И встретились два одиночества
1 сентября 2025 г., 14:13
Му Цин был одинок. Одинок и не понят. Это началось ещё с самого детства, когда мальчик с прекрасной внешностью и надменным взглядом по доброте душевной подсказывал методы проще и удобнее, а то и раздавал советы. Дети невзлюбили вечно мешающего им мальчика, перестали звать в свои игры и смеялись за спиной. А потом отца повесили, и издёвки начались с удвоенной силой. "Сын вора! Мерзавец! Сдохни!" — из-за каждого угла можно было услышать нелестный отзыв, и пожалуй, именно тогда он и научился давать сдачи. Не зря научился.
Только помогло ли это, когда его мир окончательно был разрушен?...
***
— Му Цин, ты тут? — в палатку заглядывает Се Лянь, всё ещё пытающийся отойти от смерти возлюбленного (безуспешно, к слову) — Как ты? Сюаньчжень отворачивается и подгибает обожжённые лавой ноги, прячет от чужого взгляда. — Нормально. Вы что-то хотели, Ваше высочество? — Се Лянь, заметно стушевавшись, отводит взгляд. — Когда Безликий Бай будет заточён под Тунлу, ты... Сможешь ли ты время от времени навещать его? Я понимаю, он весьма неприятный, да и бывший Владыка, но он... — Буду. — О... Спасибо, Му Цин! Что бы мы без тебя делали? — Се Лянь улыбается и уходит, а бог вновь остаётся один. Он тяжело вздыхает, качая головой и откидываясь на подушку. Через пару недель Бай Усяня запирают под горой, ещё через три Му Цин самостоятельно идёт по неприметной тропе, примечая тоскливую красоту, а через пятнадцать месяцев безликий впервые подаёт голос. — Снова пришёл... — звучит хрипло от долгого молчания и Му Цин удивлëнно приподнимает бровь, но всё же отвечает: — Я тут по просьбе Его высочества Сянлэ. — Не удивительно. Сянлэ всегда был таким... Да и я тысячи две назад тоже... — мужчина вновь замолкает, отворачиваясь. Му Цин тоже молчит. Лишь когда он собирается уходить, он слышит всё ещё хриплый голос — Приходи ещё. Юноша усмехается. И приходит вновь через семь дней, проходя по знакомой тропинке. Они вновь молчат, но теперь это молчание кажется другим, каким-то странно спокойным, более домашним и словно родным. И Му Цин, незаметно для себя, улыбается. И приходит вновь. И вновь. И вновь... Визиты становятся регулярными, пускай бывшее бедствие и молчит, глядя мимо него. Му Цин не возражает. Он приносит ему фрукты и овощи, готовит, а к его приходу кастрюля вновь стоит пустая. Это даже радует его, побуждая готовить вновь. Цзюнь У не против. Он даже рад, что его до сих пор не оставили одного. В один момент он не выживет, спрашивает начавший его волновать вопрос: — Зачем ты приходишь? И Му Цин замирает, как пойманный зверь, не зная, что ответить. Он пришел, потому что его попросили. Потому что ему было нечем заняться. Потому что… что-то тянуло его к этому месту, к этому человеку. — Я выполняю просьбу Его Высочества. — фыркает он, пытаясь скрыть раздражение от собственного замешательства. Цзюнь У усмехается: — И ты правда веришь, что это все? Вновь настаёт тишина, а Му Цин злится. Злится на себя, на Цзюнь У, на Се Ляня, вынудившего его приходить сюда. Злится от осознания, что Бай прав: он приходит сюда не только из-за просьбы. Ему… интересно. Интересно наблюдать за бывшим Владыкой, пытаться разгадать его мысли, видеть мельчайшие изменения в его настроении. Он приносит больше еды, готовит более сложные блюда, стараясь порадовать заключённого. И, чёрт возьми, его это волнует! — Не знаю, — отвечает он, сдавшись под пристальным взглядом Бая. — Может, мне просто скучно. Цзюнь У хмыкает, но ничего не говорит. Через месяц Му Цин приносит новости из столицы. Он рассказывает долго, часто ругается и бранится. — Император небес, конечно же, кто бы ещё мог идеально подойти под эту роль кроме Се Ляня! Да ему, кроме своего демона, не надо никого! Как не позови — "Я в призрачном городе был, там сеть барахлит", "Я с Сань Ланом был, что такого срочного опять?". Тьфу! Рукав обрезанный. — Говоришь, императором стал? — Ага. Его Высочество Сянлэ теперь — Император Небес. Помнится, Вы хотели посадить его на трон после себя, да? — Лет восемьсот назад, может, и да, но сейчас... — бывший император тяжело вздохнул, — Сейчас бы я его к трону не подпустил, хотя он и силён, и от канг избавился, только вот с демоном водится. К хорошему это не приведёт. Му Цин кивает и ставит перед Баем тарелку с ароматным супом. Мужчина улыбается, а Му Цин продолжает говорить и ругаться на небожителей. С каждым визитом разговоры их длиннее, насыщеннее. Му Цин рассказывает о небесных дрязгах, о глупости чиновников, о безалаберности Се Ляня. Бай слушает, иногда комментирует, давая советы. Он, лишëнный власти и свободы, всё такой же проницательный и мудрый. Му Цин, сам того не замечая, делится с ним своими переживаниями, своими страхами, своей болью. Он рассказывает о своëм одиночестве, о непонимании, о том, как ему всегда казалось, что он недостаточно хорош. А ещё они говорят о детстве. О детстве Му Цина, о смешках и обидах, о ненависти, затронувшей детское сердце. И Бай слушает. Слушает не перебивая, внимательно наблюдая за открывающимся ему юношей. — Тебя недооценивают, — однажды говорит он, и это звучит как утверждение. — Ты сильный, умный и преданный. Просто ты не умеешь этого показывать. Тогда Му Цин теряется, отворачивается, пряча смущение. Он никогда не слышал таких слов в свой адрес. Ни от кого. И это... На удивление приятно. Через пять дней он приносит ему кровать и ставит её вместо старой циновки под удивлённый взгляд демона. Больше они эту тему не поднимают. В один из визитов, когда даже в пещере было сырее чем обычно, Му Цин пришел особенно мрачным. Се Лянь снова пропал, оставив все дела на него и Фэн Синя. Они, как обычно, переругались, и Му Цин ушел, хлопнув дверью. — Устал, — пробормотал он, садясь рядом с заточëнным,— От всего устал. Бай молчит, глядя на него с сочувствием. Затем протягивает руку и косается его плеча. — Ты можешь отдохнуть, — шепчет он. — Я присмотрю за твоим сном. Му Цин вздрагивает от неожиданности, но не отстраняется. Он прикрывает глаза,э и прислоняется к холодной стене. Ему спокойно и тепло рядом с этим человеком, который понимал его без слов. Просыпается он на тёплых коленках, под белым халатом, и, кажется, именно тогда Му Цин перестаёт видеть в Бае только заключëнного. Он видит в нëм друга. Друга такого же, как и он сам. Такого же брошенного и не понятого, такого же одинокого и не нужного. Но не теперь. Теперь он нужен. Нужен Му Цину. И Му Цин ему, кажется, тоже. С того дня их отношения стали еще ближе. Они говорили обо всем: о политике, о войне, о любви, о смерти, о детстве и юности. Бай делился своими воспоминаниями, рассказывал о своей империи, о своих ошибках. Му Цин слушал, сочувствовал, и рассказывал о своём. Он видел в нем не только бывшего владыку или демона, но и человека, который страдал и раскаивался. И этому хотелось верить. И он верил, ведь никто из них друг другу не врал, не притворялся, не смотрел свысока. И с каждым днём доверие их крепло. Однажды, когда Му Цин в очередной раз жаловался на Наньяна, Бай вдруг спросил: — А ты его любишь? Му Цин застыл, словно громом поражённый. Он никогда не задумывался об этом. Фэн Синь был его другом, соратником, соперником… Но любил ли он его? Вопрос застал его врасплох. — Не знаю, — мотнул головой он. — Наверное, нет. Мы слишком разные. Бай усмехнулся, и Му Цин заметил в его глазах что-то похожее на сочувствие. — Любовь — это не всегда сходство, — произнёс он. — Иногда это просто желание быть рядом с человеком, несмотря ни на что. — Тогда уж под это описание больше подходишь ты. — Му Цин рассмеялся, прикрыв глаза, но взгляд его всё равно остался на Усяне. Тот же лишь улыбнулся, качая головой. — Глупый мальчишка... Да разве же я подхожу под описания любви?... Любовь чиста, взгляни хоть на Сянлэ, хоть на Циина. А я... Я уже давно не сияю белизной и искренностью. — Ты ошибаешься, — прошептал Му Цин, глядя в пол. — Ты тоже можешь быть любимым. Просто тебе нужно позволить себе это. Бай ничего не ответил, лишь вздохнул и отвернулся к стене. Му Цин понял, что задел его за живое, чувствуя укол вины. Он не хотел причинять ему боль вновь, он хотел лишь помочь ему поверить в себя. Но, кажется, только усугубил ситуацию. "Идиот" — промелькнуло в мыслях и он поджал губы. — Прости... — он развернулся и ушёл, хмурясь. Казалось, он только что потерял кого-то важного, и это пугало его до чёртиков. Следующие несколько дней Му Цин не находил себе места. Он метался между столицей и горой, пытаясь решить, стоит ли возвращаться. Ему казалось, что он разрушил всё, что они с таким трудом построили, но всё же... Любопытство и волнение возобладали, и вот он снова стоял перед знакомой пещерой. Страх сковывал его движения, заставлял сомневаться, но бог сделал глубокий вдох и вошёл. Бай сидел и смотрел в одну точку, даже не повернувшись, когда Му Цин вошёл. Он поджал губы и отвёл взгляд. Тишина повисла в воздухе, но Му Цин не выдержал первым. — Я… Я хотел извиниться, — тихо произнëс он. — Я не хотел тебя обидеть. Бай медленно повернул голову и посмотрел на него. В его глазах не было ни злости, ни обиды, лишь печаль, глубокая и невозможно давняя. — Я знаю, — ответил он. — Просто… Я не привык к такому. Никто не говорил мне ничего подобного уже две тысячи лет... Му Цин подошёл ближе садясь рядом с ним, и сжимая чужую руку в своей. — Тогда привыкай, — улыбнулся он. — Потому что теперь у тебя есть я. Бай Усянь улыбнулся в ответ, и эта улыбка, не смотря на все шрамы, была самой красивой, что Му Цин когда-либо видел. В этот день они много разговаривали, смеялись и шутили, вместе готовили и долго, невозможно долго смотрели, как заходит солнце. Му Цин остался сидеть рядом с Баем, пока тот не заснул, прислонившись к плечу божества. Он осторожно поправил его волосы, коснулся щеки, и вышел, оставив демону свой плащ. А спустя несколько дней вернулся вновь. Му Цина больше не волновали ни небесные дела, ни сплетни чиновников, ни ворчание Фэн Синя. Всё его внимание было сосредоточено на одиноком демоне под печальной горой. Он приносил ему книги, рассказывал истории, читал стихи. Он пытался заполнить его мир красотой и радостью, отвлечь от боли и одиночества. А Бай принимал его заботу с благодарностью. Он и сам учил Му Цина мудрости, делился своими знаниями, давал советы, помогал ему понять себя, принять свои недостатки и поверить в свою силу. И каждый такой момент был для них безумно ценным, был шагом к чему-то новому, к чему-то более сокровенному и родному. И однажды, в особо лунную ночь, когда Му Цин уже собирался уходить, Бай взял его за руку, смотря своими невозможно голубыми глазами в самую душу. — Останься, — попросил он тихо, даже не надеясь, что его услышат, послушают, примут, но Му Цин... Му Цин остался. Всю ночь они болтали и смеялись, чувствуя такое тепло, какое ещё ни разу не испытывали. Это было что-то новое, что-то мягкое и родное, пропавшее лишь утром, когда богу войны вновь пришлось подняться на небеса. А на следующую ночь он пришёл вновь. И вновь они говорили до самого рассвета, расставшись лишь при свете лучей. И через день, и через месяц это вновь повторилось, а потом... Потом Му Цин перестал молчать. — Усянь... — М? — Мне кажется, я люблю тебя. — юноша отвёл взгляд, поджимая губы. Бай тоже молчал. Задумчиво посмотрев на свои руки, он выдохнул и снял кольцо, крутя его перед глазами, словно раздумывая о его нужности. А после аккуратно схватил руку Му Цина и на его палец опустилось кольцо, выглядя немного глупо на хрупкой руке. Бай смущённо отвернулся, чувствуя в груди что-то новое, но безумно тёплое, заставляющее чувствовать себя смущённым мальчишкой. Божество приподняло кисть, с удивлением смотря на подарок. — Ты чего это? — Нравится? — Да, но... — Оставь. Это... Это мой прах. — Чего?!
