Блудный сын

1 мая 1313 года, утренняя четверть

По древнему тракту Колхикумов на север шёл человек. Облик его во всём производил двоякое впечатление. Одни сказали бы, что ему перевалило за пятьдесят, другие не дали бы и тридцати. Он с равным успехом мог оказаться офирцем и линденцем, амальфитанцем и фарларцем – казалось, он принадлежит ко всем народам сразу, и в то же время ни к одному из них. Все, кто видели странника, согласились бы в следующем: был он высок, жилист и крепок. Лицо его, удивительно некрасивое, заросло клочковатой бородёнкой. В жидких смоляных волосах кишели вши. Судя по землистому цвету кожи, странник был изнурён тяжёлым недугом или много лет провёл в подземелье, не видя солнечного света; широкий бодрый шаг, напротив, говорил, что он здоров, полон сил и невероятно вынослив. Одет странник был в грязные истрёпанные лохмотья. Сквозь дыры в порыжевших сапогах виднелись чёрные обломанные ногти. Он брёл, опираясь на посох, с нищенской котомкой через плечо, и время от времени что-то бормотал под нос – то ли молитву, то ли считалку, то ли обрывки стихов. Бегающие карие глазки блестели от радостного предвкушения.

* * *

– Чего ты там встал, псина шелудивая? – крикнул ему пастух. – Вали отсюда! Изгой не сдвинулся с места и ничего не ответил – лишь ухмыльнулся, словно вспомнил что-то донельзя забавное. – Проваливай, нищеброд! – вновь крикнул пастух. – Смердишь на всю Паннонию! Он двинулся в сторону Изгоя – рыжебородый верзила с тяжёлой дубиной в руке. Овцы жалобно заблеяли, волкодав зарычал. – Не обижа-а-ай меня, – произнёс Изгой нарочито плаксивым голосом. – Матушка сказала, что всякому, кто обидит меня, отмстится всемеро! – Сказать, в какое место я имел твою матушку? – процедил пастух. Он замахнулся дубиной. На солнце блеснуло лезвие серпа.

* * *

С самого первого убийства Изгой не переставал удивляться тому, сколько крови может вытечь из одного человека. Когда он рассёк незадачливому грубияну артерию, алая влага жизни хлынула фонтаном, забрызгивая всё вокруг. Сердце защемило от приятной ностальгии – сколько ни убивай людей, первое убийство всегда будет особенным. Именно оно, а не первое соитие, и есть настоящая утрата целомудрия. Пастух упал, и хлынула струя Багряная и душу унесла... Волкодава он тоже зарезал – нехорошо разлучать питомца с хозяином. Неподалёку тёк ручей. Играючи взвалив пастуха на плечо, Изгой отнёс его к воде. Со сноровкой, выдававшей привычку, он раздел убитого донага, затем разделся сам. Перед встречей с возлюбленной матерью следовало привести себя в порядок и принарядиться. Окунувшись в прозрачную, как хрусталь, воду ручья, Изгой радостно зафыркал. Он старательно вымыл волосы, лицо и тело. Кровавые брызги покрывали грудь словно россыпь мелких алых цветов. Ему, как всегда, удалось оттереть все пятна, кроме крупной багровой кляксы прямо напротив сердца. Избавиться от этой отметины, от этой печати, Изгою никак не удавалось. Он выбрался на берег и ладонями зачесал влажные волосы назад. Теперь оставалось отмыть от крови пастушью одежду.

* * *

Деревня Зар лежала на полпути между Кудруле и Мирицей, среди залитых солнцем рощ и холмов. С виду эта деревня ничем не отличалась от десятков других в паннонском жудеце Брасхова, но для Изгоя она была самым важным местом в целом мире. Ты – мой приют, дарованный судьбой. Куда б ни шёл, вернусь к тебе обратно Таким, как был... Не доходя до моста через Рыбицу, Изгой свернул с тракта и отправился к самому дальнему дому на западной окраине Зара. По обеим сторонам от него тянулись бревенчатые крестьянские избы, одни – захудалые и покосившиеся, другие – добротные, с резными наличниками. Вокруг толстой безмятежной свиньи резвились неугомонные поросята, одноглазый чёрный петух важно прогуливался по улочке, словно сам великий князь. Самый дальний дом притаился в тени раскидистого вечнозелёного платана. Он выглядел маленьким и скромным, но вместе с тем – удивительно уютным, предназначенным для того, чтобы в нём жили долго и счастливо. Во дворе развешивала бельё высокая седая женщина. Волосы на её висках были по скальфельдскому обычаю заплетены в косички. На синем переднике серебряной нитью была вышита Двурогая Луна, которую в Скальфельде иначе называли Луной Благословения. Все простыни, наволочки и сорочки, развешанные на верёвках, также были искусно расшиты: изумрудные листья чередовались со стилизованными золотыми языками пламени. Вышивать она, что ни говори, была мастерица. Изгой облокотился на забор, и ограда жалобно заскрипела под его весом. – Ну здравствуй, – вкрадчиво произнёс он. Седовласая женщина обернулась. Лицо её, и без того суровое, стало мрачнее грозовой тучи. – Тебе здесь не рады, – процедила она. – Ты совсем не изменилась, – усмехнулся незваный гость. – Кто бы говорил, – проворчала женщина, не сводя с него глаз. – Зачем ты явился в Зар, душегуб? – Как всегда – навестить мою милую матушку, – ответил Изгой. – Блудный сын пришёл за материнским благословением. – Ты никогда не получишь его, – отрезала женщина. – Быть может, однажды всё же получу, – Изгой едва заметно улыбнулся. – А где наша красавица Эрментрауд? – Там, где ты до неё не доберёшься. – Доберусь, ты же знаешь. В этом мире нет безопасных мест. Женщина ничего не ответила – лишь одарила полным ненависти взглядом. С каждым годом её зрение становилось всё хуже, но неизбежная слепота не страшила её – она знала и другие способы видеть. Воцарилась могильная тишина. Даже кузнечники и птицы затихли, предчувствуя недоброе. Двое смотрели друг на друга через забор – старуха с корзиной белья и безумный убийца. Наконец Изгой вздохнул, распрямился и размял плечи. – Ладно, мне пора, – попрощался он. – Приятно было повидаться. Только в изгнании понимаешь, насколько дороги родные люди.

* * *

Миновав мост, Изгой направился на север – туда, где на вершине холма белела заброшенная часовня Всематери. Строго говоря, часовней это здание не являлось, хоть и задумывалось в таком качестве. Оно не было освящено, в нём не состоялось ни единого богослужения, зато состоялось убийство. Немногие знали, что действительно случилось в ту ночь. Подходы к часовне преграждали колючие заросли чертополоха, доходившие Изгою до пояса. Среди пурпурных корзиночек-соцветий копошились медоносные пчёлы. Вытащив серп, Изгой принялся прорубать тропинку. Ему вспомнилась далёкая юность и сбор самого первого урожая. Нелёгкий путь ведёт из бездны к свету... Добравшись до дверей, Изгой провёл по ним рукой – от солнечного света и непогоды доски покрылись тёмными и серыми пятнами, но всё ещё не сгнили. Если бы часовню освятили, вход украсили бы знаком Лучезарного Ока. Взявшись за дверные кольца, он потянул створки на себя, и с петель посыпались рыжие хлопья ржавчины. Внутри царило запустение. Половина крыши обвалилась. Пол усеивали осколки цветного стекла – все витражи в часовне были давно разбиты. Все, кроме одного. На главном витраже мастер-витрарий изобразил прекрасную юную деву, изящную и стройную, с рыжими волосами и травянисто-зелёными очами. Она взирала на Изгоя с невыносимой скорбью, и по щекам её текли голубые слёзы. Слёзы превращались в потоки, водопады, за которыми едва виднелась её фигура в изумрудных одеждах. Чело осенял золотой лучезарный нимб. На дивном витраже не было ни грязи, ни повреждений – казалось, искусник только что завершил свой шедевр. Подойдя к витражу Рыдающей Девы, Изгой пал на колени.

* * *

Вечная и Первозданная, Всевластная и Всемогущая, Всевидящая и Всеведающая, Вездесущая и Вседержавная, Светоносная и Лучезарная, Милостивая и Возлюбленная, Неумолимая и Необоримая, Спасительная и Сострадательная, Владычица Поднебесная... Всематерь. Её первые разумные творения, бессмертные енохианцы, обладали таким могуществом, что им не о чем было молиться. Один за другим угасли они от Тоски, оставив после себя громадные шестиугольные цитадели. Её вторые разумные творения, долгоживущие альвы, поддались демоническим искушениям: слуги Золотого Тельца стали алчными цвергами, слуги Бездны Наслаждений – соблазнительными нёккенами, слуги Ужаса Королей – жуткими Болотными Извергами. Лишь немногие из них сохранили верность Владычице Поднебесной... Тринадцать веков и тринадцать лет назад Всематерь сотворила людей – после чего снизошла к ним в облике Девы Сиадоны, «дабы вразумить творения Свои и наставить на путь истинный». Семнадцать заповедей было у Неё для рода людского, и первой был запрет на убийство. Не убивай человека, себе подобного, ибо этот человек – брат твой... Адриан Цезарейский предписывал изображать Деву Сиадону с чёрными волосами, «в облачениях пурпурных, белых и золотых». Витраж отступал от канона самым кардинальным образом – впрочем, главное, поистине еретическое отличие заключалось в количестве лучей, исходивших от нимба. Не семнадцать, а восемнадцать. – Я вернулся, – тихо произнёс Изгой. Он добавил ещё одно слово, совсем короткое, но расслышала его лишь Рыдающая Дева.