And Oscar goes to…

Хёнджин проходит вглубь гостиной почти на ощупь, по памяти огибая банкетку в темноте. Единственный источник света — луна, что только-только вступила в фазу растущей и ещё не в силах окрасить серым даже основание окна. Он двигается плавно, словно заигрывая с кем-то невидимым напротив. Танцует, качая бёдрами под музыку, которую слышит лишь он один. Руку холодит недавно взятая бутылка неплохого белого — кажется, рислинга, с той самой винодельни, где они с Чаном дегустировали вина не так давно. Неплохое. Хёнджин закрывает глаза, меняет руку, в которой держит бутылку, и другой проводит по шее — влажной и холодной. Будто не он сам прикасается к себе, будто не он себя ласкает. Голова откидывается назад, дыхание срывается тихим стоном.  Такое настроение…  Всего пара бокалов шампани за успех ресторана — и для счастья не хватает только мужа. Того самого, что так сокрушался из-за невозможности быть рядом в день, когда их ресторан вошёл в Best 50. Слишком невовремя навалились дела по международному бизнесу, которые никак нельзя было отложить.  Хёнджин фыркнул про себя, мысленно занося в несуществующий блокнот «Дела Бан Хёнджина»: отомстить мужу. Желательно — очень сладко и мучительно, да. Хотя своеобразной местью уже можно назвать то, что весь вечер он льнул к представителю рейтинга, стараясь расположить его к себе. Наклоняясь чуть ближе, чем нужно, даря улыбки, чуть теплее, чем прилично.  С их стороны это было просто вежливое общение: тот — занятой, лысеющий бета, для которого, кроме еды, иной страсти не существует; Хёнджин же целый вечер увлечённо поддерживал разговор о подачах, новшествах в молекулярной кухне и безалкогольной текиле. Этому парню палец в рот не клади — он с горящими глазами готов обсуждать всё, что связано с ресторанным бизнесом. А со стороны… О, Хёнджин очень старался. Он прекрасно знал, что ищейки Чана непременно доложат тому, как его муж трётся рядом с каким-то мужчиной. Как смахивает невидимую пыль во время разговора с его плеча, как заливисто смеётся, как поднимает бокал для очередного тоста, как улыбается — чуть хитро, но никогда  — фальшиво.  Это театр одного актёра. Только для одного зрителя.  Игривое настроение не отпускало. Да, мужа не будет ещё дня два, но что мешает развлечься с самим собой? С плеч соскальзывает светлый пиджак.  — Да! Вот так! — Хёнджин смеётся. — Прямо на пол десять миллионов вон.  Ему и правда не нужны такие дорогие вещи. Но само осознание, что Чан готов дарить только самое лучшее — самое дорогое, самое красивое — умиляло. А то, как легко он сам относился к этим вещам, скорее забавляло. Потому что через секунду он поднимает пиджак и аккуратно кладёт его на банкетку. Ну не панк и не варвар же он, в конце концов. Тишина в комнате плотная, густая. Только лёгкий шелест ткани сопровождает его движения. Хёнджин танцует один, медленно, словно плывёт. Он закрывает глаза и позволяет телу вести его — не под ритм, а под собственное дыхание.  Он знает, что красив в этот момент. Знает, что стилисты постарались сделать так, чтобы сегодня все взгляды были только на нём. И то, что он вспотел за день, только усиливает притягательность, подчеркивая красоту и плотность его кожи. Хёнджин чувствует, как тело откликается на каждое движение, как изгибы ловят отражения лунного света. В окне рисуются контуры его фигуры, полуоткрытой рубашки и волос, упавших на лицо. Он задерживает взгляд и гладит себя снова, теперь медленнее, внимательнее, словно хочет погладить душу. На празднике он был блестящим: улыбки, смех, бокалы, внимание. Он играл на публику и прекрасно справился. Но здесь, в тишине, он не только актёр — он сам себе зритель и поклонник. Хёнджин проводит ладонью по груди, ощущая тепло под пальцами. Скользит ниже — по линии талии, по бёдрам, мысленно отмечая то, как за последнее время он подтянулся благодаря фитнесу. Сегодня я был хорош.  Эта мысль не как гордыня, а как признание. Признание самому себе.  Хёнджин наклоняется к спинке кресла у окна, туда, где обычно сидит Чан с ноутбуком и чашкой чёрного кофе. Проводит пальцами по пустой ткани, будто касаясь его плеча. — Ты бы сказал, что я пьяный, — шепчет он в темноту. — Но я не пьян, Чан. Я просто скучаю.  Музыка в его голове громче, и он кружится на месте, слегка задевая мебель вокруг. Короткий смех прорезает тишину — звонкий, почти счастливый. Словно он танцует не один, а с мужем, что всё-таки вернулся, пусть и только в его воображении. Хёнджин останавливается у окна и прижимается лбом к прохладному стеклу. — Тебя здесь нет, Чан, — тихо сказал он, снова делая глоток. — И я играю один. Глаза окончательно привыкают к темноте, и Хёнджин с облегчением плюхается в кресло.  Как же хорошо… Он вытягивает длинные ноги, давая им отдохнуть после бесконечных часов стояния и беготни. Шумно выдыхает с удовольствием и прикладывается к бутылке.  Всё-таки варвар.  Не дал вину подышать, не перелил его в изящный бокал. Вот так: дорогущий рислинг — и прямо из горла, как в студенческие годы дешевое пойло с Сынмином в общаге. Вино скользит по языку, обжигает рот прохладой и сладостью.  Но эта секунда только для него. Не для чеболей, что презрительно фыркнут, если бокал окажется «не той формы». Не для иностранных ресторанных критиков, которые смущаются от его поклонов по-корейски, потому что иначе он уважение выражать не привык. Не для модных журналов, которые следят за каждым шагом «молодого мужа семьи Бан».  Только. Для. Него.  В молочной, полурасстёгнутой рубашке. В брюках, помявшихся от долгого дня. В состоянии расслабленно-полупьяном. С вином — прямо из горла. Только. Для. Него.  Он откидывается в кресле, чувствуя, как прохладная кожа спинки касается лопаток, а вино медленно разливается по внутренностям теплом. Пальцы лениво скользят по собственному бедру, будто продолжая этот невидимый танец. Хёнджин лениво листает телефон, находит в Spotify плейлист «Wine & Chill» и включает тихую мелодию. Она заливает комнату мягкими ритмами, и теперь темнота уже не кажется пустой. Он прикрывает глаза, позволяя музыке вести его тело. Удобно откинув голову, Хёнджин позволяет себе подремать.  И потому он не слышит шагов. Не слышит, как дверь бесшумно отворяется и захлопывается. Только когда сильные пальцы перехватывают его руку, Хёнджин вздрагивает, распахивает глаза. Сердце уходит в пятки — но, увидев, кто это, он не отдёргивает ладонь. Наоборот: губы изгибаются в хитрой улыбке.  — Ты вернулся или это мой сон? — голос звучит спокойно, почти насмешливо. — Успел на спектакль? Чан не отвечает. Он садится на подлокотник кресла, берёт кисть Хёнджина и медленно подносит к своим губам, оставляя лёгкий поцелуй в центр ладони. Нежность почти обжигает.  — Я всегда успеваю, — произносит он наконец. Глухо, сдержанно. — Особенно туда, где муж чересчур старается.  В глазах Чана сталь. Хёнджин замирает на секунду, а потом, как опытный актёр, снова входит в роль: выгибает шею, прикусывает губу, позволяя Чану «читать» его игру так, как тот захочет. Музыка звучит фоном, добавляя ритм их дыханию. Но голос Чана режет ножом:  — Я видел твой «театр». Знаю, с кем ты флиртовал. Думаешь, мне доложат меньше, чем ты хотел показать? Пальцы на бедре сжимаются сильнее, и Хёнджин выдыхает — не от страха. От предвкушения. В этом взгляде, полном упрёка и желания, он видит: представление только начинается. Он мог бы оправдываться, но вместо этого, дерзко прищурившись, шепчет:  — А разве тебе не нравится, что в итоге всё это — только для тебя?  И в ту же секунду Чан накрывает его губы жёстким, жадным поцелуем, в котором нет сомнений: это не просто возвращение. Это собственник, пришедший напомнить, кто здесь главный. Музыка продолжает играть, но уже тонет под их стонами и шумом борьбы за дыхание. Хёнджин поначалу пытается ответить мягко, но Чан не даёт пространства — его пальцы крепко сжимают лицо, его язык требует, забирает, подчиняет. Хёнджин стонет в этот поцелуй, и Чан мгновенно перехватывает звук, делая его своим.  Хёнджин чувствует, как по телу расходится дрожь. Он хочет пошутить, снова бросить реплику, но язык застревает — слишком близко чужое дыхание. — Ты любишь играть, — тихо говорит Чан, скользя пальцами по его запястью выше, к предплечью, — но забываешь, что в твоём спектакле место для зрителей занято только одним человеком. Он наклоняется и целует его шею, медленно, почти благоговейно. Хёнджин закрывает глаза, позволяя этому прикосновению убаюкивать его… пока Чан внезапно не прикусывает кожу. — Я хочу, чтобы все знали, — шепчет он в самое ухо. — Что ты мой.  Хёнджин тихо смеётся, но не отстраняется. Он двигается чуть ближе, прижимается к нему всем телом, словно подыгрывая этой ревности.  Чан резко перехватывает его подбородок, заставляя посмотреть прямо в глаза. Взгляд темнеет, становится тяжёлым, и в нём уже нет ни тени улыбки.  — Ты не представляешь, — шепчет он, едва отрываясь, тяжело дыша, — как я злился.  Сильная ладонь ложится ему на грудь, сминает тонкую ткань рубашки, чувствует учащённое сердцебиение. Чан улыбается — жестоко и сладко одновременно.  — Моё сердце бьётся в тебе, Хёнджин. И никто не имеет права слышать твой смех так, как слышу его я. Он рывком расстёгивает рубашку до конца, оставляя её распахнутой. Холодный воздух касается кожи, и тут же на неё падает горячее дыхание Чана, губы, язык. — Все они должны увидеть, как я ласкаю то, что принадлежит только мне. Он наклоняется и оставляет влажный поцелуй на ключице. Потом прикусывает, сильнее, оставляя след. — Вот. Так. Чтобы завтра на тебе не осталось ни клочка кожи без моего имени.  Хёнджин выгибается, но его улыбка дерзкая, глаза сверкают.  — Ты бы и правда заставил их смотреть? Как ты кусаешь меня, целуешь, как я стону от тебя? — Я не просто заставил бы их смотреть, — рычит он, оставляя новый след на груди. — Я бы вбил им в голову, что тронуть тебя — значит бросить вызов мне. И Чан продолжает: покрывает его поцелуями и укусами, так, словно невидимая публика стоит совсем рядом и смотрит на спектакль, где роль Хёнджина навсегда закреплена — принадлежать ему. Он двигается медленно, словно намеренно мучает, оставляя дорожку из поцелуев от ключицы вниз. Хёнджин запрокидывает голову, волосы падают на лицо. — Чан… — голос срывается, больше похож на мольбу, чем на слово. — Тише, — Чан поднимает голову, глаза сверкают в полумраке. — Но сегодня ты играешь только для меня. Он резко притягивает его бёдра ближе к себе, заставляя Хёнджина выгнуться в кресле. Бутылка вина падает на ковёр со звонким стуком, но ни один из них не обращает внимания. Взгляд Чана тёмный, хищный, полный власти. Его губы снова находят губы мужа, на этот раз медленно, но с тем напряжением, которое обещает — эта ночь будет долгой. Чан крепко удерживает его за талию, заставляя чувствовать — никуда не уйти, ни отвернуться, ни спрятаться. Его поцелуи становятся требовательнее; Хёнджин отвечает с готовностью, но в каждом движении остаётся игривость, дерзость. — Всё ещё спектакль? — шепчет Чан, скользя ладонью вниз по его животу, останавливаясь у кромки брюк. Хёнджин дерзко улыбается, но дыхание уже сбитое.  — Разве тебе не нравится?  Чан прикусывает его губу, в глазах вспыхивает гнев, смешанный с желанием.  — Мне нравится ломать спектакли.  Чан, держа тонкую талию мужа, меняет их положение, садясь на кресло. Он тянет Хёнджина на колени, и тот без сопротивления садится сверху, обхватывая шею Чана руками. Их тела прижимаются, и тонкая ткань не скрывает жара, который вспыхивает между ними. Чан скользит губами по его шее. Его руки нетерпеливы — гладят, держат, прижимают. Хёнджин подаётся навстречу каждому прикосновению, будто жаждет ещё и ещё.  — Ты принадлежишь мне, — выдыхает Чан, и в этот момент его голос звучит как приговор.  — Так ли? — отвечает Хёнджин, но голос дрожит — то ли от издёвки, то ли от удовольствия. Он двигается сам, через одежду скользя членом по члену мужа, задавая ритм, дразня, заставляя Чана сильнее сжимать его бёдра. Но чтобы не выглядеть покорённым до конца, Хёнджин, игнорируя налившийся кровью ствол, упирается головкой в чужой лобок, стараясь не доставлять Чану слишком быстрое удовольствие. Хёнджин выгибается. Чан крепче прижимает его к себе, и весь мир сужается до этой сцены: полумрак комнаты, тепло двух тел и вкус вина, всё ещё горько-сладкий на губах. Чан даёт Хенджину ещё немного побаловаться, но в какой-то момент толкается тазом вперёд, чтобы перехватить инициативу. Вместо слов языком проводит прямую линию от ключиц до челюсти.    Их порывистые вздохи смешиваются, становится жарко. И теперь в каждом движении уже нет игры — только жадность и потребность доказать друг другу принадлежность. Чан двигается жёстко и уверенно, будто хочет стереть каждый след чужого взгляда, каждого намёка на флирт. Его руки держат Хёнджина так крепко, что тому остаётся только подчиниться — и именно это подчинение разжигает его ещё больше. Хёнджин выгибается, садится глубже на коленях мужа, и стон прорывается из груди — громкий, хриплый. Чан смотрит на него снизу вверх, глаза горят тьмой.  Руки Чана наконец спускаются ниже, избавляя Хёнджина от приятной, но в данный момент такой лишней ткани на красивых ногах. Влага пропитала даже ткань джинс на его собственных бёдрах, а запах клубники только сильнее дразнит Чана, от чего его зрачки расширяются. Как у одержимого. Миг. И Чан мгновенно прикладывает набухший член ко входу. Миг. И Чан входит в Хёнджина резким движением, не давая даже привыкнуть. — Никто, — рычит он в полумраке, — никто не смеет смотреть на тебя так, как смотрю на тебя я.  Каждое слово сопровождается толчком, от которого Хёнджин хватается за плечи мужа, ногти царапают кожу. Его тело дрожит, но он всё равно улыбается сквозь стон, будто дразнит Чана даже в этом.  — Тогда смотри сам, — выдыхает он, склоняет голову вбок. И Чан смотрит. До конца. До того момента, когда Хёнджин срывается в крик, растворяясь в ощущениях, а его собственный мир сжимается в точку — жар, сила, боль и наслаждение в одном.  Музыка всё ещё играет — нежная, спокойная — но теперь это звучит как насмешка: на фоне их дикого ритма и крика тишина мелодии кажется чужой. Чан прижимает его к себе, удерживает до последнего, пока напряжение не рвётся, оставляя обоих выжатым, но не отпускающим друг друга ни на секунду. И только когда дыхание постепенно выравнивается, Чан притягивает лицо Хёнджина, прислоняясь к уху:  — Запомни. Ты можешь играть сколько угодно. Но конец этой пьесы всегда пишу я. Он тянется к губам мужа, но в последний момент останавливается, стискивает зубы. Поцеловать мало. Ему хочется больше. Хочется поглотить. Вдохнуть его стон и выдохнуть обратно в его лёгкие. Хочется спрятать его в себе так глубоко, чтобы никто и никогда не смог дотронуться, взглянуть, даже подумать о нём. Чан скользит ладонями по его телу жадно, почти грубо, будто проверяет: всё ли здесь его. Он чувствует, как мышцы под пальцами дрожат, и эта дрожь сводит его с ума.  — Я не могу, — шепчет он хрипло, уткнувшись лбом в шею Хёнджина. — Не могу делить тебя даже взглядом. Даже с воздухом, который тебя касается.  Он прижимает его сильнее, словно пытается растворить в себе, сделать частью себя. И в этой ярости слышится не только ревность, но и отчаяние. Хёнджин замирает в его руках, а потом тихо улыбается — дерзко, как всегда, но мягче.  — Тогда не дели. Забери.  И член, который даже не вынимался из нутра Хёнджина, снова скользит вверх. Хёнджин захлёбывается чувствами, и всё равно подаётся навстречу. Потому что в этой дикости есть то, что он ждал: доказательство их любви.  Чан не целует его — Чан поглощает. Он сжимает его затылок, вдавливает глубже. Рука на шее держит жёстко, пальцы оставляют следы, а вторая ладонь сжимает бок, впиваясь в кожу сквозь ткань. Спрятать. Схватить. Никому не отдать. Эти слова читаются в каждом движении, в каждом толчке губ, в каждом вдохе между рывками. Хёнджин задыхается. Он чувствует, как Чан дрожит от этого столкновения — от боли, от любви, от невозможности отпустить. — Забери, — шепчет он, прерываясь на дыхании. — Если сможешь, забери всего. И Чан будто сходит с ума: поцелуй становится ещё глубже, яростнее, до боли. В этот момент он и правда готов растворить его, сделать своим до конца. Чан рывком отрывает его от кресла, прижимает спиной к стене. Хёнджин ахает, стон вырывается сам — не столько от боли, сколько от резкости. Но он не сопротивляется. Наоборот: руки сильнее вцепляются в плечи мужа. Поцелуи становятся хаотичными — по губам, по шее, по ключицам. Грубые, голодные. Чан будто отмечает каждую часть тела. — Ты мой, — рычит он, срывая рубашку так резко, что рукав издаёт рваный стон. — Всегда был. Всегда будешь. Его руки спускаются ниже, обхватывают бёдра, поднимают Хёнджина и прижимают ещё сильнее к стене. Хёнджин обвивает его ногами, выгибается, запрокидывает голову, позволяя Чану делать всё, что тот захочет. Хёнджин задыхается, царапает его спину, и его стоны становятся всё громче, срываются в крик. Но он не просит остановиться — наоборот, подыгрывает, доводя Чана до ещё большей ярости.  — Только… твой… — выдыхает он, когда силы почти на исходе. И эти слова окончательно ломают Чана. Он входит в него глубже, крепче, и в этом движении есть всё: ревность, страсть, любовь, отчаяние. Мир становится взрывом сверхновой, вспышкой на Солнце, разрядом тока и молнии. И когда кульминация накрывает обоих, это уже не похоже на простое удовольствие. Это похоже на слияние. На то, что Чан наконец сделал то, чего хотел: спрятал Хёнджина в себе, поглотил, сделал своим навсегда. ••• Тёплый свет солнца пробирается сквозь занавески, ложится на смятые простыни. Воздух в комнате пахнет чистым бельём, кожей и чем-то родным — тем, что всегда остаётся после ночи с Чаном.  Хёнджин просыпается первым. Голова слегка тяжёлая, тело ноет, но не от усталости — от воспоминаний. В моменте думает, что всё ему приснилось. Но стоит повернуть голову, он видит Чана рядом: тот спит, лицо расслаблено, дыхание ровное. Всё ещё держит его руку, будто даже во сне не готов отпустить. Хёнджин улыбается и тихо проводит пальцами по его щеке. В этот момент весь театр, все роли и маски — исчезают. Здесь нет зрителей, только они двое. На тумбочке рядом он замечает небольшой футляр. Открывает — внутри часы, лёгкие, серебристые, с гравировкой на внутренней стороне: «Always here». Хёнджин прикрывает рот ладонью, чтобы подавить смешок и не разбудить мужа слишком резко. Но сердце предательски сжимается — так сладко, что хочется прослезиться.  — Ты невозможный, — шепчет он, глядя на спящего Чана. И тут глаза мужа приоткрываются. Он не двигается, только чуть сильнее сжимает его пальцы.  — Ты думал, я отпущу тебя после такого выступления вчера? — голос хриплый, утренний, но в нём нет злости, только тепло. — Теперь у тебя есть напоминание. Каждый раз, когда будешь смотреть на часы, будешь помнить, что время твоё идёт только со мной.  Хёнджин смеётся, наклоняется и касается его губ лёгким поцелуем.  — Тогда я буду носить их всегда. Чтобы ты знал: я принадлежу тебе не только днём. Чан притягивает его ближе, обнимает крепко, как будто хочет растворить в себе. — Ночью, утром, всегда, — шепчет он. И в этом утре нет ни ревности, ни игры. Только тёплый свет, тихая нежность и двое, которые снова нашли друг друга.