Как круто провести время в ромашковой долине?

--- Музыкальный ящик играл свою нежную мелодию уже третий раз подряд, а Нюша всё стояла и смотрела на танцующие фигурки, не в силах отвести взгляд. Металлические человечки кружились в медленном вальсе, их миниатюрные инструменты издавали чистый, хрустальный звук, который разливался по мастерской словно свет. В углу тикали старые часы с кукушкой, которая, впрочем, уже давно не высовывалась — Пин так и не нашёл времени её починить. В мастерской пахло металлом, маслом и почему-то мятой — видимо, Пин поставил на подоконник горшочек с травой, чтобы перебить технические запахи. На стенах висели чертежи с непонятными формулами и схемами, на верстаке лежали разобранные детали, а в углу стоял тот самый ящик, с которым Пин возился утром — теперь он выглядел ещё более странным, но уже не жалобно скрипел, а тихо гудел, словно довольный кот. — Это… волшебство, — прошептала Нюша, поворачиваясь к Пину. Глаза её блестели от восторга. — Ты сам это собрал? Все эти фигурки, механизмы… это же целый оркестр! Пин кивнул, пряча руки в карманы фартука. На щеке у него красовалась свежая чёрная полоса, волосы торчали во все стороны, как после сильного ветра, а под глазами залегли тени — видно было, что он не спал несколько ночей, доводя своё творение до ума. Но глаза его сияли ярче любых лампочек. — Да. Я долго думайт… как делайт, чтобы звук был чистый. — он помолчал, а потом добавил тише, с лёгким акцентом: — Я переделалт шестнадцать раз. Семнадцатый получился хороший. Я хотел, чтобы ты улыбайлась. Это главныйт задача для меня. Нюша почувствовала, как к горлу подступает комок. Она всегда думала, что её принц будет говорить правильные, красивые фразы, цитировать стихи и падать на колено с букетом роз. Но Пин стоял перед ней в испачканном фартуке, с чёрными полосами на щеке, и его слова были простыми до дрожи. И почему-то именно они отзывались в душе громче любых книжных строк. Он не обещал ей замков и балов — он просто сделал для неё музыку. Своими руками. Из металла и проводов. — Пин, — сказала она, делая шаг ближе. Внутри всё трепетало, но она решилась. — А ты… часто думаешь обо мне? Парень растерялся. Он открыл рот, закрыл, снова открыл и покраснел так сильно, что даже сквозь слой сажи было видно, как заливаются краской его щёки и шея. Он начал теребить край фартука, словно искал спасения в ткани. — Я… эм… — он закашлялся, поправил очки на лбу, потом снова сдвинул их на глаза, потом опять на лоб — явно нервничал. — Нюша, я… каждый день. Каждый-каждый. Когда чинилт мотор — думалт. Когда пилилт доски — думалт. Даже когда суп варилт, я думалт: "А понравилось бы ей мой суп?" — он замялся, опустив взгляд. — Но суп у меня получайт не очень. Я лучше машины делайт. А ты… ты лучше, чем любая машина. Ты… как солнце. Я не умею говорийт красиво, прости. Он говорил, и каждое слово падало в тишину мастерской как маленький драгоценный камешек. Нюша слушала, и её сердце билось всё быстрее. — Ты говоришь красивее всех, кого я знаю, — тихо ответила она. — Потому что ты говоришь правду. Пин поднял на неё глаза — удивлённые, растерянные, такие искренние, что у Нюши перехватило дыхание. — Правда? — переспросил он, и в голосе его прозвучала такая надежда, что она чуть не рассмеялась от умиления. — Правда, — кивнула она. — А теперь расскажи мне про свой суп. Ты правда его варишь? Пин просиял — именно просиял, словно внутри него включили лампочку. — Да! Ну, иногда. Картошка с морковка. Лук я режу плохо — всегда плачу. — он почесал затылок. — Получается не всегда. Однажды я соль и сахар перепуталт. Было… интересно. Крош сказал, что это был "суп-компот". Он смеялся три дня. Нюша звонко рассмеялась, и звук её смеха разнёсся по мастерской, смешиваясь с музыкой ящика. — Крош у нас вообще любит пошутить, — сказала она, вытирая слезинку. — Но знаешь… мне нравится, что ты пробуешь. Даже если не получается. — Пробовайт — это главный, — серьёзно кивнул Пин. — Мой дедушка говорилт: "Пин, если не пробовайт — ты уже проигралт. А если пробовайт — ты уже почти победилт". Он был умный мужчина. Носилт смешную шляпу. Они стояли друг напротив друга, и между ними словно протянулась невидимая нить — тёплая, золотистая, как солнечный луч. Музыкальная шкатулка играла уже четвёртый раз, но никто из них не обращал на это внимания. Нюша вдруг поняла: она не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Никогда. — Пин, — сказала она, чуть склонив голову набок. — А можно… мы выйдем на улицу? Там уже темнеет, и, наверное, звёзды появились. А здесь у тебя душно. — Да! — Пин кивнул слишком быстро и чуть не споткнулся о верстак, зацепившись ногой за провод, который змеился по полу. Он вовремя ухватился за край стола, но при этом смахнул на пол какой-то чертёж и горсть мелких винтиков, которые с весёлым звоном рассыпались по деревянному полу. — Ой! Прости! Я сейчас убирайт! — засуетился он. — Пин, — мягко остановила его Нюша, касаясь его руки. — Оставь. Потом уберёшь. Идём уже, пока ночь не закончилась. Он замер от её прикосновения, словно электрический ток пробежал по телу. — Да… да, идём, — выдохнул он. Они вышли на крыльцо его мастерской, и Нюша ахнула. Ночь была тёплой и прозрачной — августовская, бархатная, пахнущая созревшими травами и далёкими кострами. Над Ромашковой долиной раскинулось огромное небо, усыпанное тысячами огней, — звёзды горели так ярко, словно кто-то специально зажёг их для этого вечера. Где-то стрекотали кузнечики, вдалеке лаяла собака Совуньи, а ветер приносил сладкий запах клевера. Вдалеке светились окна домиков друзей. В домике Кроша горел жёлтый свет — наверное, они с Ёжиком уже пили чай и обсуждали дневные новости. У Бараша горел синий свет — значит, он писал стихи при свечах, как всегда делал по вечерам. У Карыча и Совуньи было темно — они уже легли спать, мудрые старики. Нюша села на ступеньку, и Пин осторожно опустился рядом, стараясь оставить между ними приличное расстояние, но колени их всё равно почти соприкасались. Он нервно крутил в руках маленькую гайку, которую случайно достал из кармана фартука — она уже нагрелась от его пальцев. — Красиво, — прошептала Нюша, запрокинув голову. — Смотри, Пин, вон та звезда — она мигает. Как будто нам подмигивает. Пин посмотрел туда, куда она показывала, и кивнул. — Это не звезда. Это спутник. Я его виделт вчера в телескоп. Он летайт вокруг Земли и передайт сигналы. — он помолчал и добавил: — Но если ты хочешь, пусть будет звезда. Которая мигайт специально для тебя. Нюша улыбнулась и повернулась к нему. В темноте его лицо казалось мягче, а глаза отражали звёздный свет. — Пин, я хочу тебе кое-что сказать, — начала она. — Я всегда думала, что настоящая любовь — это как в сказках. Принц на белом коне, замки, балы, красивые речи, серенады под окном… — она говорила, глядя на небо, а потом повернула голову и посмотрела прямо на него. — Но сейчас я сижу на крыльце у мастерской, рядом с парнем, у которого под ногтями масло, а в кармане — отвертка и гайка. И мне почему-то никуда не хочется уезжать. Вообще никуда. Даже в самый красивый замок. Пин замер. Его сердце колотилось так громко, что он боялся — Нюша услышит его в тишине ночи. Гайка выскользнула из пальцев и покатилась по ступенькам с тихим дребезгом, но он даже не заметил. — Нюша… — начал он тихо, голос чуть дрогнул. — Я не принц. Я не умею красиво говорийт. Я только чиняйт, ломайт и делайт новое. И иногда взрывайт. — он нервно усмехнулся, провёл ладонью по волосам. — У меня нет замка. Есть мастерская. И комната наверху, где я сплю. Там на стене виситт твой рисунок, который ты нарисовала в прошлом году на День Ромашковой долины. Ты подарила его всем, а я взялт себе. Я тогда ещё не зналт, почему. А теперь знаю. — Ты хранишь мой рисунок? — удивилась Нюша. — Да. Он виситт над кроватью. Чтобы я просыпался и виделт тебя, — признался Пин, и голос его стал совсем тихим. — Я каждый день бойся, что ты уйдёшь к кому-то другому — к Крошу, к Барашу, к какому-нибудь принцу из твоих книг… а я останусь здесь со своими железками. Но я хочу, чтобы ты знайла: если ты позволишь, я буду тебя любийт всю жизнь. Даже если ты не будешь меня любийт обратно. Даже если ты выберешь кого-то другого. Я всё равно буду тебя любийт. Потому что я не могу по-другому. Он выдохнул эти слова, словно сбросил с плеч многопудовый груз, и опустил голову, боясь встретиться с ней взглядом. Тишина повисла между ними — густая, звенящая, полная звёздного света и ночных запахов. А потом Нюша протянула руку и медленно, осторожно взяла его ладонь в свою. Его пальцы были грубыми, с мозолями и мелкими шрамами — следы работы с металлом, — но она сжала их крепко и нежно одновременно. — Пин, — сказала она, и голос её дрожал от слёз. — Посмотри на меня. Он поднял голову. В его глазах блестела влага — он не плакал, но был очень близок к этому. — Я, кажется, тоже тебя люблю, — сказала Нюша. — Немножко. Ну, может, чуть больше, чем немножко. Может, даже сильно. Я не знаю, как это измерять. Но когда я рядом с тобой, мне спокойно. Тепло. Я не хочу принцев. Я хочу, чтобы ты делал мне такие же сюрпризы. И варил свой смешной суп. И говорил с этим своим акцентом. И пах маслом. Потому что это — ты. А я хочу именно тебя. Пин смотрел на неё так, словно она сказала ему, что он выиграл главный приз в жизни. Его лицо озарилось улыбкой — широкой, искренней, почти детской. — Правда? — спросил он шёпотом, боясь поверить. — Ты не шутишь? Потому что если шутишь — я всё равно буду тебя любийт, но будет очень больно. Я выдержу, но будет больно. — Не шучу, — тихо рассмеялась Нюша, и две слезинки скатились по её щекам. — Правда-правда. Только обещай мне одну вещь. — Всё что угодно! — выпалил он, сжимая её руку обеими своими. — Я построю тебе замок! Я сделаю тебе платье из металла! Ну, или из ткани… я не очень умею шить, но могу научит… — Нет, — засмеялась она сквозь слёзы. — Обещай, что никогда не перестанешь делать для меня сюрпризы. Даже если они взрываются. — Обещайт! — выпалил он с таким жаром, что чуть не подскочил. — Я сделайт для тебя самый лучшийт сюрприз в мире! Я построю… я построю… — он замялся, подыскивая слово, и забавно нахмурил лоб. — Я построю летающийт цветок! Огромный! Чтобы ты могла смотрейте на долину сверху! Ну, или хотя бы музыкальный фонтан. Или фонтан с цветами. Или музыкальный цветок. Я придумайт! — Пин, — мягко перебила его Нюша. — Ты уже сделал самый лучший сюрприз. Ты сделал меня счастливой. Он замолк на полуслове, глядя на неё с таким выражением, будто она только что открыла ему тайну мироздания. Они рассмеялись одновременно — легко, свободно, словно весь мир стал чуточку добрее. Смех разнёсся по ночной долине, и где-то вдалеке эхом отозвалась собака. А потом повисла тишина. Такая, какая бывает только в летнюю ночь, когда всё затихает и остаётся только двое и небо над ними. Они смотрели друг на друга, и в воздухе между ними искрилось что-то новое, ещё не сказанное, но уже очевидное. Нюша медленно наклонилась к нему. Пин перестал дышать — его грудь замерла, а глаза расширились, но он не отстранился. — Пин, — прошептала она, и её дыхание коснулось его губ. — Да? — выдохнул он, и его акцент стал почти незаметным от волнения. Он даже не заметил, как его рука, всё ещё сжимающая её ладонь, дрогнула. Она коснулась его щеки, стирая большим пальцем полосу сажи. Пин прикрыл глаза на мгновение, будто запоминая это прикосновение — тепло её кожи, мягкость её пальцев, запах её духов, смешанный с ароматом вечерних трав. А потом она поцеловала его. Первый раз — легко, почти невесомо, словно лепесток ромашки коснулся губ. Нюша чувствовала, как его ресницы дрогнули, как он замер, не смея шевельнуться. И тогда она поцеловала его второй раз — чуть дольше, чуть увереннее, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Когда она отстранилась, Пин сидел с совершенно ошарашенным видом. Его лицо горело, он моргал и, кажется, забыл, как дышать. Грудь его ходила ходуном, а рука инстинктивно прижалась к сердцу. — Нюша… — выдавил он, и голос его сел. — Ты… это… я… — он схватился за грудь и посмотрел на свои руки, словно проверяя, не отвалилось ли что-то. — Я думайт, у меня мотор заглох. Сердце… оно как-то странно работайт. Очень громко. — Это не мотор, — улыбнулась Нюша, и её глаза сияли в темноте. — Это любовь. — Тогда у меня любовь сломалась? — испуганно спросил он, хватая ртом воздух. — Потому что я не могу дышайт! Это нормально? Ты уверена? Я не умру? — Нет, — рассмеялась Нюша звонко, запрокинув голову. — Это она только завелась. Привыкай. — Я привыкну! — заверил он, снова прижимая руку к сердцу. — Я привыкну очень быстро! Я всё могу! Я даже могу дышайт, если ты скажешь! Она снова поцеловала его — быстро, шёпотом, в уголок губ. — Дыши, Пин. Я рядом. Он выдохнул — долго, шумно, словно выпускал пар из котла. — Теперь я спокоен. — сказал он, и улыбнулся так искренне, что у Нюши сердце сжалось от нежности. Они сидели на крыльце до глубокой ночи, держась за руки и глядя на звёзды. Пин что-то бормотал про созвездия и пытался показать ей Большую Медведицу, но каждый раз сбивался и говорил, что она "похожа на его старый подъёмный кран, только с хвостом". — А это что за звезда? — спрашивала Нюша, показывая на яркую точку. — Это Венера, — серьёзно отвечал Пин. — Она планета. Она красивая, как ты. Но ты красивее. И теплее. И ты не холодная, как Венера. Ты тёплая. — он сжал её ладонь. — Как моя лампочка в мастерской. Самая тёплая. — Ты сравниваешь меня с лампочкой? — притворно нахмурилась Нюша. — С самой лучшей лампочкой! — исправился он панически. — С золотой! Которая никогда не перегорайт! Нюша рассмеялась и положила голову ему на плечо. Пин застыл, словно боялся пошевелиться, но потом осторожно обнял её за плечи — неуклюже, с непривычки, но так нежно, что она закрыла глаза от удовольствия. — Знаешь, — сказала она, глядя на падающую звезду. — Я загадаю желание. — Какое? — Если скажу — не сбудется, — хитро улыбнулась она. — Тогда не говори, — прошептал Пин. — Я всё равно знаю. — Знаешь? — Ты загадала, чтобы я всегда был с тобой. Правильно? — он посмотрел на неё сверху вниз, и в глазах его плясали звёзды. Нюша молчала несколько секунд, а потом подняла голову и поцеловала его в щёку. — Правильно, — прошептала она. — Как ты угадал? — Я не угадалт, — тихо ответил Пин. — Я тоже это загадалт. --- На следующее утро Нюша проснулась с улыбкой на лице. Всё вокруг казалось другим — небо ярче, трава зеленее, даже завтрак, который она ела в одиночестве (Совунья уехала в город по делам), казался невероятно вкусным. Она вышла на крыльцо и увидела, как по тропинке бежит Крош — взъерошенный, с горящими глазами, а за ним едва поспевает Ёжик с неизменным блокнотом в руке. — Нюша! — заорал Крош ещё издалека. — Мы всё знаем! Нюша покраснела до корней волос. — Что… что вы знаете? — спросила она, стараясь выглядеть невинной. — Мы знаем, что вы целовались на крыльце! — выпалил Крош, подбегая и останавливаясь как вкопанный. — Мы с Ёжиком видели! Ну, я видел, а Ёжик отвернулся из-за своей совести! — Крош, я не отвернулся, — возразил Ёжик, поправляя очки. — Я просто смотрел в другую сторону. Мне было неудобно. — Так вы подглядывали?! — возмутилась Нюша, но голос её скорее походил на смех. — Мы беспокоились! — в один голос заявили они. — Беспокоились, значит, — протянула Нюша, сложив руки на груди. — И что, Пин тоже знает, что вы подглядывали? — Нет, — хихикнул Крош. — Мы тихо ушли. Но Барашу уже рассказали. Он сидит и пишет поэму. Называется «Нюша и Пин: история одной гайки». Он вдохновился. — Идиоты, — фыркнула Нюша, но улыбка расплывалась по её лицу. — Ладно, раз уж вы всё знаете… да, мы поцеловались. И да, я люблю Пина. И если вы хоть слово скажете ему в неловкий момент — я вас обоих превращу в тыквы. — Тыквы не умеют превращаться, — заметил Ёжик. — Я умею! — пригрозила Нюша, но рассмеялась. — Идите уже, а то я сейчас Совунье расскажу, что вы шоколад у неё без спросу ели на прошлой неделе. Крош и Ёжик переглянулись. — Мы уходим! — сказали они хором и умчались, оставляя Нюшу на крыльце с тёплым чувством внутри. А спустя час, когда она пришла в мастерскую Пина, он встретил её на пороге с огромным букетом ромашек — таких же белых и золотых, как те, что росли в долине. — Это тебе, — сказал он, протягивая букет. — Я нарвалт. С утра. Самые красивые. Как ты. — Пин, ты не перестаёшь меня удивлять, — прошептала Нюша, принимая цветы. — Я обещалт, — серьёзно ответил он. — Я всегда держу обещания. Ну, почти всегда. Иногда забываю починить часы с кукушкой. Но для тебя — всегда. Она улыбнулась, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в нос. — Я знаю, — сказала она. — И это самое главное. --- А где-то в домике Бараша: Бараш сидел за столом, обложившись бумагами, и вдохновенно строчил: "Она — как ромашка в ночной тишине, Он — как мотор, что заводится в ней. Гайки, любовь и немного масла — Эта история стала прекрасной!" Бараш откинулся на спинку стула, довольно улыбнулся и добавил в конце: "И даже если взорвётся мотор — Любовь не сломать, это не спор!" — Шедевр! — сказал он сам себе и принялся переписывать начисто.