем предавался сладостной неге на горячо любимых бедрах своего жандарма. Великий государь, казалось, перестал дышать, думать, слышать что-либо, кроме пьянящего запаха мужчины под собой. Этот запах обволакивал тело и разум Николая, дурманя и заставляя желать лишь его – строгую, жестокую гончую монаршего режима. Вскоре Романов отстранился, окинув графа томным, затуманенным взором. В глазах плескалась нежность, смешанная с хищным желанием. Он медленно убрал руку, позволяя Александру судорожно вздохнуть. На щеках генерала алел нежный румянец, губы припухли, а взгляд был полон обожания, будто бы крича: «чего же ты медлишь, Государь?». Но он и не медлит. Николай подхватывает сильные ноги мужчины, бесцеремонно закидывает их себе на плечи и жадно припадает носом к внутренней стороне бедра, туда, подле паха, где стальные мышцы и ледяная броня мундира скрывают теплую складочку жирка, появившуюся так же нежданно, как и любовь графа к петербургским пышкам, тем самым, что продавали на одном из мостов через Мойку. Каждую их интимную близость Александр ужасно стеснялся этого, по его словам, недостатка, но Николай никогда не разделял его смущения, доказывая возлюбленному, что изъянов у него нет и быть не может. Вот и сейчас, император нежно прикусывает столь умиляющее его место, наслаждаясь томным вздохом, сорвавшимся с любимых губ. Александр, запрокинув голову, впился побелевшими пальцами в шелк простыней. Его тело, обычно исполненное властной стати, ныне извивалось в сладостной муке, смиренно внимая прикосновениям Николая. Едва слышный стон срывался с губ, словно крадущаяся тень, словно даже в этой интимной исповеди он оставался железным генералом, хранящим неприступный фасад перед безмолвным миром. Крепко обхватив мясистые стёгна графа, Николай резким, властным движением вошел в его горячее, податливое нутро. Блаженство прорвалось рыком, и зубы оставили легкий след на коже под коленом Александра. Но, услышав сдавленный вскрик, император замер, предоставляя ему время привыкнуть к ощущению полноты, забыв о собственном, болезненном возбуждении, пульсировавшем в члене. Чтобы отвлечь Бенкендорфа от боли, самодержец настойчиво ласкал его подтянутое тело, вызывая довольные, мурлыкающие стоны. Однако горячие пальцы Романова коснулись острой косточки таза — той, которую граф умолял не трогать из-за неприятных, резких ощущений. Прикосновение к этому невыносимо чувствительному месту заставило Александра зашипеть, бросая на любовника недовольный взгляд, который тут же растаял от ласкового толчка внутри.   Темп государя не наращивал, осторожно, с той нежностью, которой одаривался лишь его шеф жандармов. Он вновь и вновь с развратным хлюпаньем входил в горячее, отчаянно сжимающее его естество. Уткнувшись в сгиб колена генерала, Николай перевёл взгляд на его раскрасневшееся лицо, наблюдая, как тот цепляется за дорогие шёлковые подушки, ища опоры и бросая все силы, дабы удержать остатки своего ледяного достоинства. — «Как вы, aimé? Больно?» — произнёс царь, и в его голосе звенела тревога за дорогого ему человека, словно в каждом слове таилась бесконечная забота, каждый срез эмоций вырывался из глубины его сердца, полон боли и нежности. Позволить себе причинить своему Саше боль он не мог. граф был не в силах связать и пары слов, от чего стал сам двигать бедрами навстречу, подталкивая Николая к пику наслаждения, отчего толчки стали глубокими, рваными, а темп сорвался на резкий звериный.  Бенкендорф блаженно взвыл, чувствуя, как императора, страстно вдалбливающего его в свою постель, тоже накрыла предоргазменная дрожь.  — “государь…молю, я не сдержусь так…постель вашу замараю..” — Александр давился словами, захлёбывался слюной, а гласные вытягивались в хриплые постанывания. — “не сдерживайся, свет мой, порадуй своего императора.” Чтобы хоть подобие приличия соблюсти, Романов снова властно накрыл губы возлюбленного ладонью, утопив в ней сладкие стоны, так будоражащие его самого. Он прильнул к виску, серебристому от пробивающейся седины, оставляя там нежный и в то же время собственнический поцелуй. Терпкий запах дорогого одеколона, смешанный с пьянящим ароматом мужского тела, ударил в нос, а стон, прорвавшийся сквозь рычание и едва слышный вскрик, заставил содрогнуться. Спина жандарма выгнулась дугой в неистовой мольбе, жадно глотая воздух, чувствуя, как судорога экстаза сковала мышцы живота, как безумный оргазм, словно ядовитый туман, затмил остатки сознания. Генерал обмяк в сильных руках Романова, обессиленный и безвольный, словно сломанная марионетка, из которой вырвали нити. Он трепетал раненой птицей, каждое волокно его существа пульсировало, измученное до предела, но переполненное неземным, пронзительным блаженством. Горячие волны оргазма накатывали, словно цунами, смывая последние оплоты самоконтроля, обнажая его самую суть, его уязвимость и преданность в этом священном акте. Романов прижал к себе обессиленное тело, чувствуя, как бешено колотится его сердце, словно отголосок его собственного. Вдыхая пьянящий аромат его волос, смешанный с запахом пота и терпкого одеколона, он терял голову, тонул в этом запахе. Мир сузился до одного – до этого дрожащего в его объятиях человека, которому он без остатка отдал свою душу. Легкими, трепетными поцелуями он касался висков, щек, шеи, словно пытаясь вдохнуть жизнь в уставшее тело. Хотелось залечить каждую рану, укрыть от всех страхов, утопить в бесконечной нежности все сомнения. Он знал, что их связь – не просто плотское влечение, а нечто большее, судьбоносное переплетение душ, обреченных на вечное единство. *** Нежная петербургская ночь окутывала город мягкой пеленой, а воздух звенел от пьянящего благоухания распустившихся лип. Солнце, давно скрывшись за горизонтом, оставило в небе лишь слабый отблеск ушедшего дня. Николай I, исполненный покоя и глубоких дум, удобно расположился на просторном диване в своих личных апартаментах. У его колен покоились ноги графа Бенкендорфа, открытые до самых колен и прикрытые лишь легкой материей камзола. Император любовно гладил их руками, его пальцы, словно чуткие перья музыканта, едва касались кожи, исследуя каждый изгиб, каждую линию, точно постигая тайные слова. Граф, полулежа на подушках, с томно прикрытыми веками и едва заметной улыбкой на устах, наслаждался вниманием монарха. Тепло его рук растекалось по телу, словно тягучий нектар, согревая каждую клеточку, вызывая волну необъяснимой нежности. В комнате воцарилась тишь, лишь изредка нарушаемая тихим шелестом штор на балконе, куда проникал ласковый, словно вздох любящего сердца, ветерок. Забытые кожаные графские ботфорты сиротливо покоились у ног Романова. Он будто не замечал их, хотя именно его руки, еще недавно, освободили от них возлюбленного. Трепетные прикосновения царственных пальцев, словно кистью искусного художника, любовно обводили следы утреннего безумия – бледные синяки и багровые печати поцелуев. В душе разливалась блаженная истома, волна удовлетворения: он оставил свой знак, незримое клеймо любви, безмолвно провозглашая, что Бенкендорф отныне и навеки принадлежит лишь ему, Николаю. Пальцы с трепетом и нежностью исследовали каждый изгиб, лаская мощные бедра и мясистые ляжки генерала. И вот, руки сменяют губы, несущие не плотскую жажду, а благоговейный трепет, словно он прикасается к святыне, божеству. В этом прикосновении – вся глубина его души, вся любовь, которую он бережно хранил в сердце, и которая теперь, в этот неповторимый миг интимной близости и безмолвной откровенности, находит свой долгожданный и чувственный выход.